Дымка

Она, кажется, и не рождалась вовсе - просто однажды открыла глаза и поняла, что она куда-то идёт по улице, что она достаёт прохожим от силы до пояса, что она не знает своего имени, и что она умирает от голода. За воровством яблок с прилавка её и поймали, а после карусели из вопросов и людей она как-то оказалась перед железными воротами. Над их прутьями аркой тянулись ржавеющие буквы. Буквы складывались в слова; слова сообщали о том, что ворота ведут в некий приют Вула, а рука на её плече - что дорога ей - только вперёд. Она не помнила лиц тех, кто её туда привёл, не помнила, что им сказала. Результат остался один: строгая женщина за письменным столом спросила, как её зовут. Она растерянно промолчала, и в документы вписали имя: "Клэренс Смит". Только позже она поняла, что имя - мужское. Она догадалась, что её приняли за мальчика из-за одежды и коротких волос, едва достигающих ушей, лишь через несколько дней - когда их повели мыться. Первые пару недель для неё растворились в тумане - на вопросы она едва отвечала и почти не осознавала, что происходит вокруг. Крики воспитательницы, узнавшей об ошибке - "обмане" - , почти не отложились в памяти. Единственное, что она запомнила из того эпизода - это то, как в какой-то момент она резко захотела, чтобы все это прекратилось: и этот пронзительный голос, и бесконечные угрозы наказаний, и взгляды мальчишек-соприютников, липнущие к ней. Чувство набирало обороты с каждым новым словом, с каждым новым звуком, бьющим в виски все сильнее, сильнее, сильнее. Раздражение, едва заметно щекотавшее где-то в затылке постепенно охватило все её маленькое и тонкое тело: по всей коже от головы разошёлся горячий, яростный зуд, и, кажется, даже кости загудели изнутри. Она резко выдохнула - и все прекратилось. По коже пробежали мурашки. Казалось, она выдохнула - и вместе с воздухом выдула из комнаты весь жар. Их всех поглотила абсолютная тишина, а потом воспитательница отвернулась от неё, словно забыв, а дети, если и смотрели в её сторону, то только скользили по ней взглядом. Никаких наказаний не последовало, имя в документах так и оставили, забыв или махнув рукой, и переселять в комнату к девочке тоже не стали, хотя и должны были. Только звать стали Кларой - в тех редких случаях, когда её кто-то звал. Её не замечали, а если и замечали, то сторонились. И взрослые, и дети - может, считали странной за отрешенность, может, так сказалась та сцена с воспитательницей. Её это устраивало; или, если быть точнее, ей было абсолютно все равно. Так она и стала делить маленькую комнатушку на двоих с мальчиком по имени Том. -- В начале она не знала, как его зовут - едва замечала его в белой дымке, застилавшей глаза. С течением времени детали его образа нехотя попадали в её поле зрения, накладываясь друг на друга, пока, наконец, она не услышала во время обеда имя - Том -, не заметила движение краем глаза, не повернула голову, и впервые не увидела его целиком. Мальчик по имени Том, был сжат, как пружина. Он о чем-то разговаривал с миссис Хоуп. Носки её туфель, выглядывающие из-под длинной юбки, были направлены в сторону от него, словно ей не терпелось окончить разговор. Ее руки, лежащие на переднике ритмично сжимались и разжимались, словно она успокаивала себя. Сам Том расслабил ладони, держа их на виду, но его плечи неотвратимо подбирались к ушам, создавая складки на спине приютской формы. Разговор скоро закончился и миссис Хоуп отошла, но мальчик провожал её взглядом, пока высокая фигура, обхваченная строгим черным, не скрылась за дверью. Он смотрел на дерево ещё пару секунд, а потом не то чтобы расслабился - перетёк в другую позу, слитным движением развернувшись и присев на край обеденного стола. Так он выглядел беспечно, даже небрежно - если не смотреть на его лицо. Оно застыло в гримасе ярости, которую он постепенно стирал: разгладил рот, лоб, брови и наконец прикрыл глаза. Он был похож на куклу - бледнокожий и хрупкий. Глаза распахнулись, и наваждение пропало. Он снова скривился, не удержав эмоции. Его лихорадочный, ненавидящий взгляд метался между детьми в зале, цепляясь за некоторых; они вздрагивали, как обожженные, даже если не