В развороте небес.

Холодный утренний ветер. Конец мая. На мне тёмный смокинг и я стою около надгробной плиты. Кэсси Клиренс 12.06.2005г-29.05.2020г. Любимая дочь, сестра и подруга. Упокой твою душу Господь. Думаю, если зачитать в слух, будет легче. Пытаюсь пошевелить губами, но не получается. Я как будто лешил себя последнего воздуха в лёгких. Рядом другая надгробная плита. Луи Флэринс 14.02.2000г-29.05.2020г Любимый сын, внук и друг. Мы будем помнить тебя всегда. Мы всегда были вместе. Наверное, этот год показал, что стоит лучше заботиться о тех, кого ты любишь. Я засунул руки в карманы поглубже, чтобы скрыться от ледяного потока. Скоро лето, а такое ощущение, будто поздняя осень. Я поднимаю голову к небу. Облака неспешно и тягуче тянутся по небу, обволакивая в светлую занавесу солнце. Теперь даже свет не дотянется к моей душе и сердцу, не вцепиться острыми зубами в кожу и не оставит следов. То что сшивали, больше нельзя сшить. Похороны закончились и свежие могилы словно тянут руки ко мне, выкрикивая в тесной и гулкой тишине сквозь душный аромат цветов и венков, сквозь всхлипы сюда пришедших, сквозь щелчки камер и гула ветра сквозь едва распустившуюся листву. Выкрикивают, что это всё ложь. Это неправда. Не могли они умереть. Ведь не могли же? Опускаю голову вниз, направляя взгляд чуть дальше, сквозь свои светлые кудри вижу ещё одну могилу. Тоже едва-едва сделанную. Лилит Кембер. 06.05.2001г.-06.06.2018г. Мы будем скучать вечно, милая. Покойся с миром. Три родных человека. Их образы впечатались едкой меткой в голову и мысли. Чуть поодаль стоят люди. Переговариваются, кто-то наигранно всхлипывает, вещая что-то на камеру. Операторы молча кивают очередным подружкам Кэсси и смахивают слезы. Это мне осточертело. Хочется быть одному. Эби, Джаред, Никки, Фрэнки, тренер. Они все здесь, но вроде бы и не здесь. Дальше остальных, как напоминание того, что я больше не часть мира моего отца. Джеймс пытается создать видимость семейных уз. Приобнимает плачущую маму за плечи и тоже что-то говорит в микрофон, который держит корреспондент. Я может быть и поверил, если бы все они не были приглашены для этого. Может быть. Мать Луи сидит на скамье около могилы, а я стою. Мы молчим, нам точно не о чем говорить. Но я вижу её хрупкие плечи, то как они трясутся под гнётом холодного ветра и слышу едва слышные всхлипы. Вижу, как она усердно прячит слезы под прядями волос. Сильная женщина. Сильная и одинокая ради своего сына. Жила и хотела жить ради него. Теперь его нет. Мне не понять до конца материнского горя и едкого привкуса одиночества. Не мне, не ей больше не чувствовать полного смысла этой жизни. Я стягиваю чёрный пиджак с плеч и трясущимися руками накрываю тонкие плечи Дафны. Она вздрагивает и я вновь слышу то, как она плачет. Слегка сжимаю её плечи руками. —Всё будет хорошо, —выдавливаю я, сам не веря своим словам. Она находит мою перебинтованную руку и в ответ сжимает мои пальцы своими костлявыми. Меня пронизывает зыбкий страх. Я стою в одной чёрной рубашке, но дрожу не от холода вовсе. —Они не мучались, —тянет она своим севшим голосом, —врачи сказали, они не мучались, Адам... Говорит так, словно сама себя убеждает. Убеждает в том, что наверняка не так. Что чувствуют люди в ту секунду, когда осознают неизбежность конца? Я не знаю, но уверен, что даже тогда Кэсси улыбалась. Но уже не мне. Она улыбалась в лицо смерти. Я знаю, что это так, поэтому не плачу. —Да, всё так... —тихо подтверждаю я. Она всхлипывает ещё сильнее. —Ну, перестаньте. Лучше скажите, вы поедете к своим родственникам или останетесь тут? —Я останусь. Тут работа и... —она не заканчивает, но я понимаю, что у меня теперь аж на две причины больше, чтобы посещать это место чаще. —Мне жаль, Дафна. Я не хотел делать из этого целую публичную драму. Простите, —выдаю