В развороте небес.

Этот звук стука в дверь вызвал у меня странное чувство. Чувство безысходности и страха. То далёкое, забытое ощущение, когда отец входил в мою комнату и просто молчал. Дверь оставалась открытой, были даже звуки с первого этажа: смех Кэсси и мамины шаги по холодному полу, но я казалось попал в купол, который перетащил ко мне Джеймс. Я попался в этот прозрачный тугой пузырь, куда едва могли донестись чьи-то эмоции, ощущаю или звуки в полной мере своей громкости. В такие моменты я пытался сопротивляться где-то до десяти лет, затем прекратил. Я сидел на краю кровати, опустив ступни ног на пол, чтобы лучше ощущать гравитацию и ждал. Отец всегда молчал. Он оглядывал комнату своим равнодушным взором, как будто что-то прикидывал, затем этот взор пронзал меня. Насквозь. Молчание проходило через каждый орган моего тело болезненной вибрацией и что-то сшивало, потом это вновь билось. Я знал, что скоро сшивать там будет вовсе нечего, поэтому тоже молчал. Я мечтал, чтобы меня больше не пытались сшивать после этого вновь. Это молчание обрело оттенок моей кожи и врасло куда-то выше ключицы, перекрывая воздух. Я ненавижу, когда молчат. Молчание для меня равносильно равнодушию. Тому самому равнодушию отца и моему чувству стабильной безысходности, когда он стаскивал меня за ворот кофты на пол. Дальше было всегда по-разному. Иногда он бил. Бил с разным настроением. Я знал, что даже у его мнимых шагов по дому было настроение. Иногда сильно и по прямо по рёбрам, так что синяки всё равно выступали красными кровоподтёками, иногда бил под коленки или под локти, а иногда стиксивал волосы. Иногда было совсем не больно, потому что я радовался, что на этот раз это не лицо и не моя шея. Потому что потом оставался след и Адель думала, что это засос. Это всегда было молча. Нельзя было никому говорить о том, что Я и почему меня бьют. Меня воспитывали для возглавления рода мафии Северного побережья. Жаль, что ветвь этого страшного правления только по кровной стороне мужчин. Я был единственным сыном у Джеймса, наверное его отец не оставил ему выбора. Я часто думаю, что и его тоже били. Бил моей дед. И бил также сильно. Выбивал и отбивал всё тело, превращая в доступный рациональный пластилин. Потом уже лепил из этого месива человека. Почему моя мама оказалась здесь? Я знал. Она была дочерью правящего звена у Южной мафии и чтобы попытаться примирить давно враждующие стороны, наши кланы решили слиться. Вот только в этой земле, которая была насквозь пропитана ненавистью и молчанием, ничего взрастить нельзя. Знал Я, знала мама, знал Джеймс. Но не Кэсси. Я рад, что её жизнь не будет похоже на этот траур. Мама никогда не сопротивлялась. Она знала, что он будет бить. Такой метод воспитания. Они здраво верят, что только так можно вырастить жестокого, ужасающего правителя. Которого будут бояться и почитать, уважать. Возможно, для них это так и есть. Но я не хотел. Если бы я был не единственный наследником, то меня могли просто убрать, чтобы не мешался. Но оставить при таком раскладе клан совершенно без надежды на будущее нельзя. Я понимал это и иногда мог диктовать хоть часть своих желаний. Поэтому Я всё ещё не был затворником целиком и полностью. Поэтому Я смог сбежать и делать часть того, что хочу. Но как только мой дед помрёт, мне придётся отказаться абсолютно от всего, что сейчас есть. Я думал об этом в ту минуту, когда Эндрю отпирал дверь в своей типичной спокойности. Я думал обо всей своей жизни, пока мои руки тряслись об страха. В последние годы Я потерял надежду хоть на что-то хорошее, поэтому делал всё то, что велят. Был таким, каким было нужно. Мне было плевать. А сейчас... Сейчас я смотрю на спину Эндрю. Я ненавижу когда он молчит. Ненавижу, когда ничего не говорит. Терпеть не могу, когда делает то, что хочет и думает, что ему дозволено всё. Ненавижу, когда смотрит так, будто тебя нет или вовсе насквозь, будто ты прозрачный. Ненавижу, когда