видели Тома. Те, кто видели, не только отводили взгляд, но как-то судорожно сжимались, отворачиваясь. Она продолжила есть, наблюдая за сценой и лениво думая, не станет ли это публичной казнью. Не стало; тогда Том просто вылетел из столовой, на секунду остановив свой взгляд на одном из мальчишек. Она не знала, как его зовут, как и не знала имён всех остальных детей в приюте. Всех, кроме одного. -- После этого она невольно начала смотреть на него краем глаза. Том был из тех, кто не замечал её. Из-за того, что она хотела быть незамеченной, из-за того, что просто была незаметной, из-за того, что Том не замечал никого - она не знала. Впрочем, в чем бы ни была причина, лениво думала она, глядя на его беспокойную фигуру рядом с собой, это было неважно. За Томом было интересно наблюдать. В тумане, окружающем её, он был звездой - силой природы, беспощадно яркой. Он всегда чуть ли не дрожал от энергии, кроме тех моментов, когда вспоминал, что на него кто-то смотрит. Тогда он становился похож на ящерицу: он двигался гладкими, быстрыми движениями и застывал. В эти моменты лицо его тоже напоминало каменное изваяние. Он как будто бы выворачивался наизнанку. А потом снова становился бесконтрольно ярким - настолько, что воздух вокруг него трещал и искрился. То, что это описание приходит ей в голову не просто так, она окончательно поняла ещё только через пару месяцев. -- Она должна была заметить раньше, но, разумеется, не заметила. Ей понадобилось время на то, чтобы из толпы, окружающей её каждый день, начали выступать дети. Она начала наблюдать за ними, постепенно, как будто бы смотря на них с внутренней стороны зеркального стекла. Они все так же не замечали её, или делали вид, что не замечали; но теперь она замечала их. И с удивлением поняла, что даже теперь они напоминали ей... Монолит. Это было незаметно, когда они играли между собой, или болтали в небольших группах, или перешептывались только вдвоём. Но стоило появиться кому-то из взрослых, и они становились единым целым: их выражения лиц, их позы были похожи, чуть ли не идентичны. Как и волчья настороженность в их глазах, появляющаяся иногда; как и их близость при недовольстве воспитательниц - они становились плечо к плечу, выпрямлялись в унисон. Братство, с удивлением и неожиданной почти-гордостью за этих незнакомых ей детей поняла она, так они выживали здесь. С выбито-прямыми спинами и тесными связями, которые возникали так легко и прочно только в детстве. Или, может быть, только здесь, где это было так жизненно важно. Тем заметнее становилось то, как сильно Том отличался от них. Эти дети сплочались против взрослых. И против него. Были странно не то, что они боялись его - это она заметила ещё давно, тогда, в столовой, когда узнала его имя. Было странно то, что Том словно бы не был частью приюта. Она была уверена, что у него найдутся пара соратников, вместе с ним запугивающих других детей. Но он всегда был один. С любопытством она начала внимательнее смотреть за тем, как другие дети вели себя с Томом - и поняла, что его не просто боялись. Его ненавидели, от него были в ужасе. Он вызывал у окружающих какой-то почти животный страх, так, что никто не хотел даже подходить к нему без необходимости. Она наблюдала и наблюдала, и никак не могла понять почему. Пока однажды не увидела. Он был в ярости на одну девочку - её звали Энни, кажется. Он смотрел на неё через комнату долгое время, а потом он сильно, резко мотнул головой, и она совершенно неестественно влетела в стену, от которой стояла в метре. Она так же неестественно отлетела от неё, повинуясь ещё одному сосредоточенному маху головы, и плохо упала, подвернув ногу. Она начала тихо плакать, стараясь успокоиться. Всё взгляды в комнате на секунду метнулись к Тому, а потом все будто сжались в противоположном от него направлении, продолжая разговоры и делая вид, что не видят упавшую девочку. Только подруга Энни, с которой та стояла только полминуты назад, пугливыми шажками приблизилась к ней и помогла встать, старательно не смотря на Тома, будто бы знала, что такая судьба может постигнуть и её. А на лице Тома расцветало удовлетворение - и чувство превосходства.