я, зная, что лучше извиниться. Мы не знаем при каких обстоятельствах они вместе оказались машине, но я предполагаю. Теперь об их чувствах к друг другу можно было не молчать, потому что их больше нет. Их больше нет. —Адам, милый мой... Ты ни в чем не виноват. Тебе не за что извиняться. Чувствую как огромный ком подступают к горлу и тело сжимается. Я никому не позволял меня жалеть эти пять дней. Никому. Я не подпускал к себе никого, не с кем не говорил. Все молчат, но всем жутко интересно, что произошло. По какой причине Эндрю уехал из города в тот же вечер и не вернулся даже на похороны, хотя бы из чувства сожаления или долга. Он не приехал даже на похороны моей сестры и моего лучшего друга. Я вообще не должен думать о том, где он, потому что он урод. Аморальная сволочь. Потому что те, кто близки не убегают от первых проблем на тысячи километров, не выключают телефон и абсолютно точно не оставляет друзей один на один с горем. Никогда. Не кидают команду на первых соревнованиях в сезонах. Друзья так не поступают. —Спасибо. Мне легче. —Почему ты молчишь, дорогой? Поговори с кем-то, скажи как тебе не просто. Это ужасно, Адам. Нужно не оставлять это в себе, —поучает женщина. Я слегка трясу её за плечи, оставляя пиджак на месте. —Мне так проще. —Милый... —Я в порядке. И ухожу. Отхожу от лавочки на несколько метров и чувствую её взгляд на своей спине. Он прожигает своей жалостью и состраданием насквозь. Навстречу практически бежит Адель. В чёрном платье с высокой горловиной она выглядит безупречно. —Адам! —вспыхивает она, —Дам! Одно ловкое движение и она обнимает меня за плечи, повисая на моей шее на виду у кучи человек и камер. Громко дышит и плачет. Я не придерживаю её за талию или плечи. Не обнимаю. Не отвечаю. Молчу. Я не подвижен и просто отстранённо холоден ко всему. Жизнь перестала гореть множеством ярких красок и гудеть от миллионов звуков разного характера. Мир стал угасать, а звуки стали тише. Я больше не боюсь общественного мнения и мнимых сцен любви. Отстраняюсь, давая себе возможность вдохнуть. Лицо Адель заплаканное и испуганное. Я отхожу на пару шагов назад. Руки снова к карманах. —Дам, что...—начинает она, но я тут же вскидываю правую руку в холодном жесте и просьбе замолчать. —Не здесь и не сейчас, —тяжело констатирую я и смотрю на неё без интереса. Девушка практически шарахается от моего ледяного тона. Я сам пугаюсь того, что способен на такое. И вновь мир гаснет в тишине. Я отхожу от неё, покидая. Она не бежит за мной и Я не оборачиваюсь. Не успеваю даже пары метров пройти, как меня настигает очередной агент из СМИ. Я пытаюсь обойти его, но не выходит. Меня уже облепили три камеры. —Адам, не могли бы вы описать...—начинает мужчина средних лет, поднося свой микрофон мне к лицу. Я вытягиваю руку и убираю аппаратуру подальше от своего рта. —Я не собираюсь комментировать, —выдаю Я, но меня всё равно не отпускают, утаскивают в пучину этого отчаянного безумия. —Адам, пожалуйста, ответьте на пару вопросов. —Я же сказал. Я ничего не собираюсь говорить, —настаиваю я. Но люди похоже не понимают отказов. Вижу как вокруг собирается толпа остальных гостей. Обступают со всех сторон так, словно это какой-то увеселительный бал маскарад, а в центре внимания я. Внутри разрежается пропасть из злобы. —Мы просим всего лишь пару минут вашего внимания! —говорит оператор, —это так сложно? —Это вам так сложно заткнуться и просто перестать делать из этого очередное шоу для каналов? Толпа вдруг затихает, давая мнимое соглашение на мой протест. Вернее, на желание его услышать. —Скажите, что с вашими руками, Адам? Вы, кажется, музыкант? Откуда такие травмы? Как это скажится на дальнейшем вашем развитии в данной сфере? Эти вопросы сыпятся и я уже не различаю кто их задаёт. Пусть то будет голос мужчины