он вообще не смотрит. Ненавижу, когда делает вид, что ничего не происходит, когда обвиняет, когда не подпускает. Ненавижу думать обо всём, что есть и будет рядом с ним ночью. Ненавижу хотеть был чуточку ближе, словно я могу это выбирать. Ненавижу, когда он всё таки близко и это выводит меня из себя. Ненавижу, когда мы вместе курим, потому что курить просто ужасно. Ненавижу, когда он делает всё выше сказанное так, будто ему всё можно и он царь и бог. Ненавижу чувствовать что-то колющее и тугое, горячее в животе и чувствовать стук сердца в горле и под рёбрами возню, когда он целует. Ненавижу сомневаться в том, кто я и чего хочу. Ненавижу сомневаться в своей ориентации и вообще в жизни. Но я так люблю смотреть на него. На эти белокурые волосы и чёткие черты лица. На эти длинные стальные пальцы и высокий рост. Люблю видеть его спину и то, как перекатываются мышцы под его одеждой. Люблю холод его рук и ревностные замечания по поводу чего-то. Я ощущаю, как что-то горит внутри. В том месте, где уже давно сшито и практически бьётся и рвётся от малейшего движения. Я чувствую себя сломанным, когда думаю об этом. Пустым, думая, что уже давно всё вышло и если постучать по моим костям, можно услышать характерный стук пустоты. Звук ничего. Я похож на ничего, верно? —Эндрю... —выпаливаю я. От неожиданности, парень поворачивает голову в мою сторону. —Чего? —грубит он. Сквозь его шёпот, слышу злость. Он держится за ручку двери. —Я думаю, что... —громко выдыхаю. Пытаюсь продолжать, потому что это будет жечь ещё сильнее, если смолчать. —Ты мне нравишься... —Что? —переспрашивает он, приподняв брови. Вижу влажный блеск его глаз и резко вспыхнувшую искру. Он замирает. —Думаю, ты мне нравишься. Он хочет что-то сказать, но я продолжаю шептать. —Как парень. Хотя... Подожди... Я не думаю, что... —Блять, это нужно сказать прямо сейчас? —он шепчет, но я слышу какую-то невесомую дрожь в его голосе, а руки сами собой сжимаются в кулаки. Не понимаю, но чувствую страх. —А когда ещё? У нас постоянно не те моменты! —выдыхаю я и развожу руками, сидя на краю кровати. Миллер закатывает глаза и отворачивается на звук голоса матери. —Эндрю, ты почему не открываешь? —голос развязный и пьяный. Меня передёргивает. —Пошла нахуй, пока детей не разбудила, —отзывается он. —Как ты со мной разговариваешь?! —возмущается она. —Я не дам денег на твоё бухло, катись к своему мужику. —Ты обратно захотел? Уточнять не имело сути, потому что я понял, что она угрожает ему детским домом. Я нахмурился. —Я же сказал, иди нахуй. Ещё раз я услышу твой голос, вызову опеку и Маргарет вообще забирут. —Ты не сделаешь этого. —С чего бы вдруг? Мне плевать и на тебя и на неё, усекла? Больше не было вопросов. Я услышал удаляющиеся шаги. Чем-то удрученные, они шуршали по лестнице, поскрипывая пословицами. Воцарилось молчание. Я не знал, что сказать. Эндрю просто навалился плечом к дверному косяку и затих. Я видел его по-прежнему сверкающие глаза во мраке комнаты, они были направлены прямо на меня. Руки в карманах и попытка создать спокойствие. —Есть что добавить? —поинтересовался он, надрывая по швам тишину. Я вздрогнул от резкости вопроса. —К чему? Он молчал. Я понимал о чëм он, но смелости былой уже не было. Я тоже смотрел. —Я уже сказал то, что хотел ранее. —Ты же врëшь, зачем мне это было слушать? —С чего ты взял это? Почему я всегда у тебя лгун? —Потому что ты себе врëшь. А как правило те, кто врут себе, врут и всем остальным, —заключает Миллер. У меня внутри вновь что-то подскакивает и так болезненно, что хочется прекратить это. —Странное умо заключение, но я не врал, —настаиваю я. —Слова бесполезны, Адам. Всегда. —Почему это вдруг? —Потому что слова-это лишь слова. Они не опровергают и не доказывают, их недостаточно для просьб и обещаний. Тем более, вот это всё... —он демонстративно указывает пальцем сначала на себя, потом на меня, —ничего не значит и не будет значить. Мне