или женщины, я точно не смогу различить. Мир снова застыл и я вместе с ним, все словно в замедленной съёмке. Нет сил больше сопротивляться или что-то доказывать. Я молчу. Снова. —Да отвалите вы от него! Разве не видете, что он не может отвечать на ваш бред? —крепкая хватка за плечо выводит меня из оцепенения данной ситуации. —Он ясно дал понять, что не будет комментировать! Это Никки. Парень просто бушует. Он переговаривается с представителями СМИ, а они снимают. Снимают моё бездействие и растерянность. Я не дышу. —Ты в порядке? —спрашивает Эби, когда отводит меня из сгустков толпы ближе к выходу с кладбища. —Мне показалось у тебя какая-то фобия камер. Девушка с яркими волосами и в длинной чёрной юбке, в милой тёмной блузке, бережно держит мою перебинтованную руку и дрожит от холода. Дрожат от ветра пряди её коротких волос и худенькие плечи. Вспоминаю, как увидел её выдержку к бегу и думаю, что завидую ей. Завидую тому, что даже при таком телосложении она не ломается. А я сломался. —Всё хорошо, —говорю я, пытаясь улыбнуться. Девушка расстерянно поджимает губы и тянется своей худой и изящной кистью руки в сетчатой перчатке к моему лицу. Я не отстраняюсь и позволяю ей положить ладонь на щеку. —Адам... Мне жаль, —выдаёт она. Только вот это последнее, что я хочу слышать в данную секунду. Я хочу слышать извинения человека за то, что оставил меня одного. За то, что сделал так больно, словно мне и так было мало всего. Я перехватываю её запястье лёгким движением, боясь сделать больно. —Эбигейл, со мной все нормально. Я знал, что придётся отвечать на эти вопросы, я всё понимаю. Но она не верит, я вижу это по её цепкому и тёплому взгляду. Он такой искренний и нежный. Это не холод голубых стеклянных глаз, это тёплый бриз у океана, это теплый летний вечер после зноя. Это всё, что касается тепла. Но оно мне нужно вовсе не от неё. —Если хочешь поговорить, —начинает девушка, я чувствую едва уловимое поглаживание по скуле, —Я рядом, Дам. Дам. Что-то внутри вскипело. Сам не понял от чего. —Я ценю это. —Мы можем поговорить... После всего? —Да. Думаю да. И Я сбрасываю её ладонь с лица, чтобы уйти. Но Никки меня опережает, схватив за плечо. —Ты как, чувак? —интересуется он, —популярность всегда такая назойливая или лишь в определённых случаях? —Всегда, —отвечаю Я без особого интереса. Никки улавливает моё настроение и отпускает плечо. —Адам, мне сильно жаль. Я не думаю, что... —Всем жаль, —отрывисто отвечаю я. —Если я могу, мы может что-то сделать, то... Я вдруг вспоминаю нашу комнату, наполненную вечной музыкой и приятными ароматами различной еды, нотки овсяного геля для душа и едкого пива. Я вдруг понимаю, как хочу назад. Домой. Но это всё равно не тот дом, куда бы я хотел. Потому что мой дом, это не здание и даже не место. —Никки, я очень благодарен вам за поддержку, но нет. Просто оставьте меня одного. И я снова ухожу. Хочу спрятаться от всех этих взглядов, которые действительно прожигают. Не думаю, что могу защитить кожу от ожогов после. Снова смотрю в сторону мамы и отца. Джеймс снова с кем-то говорит по телефону, активно жестикулируя, я понимаю, что он злится. Решаю, что если не поговорю с мамой, выйдет действительно очень жестоко. Спешно обхожу несколько компаний людей и встаю рядом с самой родной женщиной. —Что с твоими пальцами, золотко? —интересуется она даже не оборачиваясь в мою сторону. По-прежнему глядит вперёд, не моргая. Внутри всё сжимается и я понимаю, что никогда не умел врать, тем более ей. —Всё нормально,—я блокирую свою праведную сторону, пытаясь тоже быть поддержкой для нее, —мелочи. —Сломанные пальцы на обоих руках мелочи, Адам? —Наконец-то она смотрит на меня. Этот мучительный, оторванный горем потери ребёнка взгляд, просто въедается в кожу, как запах мятных сигарет. —Мам, я... —Я обещала, что когда-нибудь он перейдёт границу и я уничтожу всю его поганую семью... —Мама! —останавливаю я, —давай не здесь. —Ты поэтому решил не общаться с нами? Когда это, черт возьми, произошло? —я даже не успеваю рот открыть, а она сама находит ответ, —специально в отпуск нас отправил, урод... —Я ничего не буду говорить... —И не нужно. Угрожал, да? —Я же сказал... —Да плевать Я хотела, Адам! Что теперь нас останавливает? —шепчет она, впиваясь своими пальцами в моё предплечье. —То что я по-прежнему всё тот же наследник. Даже если вы разойдётесь, их главы рано или поздно найдут меня. Я был под прицелом ещё до своего рождения ещё в тот день, когда ты узнала, что у тебя сын будет. Я должен объяснять, чем тебе обернётся не согласие с правилами? Она молчит. Поджимает губы. —Ну вот. Поэтому, дайте мне закончить этот сезон и Я вернусь обратно. —Я не могу позволить тебе это. Я вижу слезы в её больных красных глазах. Сердце сжимается от жалости к ней. Сколько эта несчастная женщина должна ещё потерять? —Мам... Мы всегда знали, что будет так, почему же ты сейчас так рьяно протестуешь? —Потому что... Она замолкает. Я не могу прочесть по ее выражению лица что-то, но точно могу сказать, что она скрывает определенную информацию. —Почему же? Молчит и отворачивается. —Тебе есть что скрывать? Хотя, подожди. Тебе всегда было, что скрывать, —констатирую я. —Когда придёт время, Адам. Уходит. Я смотрю ей в след и не понимаю, что не так и что вообще происходит. Почему она вдруг так озлобленна? Нет, я понимаю, но частично. Она потеряла дочь. Сейчас включился определённо какой-то иной режим. —Мам! —кричу Я в толпу, но она даже не оборачивается. Внутри что-то щиплет от обиды. От обычной детской обиды. Сколько должно пройти времени, чтобы хоть что-то пришло в норму и не болело настолько сильно? Я по-прежнему смотрю в толпу и не ощущаю себя. Как будто бы Я смотрю какой-то странный фильм с весьма уклончивой концовкой от реальных обстоятельств. Я пытаюсь взбодриться, но мое тело вдруг перестало собой управлять на столько осознанно. Ощущение, будто стеклянным куполом огородили, сделали стенку между душой и плотью. Понимаю, что это чувство меня не покидает. Не покидает уже долгое время... А лес всë также шумит листвой, И я мёртвый в этой гуще стою, Хочу дотронуться до ветки, Но она в сердце бьёт слишком метко. В итоге один я стою в тишине, Озлобленный болью, И горестью дел. Спустя три недели... —Огоооо! —гулко и одобрительно восклицает толпа, я вновь задерживаю дыхание и закрываю глаза. Оп, во мне ещё три стопки текилы. Я поднимаю глаза на ребят. Они все безудержно пьяны и я в том числе, даже более всех остальных. Если бы было иначе, пил бы я уже десятую по счету порцию? Разноцветные рюмки с крепкой жидкостью так и манят к себе. Я тянусь за следующей. Ощущение, что это не я до сих пор меня не покинуло. Я не знаю, сколько точно прошло времени, но мой вечерний график всегда заканчивается где-то ближе к пяти утра, когда все люди уже пьяны настолько сильно, что с трудом могут вспомнить, что было и с кем они вообще пили. Что касается тренировок, так я их усердно посещаю каждый день с того момента, когда с меня сняли гипсы и фиксаторы. Неважно настолько сильно я болею или пьян, я все равно ползу на стадион, чтобы бегать. Что касается отношения остальных? Я не помню или даже не знаю, возможно и не замечаю. Замечания мне не делают, значит все пучком. —Эээ, Дейв! Ты только что официально проспорил свои деньги, —выдаю я, пока мой язык настойчиво сопротивляется с речью и мозгом. Топла одобрительно улюлюкает. —Ох, черт, Адам! Боюсь я так пьян, что даже не помню куда дел свой кошелёк! —обороняется парень в чёрной толстовке. Он приближается ко мне и кладёт ладонь на плечо. Я уверено её смахиваю и запрыгивают прямо на стол, рядом с оставшимися