нечего возразить на его тираду. Он так вырос, я понимаю это. —Да? —Да. —Тогда... —начинаю я, —ничего страшного не случится, если я произнесу это вслух, верно? Он обводил меня взглядом, когда я встаю и двигаюсь к нему. Меня распирает злость. Сердце бешенно оттачивает пульс в венах. —Я думаю, что это безумно странно, учитывая все обстоятельства, возможно я это придумал, может быть это всего лишь временно и позже отпустит, возможно мой больной разум так отгораживается, но... Эндрю, я не вру. Я не знаю, как это объяснить, но ты мне нравишься, —проговариваю я и вижу, как что-то колючее сверкает в его глазах. —Не правда. —Ты сейчас серьёзно? Чëрт, я же тебе сейчас серьёзно все объяснил, что не так? —После таких объяснений люди обременяют себя обязательствами,—отвечает он. —Не хочешь возлагать ответственность? —Не хочу думать, что могу хотеть,—отвечает он. —Но ты можешь хотеть... —опровергаю я. —Не так много. —Это вовсе не много, Эндрю... —мой голос вдруг сменяется и я понял. Понял, почему так. Сложно жить так, когда всё что ты хотел, о чем мечтал у тебя всегда отбирали. Когда не берегли, не любили, не жалели, не думали о тебе. Поэтому ты не воспримаешь мои слова. Ты просто понял, что они бесполезны, когда твои мольбы просто отвергали и не воспринимали как нечто должное. —Ты не знаешь, что такое много в моё случае. Нам лучше больше не говорить об этом, —отвечает парень. Он по-прежнему смотрит на меня, но уже ледяным, доказывающим взглядом. —Нет уж, не только тебе это решать, —проговариваю я и протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча, но... Останавливаюсь на пол пути, рука само собой замирает в воздухе. Я поднимаю взгляд к Миллеру, а он смотрит на мою руку так, будто я собирался приподнести гранату. Я осознаю, что эти слова ужасны. Ужасны для того, кто не знал, что такое желать. Для того, кого подвергали чему либо без его согласия. Я почувствовал себя монстром. Тем самым монстром из его снов. Они наверняка у него и есть и будут. —Эндрю, я не то... Прости меня, я просто хотел... —ужасно хочу извиниться за своё поведение и мне страшно, что сейчас он просто выгонит. Уйдёт, убежит, ускользнет из под моих пальцев, как спасительный луч. Но вместо этого... —Поэтому ты... —выдавливает он хриплым голосом, —поэтому только тебе... Это отвечает на все выше упомянутые вопросы и заранее убирают те, которые могут возникнуть. Эндрю уже подпустил чуть ближе и я сейчас упираюсь в его голое нутро. Я могу либо навредить, либо сделать ещё хуже. Эта мысль просто обескураживает. —Эндрю, я могу... —не заканчиваю фразу, но он кивает. Кивает так часто-часто, словно маленький ребёнок, который едва понял, что такое хорошо, а что такое плохо. Глаза больше не холодные, а слегка мокрые. Не от слез, а от чего-то иного характера. Я подхожу ближе, а он всё также кивает. Я протягиваю руки к его плечам и притягиваю к себе. Эндрю судорожно впивается пальцами в мою футболку и кожу плеч. Он такой обнажённый сейчас, что трясёт нас обоих. Обнажённая часть души касается меня и под рёбрами жгёт сильнее. Я обнимаю его и притягиваю чуть ближе. Это так неловко, хотя до этого мы оба были достаточно голые, чтобы смущаться. Я упираюсь подбородком в его плечо. Мы дышим вместе, разом, будто едины в своих страхах. —Мы ничего не будем делать и это не будет что либо значит. Это не будет ничего значит, если ты не захочешь... —шепчу я. Его стальные пальцы обхватывают мою шею, а его нос уже тянет тонкую, надорваную нить по моей щеке. Это похоже на движение кистью, будто размазывает акварель по листу. Мурашки покрывают тело и я влетаю в купол ощущений и он лопается, как мыльный пузырь. Озаряет меня эмоциями. —Замолчи...—отзывается он. Его бьёт крупная дрожь и я ещё крепче обнимаю его за талию и притягиваю к себе. Пытаюсь утаить от липкого страха. —Не будь таким со мной, это убивает. Миллер уже спускается к моей шеи и тянет ту же самую нить прямо к ключицам. Я выдыхаю ужасно шумно и от того, как вздрагивает Эндрю, жар рассыпается как сахар по коже. Я дышу неровно и несуразно, мне это так не подходит. —Это не должно быть так, —хрипит он и впивается в мои предплечья пальцами. Выдыхает прямо в шею горячий воздух. —А как?—интересуюсь я, плохо понимая, что он имеет ввиду. —Ты должен был молчать, —отзывается Эндрю, возвращаясь ко мне. Его серьёзное лицо уже напротив и я растерялся. —О чëм? —Обо всём, так не должны быть. Нельзя, —обрывает он и меня опровергает в шок. Я отшатываюсь и Миллер отпускает даже не церемонясь. Делает шаг назад и меня заносит. Заносит бурей и шквалом эмоций. Теперь я ужасно злюсь, потому что он оттолкнул. После всех моих слов. Лучше бы я действительно молчал. —Ты издеваешься что ли? Я же... —тяну к нему свою руку, но он отходит. Делает ещё один шаг назад. —Тебе лучше будет уйти. Сейчас же. Я готов был провалиться сквозь землю и там же обгореть в лаве земной коры. Челюсти сами сжались от злости и кажется будто меня подожгли. Внутри окончательно треснуло то, что сшивали и резали по новой. Теперь я понял, что было бессмысленно все это. Я видел его глаза. Злые и кукольные. Снова. Хотя всего несколько секунд обнимал его. —Какого чëрта ты тогда... Блять! Эндрю, мать твою!—Я выпаливает ругательства и судорожно запустил пальцы в свои растрёпанные волосы. —Я думал, что... —Зря думал. —Что я сделал не так? Я же ведь... —Адам, просто уйди. Нет никаких "мы" или что ты там себе придумал, —спокойно отвечает Миллер. В этот момент я понял, что такое ненавидеть. Что такое, когда внутри тебя злость бьёт ключом или фонтаном, извиваясь в кровь и отравляя её. —Эндрю, я что-то не так понял? Почему ты сейчас... —Адам. Я кажется сказал уйти, —произносит словно робот. Его будто отключили от системы человечества. Я чувствую как глаза жжёт. Мне... Больно. Именно так ощущается боль. В эту секунду я понял, что это было действительно так. Я был не равнодушен. —Дрю, пожалуйста... —прошу Я, вновь пытаясь дотянуться до него. Но он вновь делает шаг назад. Подальше. Внутри всё переворачивается и я больше не хочу чувствовать себя так. Ужасно. —Всё, хватит. Проваливай и не надо больше ничего говорить. Голос стучит пульсом в веках и я жмурясь, но это не сон. Это так. Мне вдруг хочется забиться в угол и спрятаться. —Не.... Я хотел сказать, чтобы он не оставлял, потому что я ещё никогда не был так близко, чтобы заплакать. Просто упасть и плакать. Я никогда не плакал, когда бил отец и не собирался это делать, Я терпел. Но сейчас. Я хотел только плакать. Я не понял причину, не понял смысла. Я ничего не понял. Я видел гневный взгляд и злость. Злость. Ненависть. Былую, как в самом начале. Я не хотел больше уточнять, что сделал не так, почему и по какой причине. Я больше не хотел думать или мечтать. Осколки осыпались на гнилое дно и я направился к двери, Эндрю отошёл от неё, опустив взгляд. Я не обернулся, чтобы в последний раз увидеть его взгляд, я вышел. Я понял, что он прощался. Это было странно и непонятно. О чем я думал, когда ловил попутку около трассы? Ни о чем. Холодный ветер задувал мне в лицо и я громко шмыгал носом. Часы показывали два ночи. Было темно и сыро, влажно. Ночь холодным мраком окутала дорогу и среди этой густой темноты не было видно моей слезы на щеке. Я быстро стëр её рукавом. Я никогда не говорил таких слов никому. Я не говорил, что кто-то нравится, не говорил, что люблю. Я спал с ними, но по истине никогда не задумывался о их ощущениях и никогда не обнажал душу вот так. Меня впервые оттолкнули вот так. С силой. В ушах шумело. Ещё и ориентация... —Чëрт возьми! —крикнул я, пиная ближайший камень. —Какого хрена снова Я? Что Я сделал не так? Вопросы сыпались сами, Я не пытался контролировать то, что кричу.