стопками. Голова кружится, но я поймал равновесие, когда Бэлли крепко схватила меня за коленку, чтобы удержать. Её красная мини юбка слегка задралась вверх, оголяя ноги, но девушку это совершенно не парит. —Да ладно? Тогда думаю, ты можешь как-то иначе закрыть свой долг... —я говорю это так небрежно и развязно, что думаю он точно понял это не в той форме в которой следовало. Музыка долбит в уши так сильно, что приходится кричать. Неоновый отлив на мокрой от пота коже, отражается и ослепляет. Толпа безудержна, и кажется, это мало кого интересует. На часах три ночи. Я пялюсь на темноволосого парня. Он едко улыбается. Секунда, он уже стоит около меня, опустив руки прямо на мои бёдра. Я не вздрагиваю, потому что все равно плохо ощущаю всë происходящее в должных красках, мир довно загустел в них. До тела с запозданием доходит то, как Дейв впивается в мою шею быстрым и энергичным поцелуем. Я ни как не реагирую, точно также как и вся толпень. Мне вдруг становится очень душно и я отодвигаюсь чуть дальше. Но Дейв похоже сдаваться не собирается и просто силой удерживает меня за бёдра, намертво вдавливая в твёрдую поверхность стола. —Не хмурься, чертëнок, ты же весь вечер так и напрашиваешься... —шепчет он на ухо, хотя нет, кричит. Музыка такая же громкая как и раньше. Я пытаюсь отодвинуть его руки от себя, когда они пробираются под мокрую оливковую футболку, но движения очень слабые, поэтому не оказывают совершенно никакого влияния. —На что же? —интересуюсь я, когда он отрывается от моей липкой кожи. От парня несёт дешëвым пивом в перемешку с травой. Кажется, кого-то штырит. —На то, чтобы тебя трахнули, —не удерживается он от этих слов. Точно также как и я не удерживаюсь от того, чтобы не выдернуть свою руку из его цепкой хватки. Но вместо того, чтобы вдруг отказаться или же нагрубить, я просто тянусь за еще одной ближайшей рюмкой и тут же вливаю её содержимое в себя. Дейву плевать. Он целует. Но в моей голове начинают прыгать мысли взад и вперёд с осознанием. Искры вспыхивают, когда я неожиданно вижу перед собой битое стекло в голубых глазах. Вспоминаю мягкие и настойчивые прикосновения к своей кожи и это чувство спокойствия рядом с ним. Чувство безопасности. Хочу домой. Очень хочу домой. Выпиваю залпом ещё одну стопку. Мир кружится прямо как на американских горках. —Так нормально? —в памяти слышится отдалённый отблеск голоса, такого знакомого и приятного. —Поэтому ты... Поэтому только тебе... Меня ударяет молниеносно. Хочется сразу же отпрянуть и уйти куда-то от этого человека. Сползти по столу или стечь, как пролитая текила. Толпа что-то кричит, наверное слова песни, а я пытаюсь убрать руки парня со своего тела. —Да не ломайся ты! Адам!—сумбурно выдаёт он, но мне плевать. Я все равно вырываюсь. —Отцепись же... —Кажется, пол часа назад ты был сравнительно не против... Что не так сейчас? —интересуется он, я чувствую мысленное давление. —Ты не он... —шепчу я и тут же обрываю себя, —просто отвали ! —Кто не я? —Не твоё дело, просто уйди, —прошу я, уже полностью обессиленно. Хочу домой. Хочу плакать. Я хочу спать. Я очень устал. Хочу не помнить. Хочу забыть. Хочу, чтобы меня отпустили. Я боюсь. Слова застревают в горле. Тугой ком встаёт где-то в шее и я не могу ничего сказать. Я не могу даже дышать. Дейву все равно. Он уже стягивает с меня футболку, обжигая своими липкими и грязными руками. Я чувствую, насколько я грязный. За всё это ушедшее время я ощущал лишь грязь и мерзость, а сейчас она относится конкретно ко мне. Я осознал, что могу ощущать хоть что-то. Но я грязный. Могу ли я теперь думать о чём-то другом? Я такой противный... —Какого хрена, ублюдок! —орёт кто-то так отдаленно, но похоже эффективно. Парень тут же отшатывается от меня, а я пытаюсь вдохнуть. Но не могу. Лёгкие будто сдавило. —Ты разве не