—Я, блять, позволил тебе всё! Я объяснил и терпел! Я думал, что так нужно и... —Я злился. И всхлипывал. Вытирал рукавом подступающую влагу. —Нахуй пошёл, слышишь?! —сквозь слезы проорал Я. В этот момент я осознал свою никчёмность. Снова перед глазами отец и пустая комната с куполом мыльного пузыря. Безысходность. Обречённость. Я стоял на обочине трассы и плакал. Слезы катились по щекам, как будто мне снова десять. Я плакал о потерянном, о забытом. Я плакал от обиды и ненависти, от злости и скорби. Я плакал потому что не было больше смысла думать и чего-то хотеть. Я потерял практически всё. Нет, в этот вечер Я потерял всё. После моих рыданий, около часа Я ждал хоть какую-то машину. Остановился небольшой фургон с весёлой музыкой из салона. —Тебя куда подкинуть, малый? —поинтересовался старик, то есть водитель с двумя проплешинами на висках и сединой на макушке. —В город. —Просто? —Не важно, главное в город, —кинул я и забрался на передние сидение. Света в машине не было, поэтому не было видно моих красных от слез глаз. Мы ехали медленно с включённым радио. Ехали в тишине. —А Я вот еду и думаю, кто в такое время на дороге может стоять. Гляжу, мальчик какой-то, —пытается завести разговор мужчина, но Я молчу. Гляжу вдаль на дорогу, которую слегка освещают фары. —У тебя что-то случилось? —Нет, —отмахиваюсь я, —был в баре с друзьями, все напились, отвезти некому, вот и решил сам добраться, —вру я, даже не задумываясь. —Ох, пить вредно конечно, но и путаться ночью одному тоже не очень, —поучает старик, —а я вот заплутал чуток, не местный просто... —вздыхает. —Понятно. Снова молчим. Только одинокое радио что-то шуршит на своём языке. Мне кажется, что я потерял что-то. Мир вдруг обрёл оттенок пустоты, больше нет точки опоры. —Жена у меня недавно померла... —Да? —Ага. Я вот уже третье место работы меняю, всюду одному плохо. Слова сквозят скорбью и болью. —Любили? —Любил. Ссорились мы часто и по крупному, но я так её любил, знаешь... —Адам. —Адам, —продолжает старик. —Вот живёшь с человеком двадцать лет и думаешь потом, как же надоел, а теряешь... —он замолкает и вздыхает, —будто и в жизни больше не смысла. Внутри что-то ëкает и Я шмыгаю носом. —Любовь. Никогда не знаешь чего от неё ожидать. —Сынок, в этом и прелесть. Любить и не бояться, что что-то не так пойдёт. Не важно кого любишь, какая у неё или в него кожа или глаза... Главное же... —он стучит по груди, —что вот тут, Адам, бурлит и кипит... Поэтому не страшно любить. Даже если потом вот так. —Наверное, вы правы...—отзываюсь Я. —Не бойся любить. Не запрещай себе чувствовать, пока ещё можешь. Радио больше не поёт, а бормочет. На 35 шоссе произошла авария. Трое погибших. —Ужас какой... —шепчет старик и добавляет звук, —рядом же совсем... Трое жертв. Двое опознаны. Кэсси Клиренс и... Луи... Скоро уточним фамилию... Внутри что-то замирает и вышибает. Старик что-то бормочет себе под нос, а мне выбросило из тела. Я не слышу звуков и не чувствую эмоций. В тот вечер Я потерял троих. В тот мерзкий вечер двое одиноких людей плакали. Двое парней, находясь в разных точках городка плакали. Один плакал, потому что потерял аж троих людей в своей жизни. Сестру, друга детства и... Ещё одного близкого человека. Другой плакала потому что был вынужден оттолкнуть единственного, кто был близок. Того, к кому он чувствовал что-то кроме ненависти и всего прочего. Того, кто ощущал к нему хоть что-то, а не привычное отвращение. Парень кутался в плед, дрожа и глотая тёплые, солёные реки. Его рука каждый раз зависала над лезвием, а потом вновь бессильно падала. Кто же знал, что единственный, кому он сможет подарить душу, окажется наследником крупной кампании мафиози... И... Заклятым кругом его кампании. Врагом его наследия. Можно ли было делать выбор между этим? Другой ехал в другом направлении и тоже плакал. Глотал слезы ненависти и скорби, вины. Потерял надежду и смысл. Потерял всё. Ночь сгущалась, но мрак должен был отступить утром. Потому что утро всё равно придёт. Обязательно. Оно должны сменить эту боль и дать шанс на жизнь двум обречённым душам. Дать им шанс отыскать друг друга.