видешь, что он против?! Ты, блять, на каком основании лезишь к нему?! Слышу Никки. Внутренний настрой становится лучше, но я по-прежнему задыхаюсь. —А ты почему лезишь не в своё дело? —возмущается Дейв. Врубается свет. Теперь я ещё и ослеп, потому что веки просто горят от яркости мнимого экрана. Я чувствую свет, ожоги по всему телу, грязь и то, что не могу дышать. —Во-первых, это моя комната, во-вторых, это комплекс общежития спортсменов и тут есть режим, в третьих, я могу вызвать охрану, если вы сейчас же не свалите отсюда! —обратился он ко всем и сразу. Музыка сразу же куда-то пропала. Толпа людей начала расходиться. —В четвёртых, ты блять, ебанный урод, чуть только что не подверг человека износилованию! —Никки в бешенстве. В своих пижамных шортах в клетку он выглядит слишком угрожающе. —Он был не против! —возражает парень. Никки хохотнув, тычет пальцем в мою сторону. —Серьёзно? Ты видешь, что он просто в стельку пьяный?! Да если бы он был даже "за", ты бы и не понял, ублюдок. Вали нахуй, пока я правоохранительные органы не подключил, а ты должен понимать, что я могу... Медийная личность и всё такое... Никки потерает подбородок, а Дейв без возражений уже идёт к выходу. Когда дверь хлопает об косяк, парень тут подбегает ко мне. —Адам, ты как? Можешь говорить? Он обхватывает меня за плечи, Я по-прежнему хочу вдохнуть или же заговорить. Я отрицательно качаю голову, очень нервно выходит. —Черт! —ругается парень, —этот придурок успел тебе что-то сделать? Я опять качаю головой. —Так... Давай дышать вместе, окей? Я киваю. Пытаюсь дышать с ним. —Делай глубокий вдох, вот... Как Я... Очень хорошо, —он показывает как, —ещё один. Я следаю его словам, но мир всё также подрагивает. Чувствую себя очень ужасно, тошнит. Беспомощность просто выводит из состояние непонимания. —Я тут, тебе никто не угрожает, дыши... И я дышу. Я могу дышать. Судорожно вдыхаю воздух полный ужасных запахов. Никки помогает мне спуститься со стола и тащит в ванную. Минута, я уже блюю, сидя на коленях около унитаза. И плачу. Слезы сами текут, а Никки периодически падает мне воду в стакане, который я каждый раз пытаюсь обхватить пальцами. Они плохо разработаны после гипсов. —Адам, всё нормально, —говорит парень, —ты тут в безопасности, —Давай, тащи свою задницу в душ. Через пару минут он включает холодную воду, Я сижу под её струями прямо в одежде. Никки приземляется прямо на стиральную машину. —Ну вот, что с тобой происходит? Прошло уже три недели, пора бы уже начать что-то делать. Например, тебе нужно пальцы разминать, чтобы играть, а ты... —он вздыхает, —как будто без тебя проблем мало. —Каких проблем? —спрашиваю я. —А то ты не знаешь. Эндрю как обычно, испарился где-то. Не известно, где этого придурка таскает. Внутри что-то вздрагивает и я отвожу взгляд. —Ты когда пить заканчивать собираешься? Я уже хочу в своей комнате ночевать! —возмущается он. —Прости меня... —отвечаю Я. —За что? —За вот это всё. —Адам, Я всё понимаю, потерять близких людей просто ужасно, но нужно сейчас взять себя в руки, учёба тоже ещё существует, твой больничный закончился три дня назад. —Я знаю. —Есть ещё какая-то проблема, верно? —спрашивает он, Я поднимаю взгляд. В позе лотоса он уверено поглядывает на меня, —дело ещё и в... —Больше ни в чем, мне просто тяжело... адаптироваться. —Нет уж, знаю я. Дело в... девушке? От вопроса меня вдруг воротит и я вновь наклоняюсь вниз из-за рвотного позыва. —Нет, —шепчу я. —Хм-м-м... Значит я был прав, Эби будет должна мне сотку. —В чем ты был прав? —В том, что дело далеко не в девушке, а в... парне. Я могу даже сказать в каком конкретно! —лукаво улыбаясь, тянет он. Я пронзаю его самым независимым взглядом, на какой только способен в пьяном состоянии. —Какой же бред... Замолчи. —Действительно? Хочешь сказать, что ты с Эндрю не ругался и теперь он хуй знает где не из-за тебя? —Я не ругался с ним, понятие не имею где он. —Ну-ну. —Без "ну-ну"! —Никки, я серьёзно! Почему это я вдруг виноват в этом? Неужели он сам не взрослый человек?! —Ой, ну всё! Не заводись ты так, —прервал он мою тираду, —не лезу даже больше! Вылазь давай, пьяница, завтра тренировка, заебал уже тусовки у нас в комнате закатывать. Я проигнорировал это. На дрожащих ногах встал, схватив полотенце, вышел из ванны. Никки последовал за мной, спешно читая нотацию. —Решил тут место попойки устроить который день в комнате всяким дерьмом воняет. Я стягиваю мокрые вещи, сбрасывая их на пол. Пока парень что-то ещё недовольно бурчит, я одеваюсь. Распахиваю настежь окно, пытаюсь в груде различных банок отрыть хоть одну пачку сигарет. Руки дрожат и пальцы тоже, думаю развилась нехилая зависимость. С грохотом сбрасываю жестянки под ноги, копаясь на столе. —Че ты делаешь? —интересуется парень, подходя ближе. Я недовольно цокаю и пытаюсь унять дрожь во всём теле. —Сигареты ищу, —выдаю я досадно недобрым тоном, что заставляет Никки сбавить обороты. —С какого момента ты начал курить, Адам? —Тебя не касается. Я сбрасываю очередную стеклянную бутылку и она бьётся на мелкие цветные осколки, я не обращая особого внимания, встал прямо на них и продолжаю поиски. —Блять, ты полегче! —обеспокоено возносит Никки, обхватывая моё плечо. Оттягивает меня назад. —Отъебись! —Да ты прямо на стёклах стоишь, придурок! —выкрикивает он, —отойди, щас найдём. Я отхожу чуть далее, но всё равно судорожно пытаюсь доделать это сам. —Если не найдём, я сдохну прямо тут! —взвинченно диктую я, Никки лишь на секунду задерживает на мне свой обеспокоенный взор. —Уверен, что сигареты курил? Ломка как после наркоты. —Да пошёл ты! Просто найди их, мать твою... —прошу я, запихивая трясущиеся пальцы в карманы шорт. —С матерью полегче, тем более Я уже нашёл. Он притягивает мне пачку мятных сигарет. Я молниеносно выхватил их и сразу же кинулся к окну. Несколько секунд мучений с зажигалкой и я уже делаю первую глубокую затяжку. Это похоже на что-то невероятное. Голова вдруг перестаёт быть налитой свинцом и тело расслабляется. Я судорожно выдыхаю едкий дым. —Ты уверен, что всё нормально? —его голос разрезает тишину и я понимаю, что забыл о том, что он всё ещё тут. —Абсолютно, —мой ледяной спокойный тон вдруг оставляет след на пепельнице. Я выдыхаю еще. —Ты сам не свой после всего этого... —Просто отъебись. —Ты помнишь, что можешь поговорить с нами? Со мной, Адам. Всегда. Мы все можем, тренер сказал... —Срал я на то, что он там пиздел вам, окей? Просто завались и ложись спать, ты же хотел, —выдаю я. Кажется его это задело, возможно за живое, но не меня точно. Единственное, что я так хотел: просто курить. Теперь голова не болит и это замечательно. —Адам, я думаю, это больше ни в какие ворота не лезит, —сказал Никки. —И что? Что дальше? —Предложу отправить тебя к психотерапевту, может там помогут, потому что то, что делаем мы просто бесполезно. —И что же вы делаете? —злость разрослась по телу холодной струйкой воды, —Пытаетесь поговорить и всё? Да вы даже половины, чëрт возьми, не знаете! —Тогда расскажи нам! Хватит прятаться, лучше не станет. —Уже рассказал один раз, больше не стану, достаточно. —Мы изначально предупреждали о его опасности, Дам. Он психологически нездоров и у вас всё равно бы не вышло нормальное общение. —Возможно ты и прав, —вырвалось у меня. Я сделал ещё одну глубокую затяжку, ощущая кожей удаляющиеся шаги Никки. Судорожно сжимал пальцами сигарету, пытаясь не злиться так сильно. Выходило плохо. Я пнул ногой ближайший столик с мусором, он упал на пол с громким лязгом. А дальше просто тишина. И я подумал, что если бы во мне действительно всегда была лишь тишина, было бы гораздо проще, чем сейчас.