Doberman

      2023 год. 22 июля.       Чонгуку бы кричать от обиды и боли, что всю его сущность прожигают, да вот челюсть болит от недавнего удара.       Чонгуку бы с ума сходить от агонии, что вызвана предательством родного человека, но смысла нет: всё его существование — один сплошной ад.       Выбраться из которого он не сможет.       Над ним от души поиздевались. Кожа горела, словно огнём, в тех местах, где кислота оставила свои следы. Чрезмерное потоотделение усиливало боль, соль раздражала раны. Казалось, на рёбрах были трещины, но Чонгук не мог адекватно оценить своё состояние: тело ощущало боль, а мозг ловил кайф.       Это дебильное противоречие заставляет Чонгука метаться по полу в надежде найти удобную позу. Новая волна боли пронзала его, когда свежий ожог касался пола, но мозг блокировал это и вызывал новую дозу удовольствия, от которой Чон закусывал губу и жмурился.       Ему плохо. Не понятно, правда, в каком плане. Проще чувствовать боль или утопать в чрезмерном удовольствии? Когда вот-вот и получишь долгожданную разрядку, а её всё нет.       Сосредоточиться на своём состоянии не даёт скрип открывшейся двери. Обычно, когда к нему приходил его палач, загорался свет, но сейчас комната погружена в темноту.       Чонгук пытается разглядеть силуэт в тени, но в глазах всё двоилось, словно его запихнули в центрифугу и включили максимально возможную скорость. Тошнота подступает к горлу, он открывает рот в поисках глотка воздуха, но заливается сильным кашлем. Появляется необходимое чувство выблевать собственные внутренности. Он хрипит от этого чувства, а через секунду начинает надрывно кашлять от другого — противного запаха, исходящего от какого-то маленького платка, что ему поднесли к носу. На удивление, желание выблевать желудочный сок вмиг улетучилось.       Чонгук пытается удивиться, его брови слегка ползут вверх, но то, что происходит следом, заставляет его челюсть слегка отвиснуть. Его щеки касается шершавая ладонь и нежно-нежно гладит, словно мать успокаивает своего ребёнка, что упал с велосипеда и ободрал колени. Чон неосознанно ластится к тёплой ладони и мычит. То ли от боли, то ли от дебильного удовольствия от такого нужного тепла и нежности. Мужчина приоткрывает глаза, пытаясь уловить очертания источника нежности, но всё плывёт, да и темнота усугубляла попытки. Наркотик, который ввёл ему Хомин, был сильным. Чона терзают вопросы. Что за вид? И увы, одна догадка уже есть, и если она верна — Чонгук попал. Его сломают, но не физически. Вертиго сломает его морально.       Чон испускает мучительный вздох, когда его поднимают на ноги. Если, конечно, его дрожащее состояние можно таким назвать. У него такое чувство, что конечности ему больше не принадлежат. Ощущение, словно его ноги запихнули в ледяную воду и продержали целую вечность. Единственное, что он сейчас ощущал, — ужасное покалывание, словно в каждый миллиметр его кожи вонзали длинные иглы. Но тот, кто его держал, не обращал внимания на его шаткое состояние. Незнакомец тащит его на себе. Пыхтит, матерится под нос, но тащит.       Стоп! Тащит к двери?!       Чонгук начинает быстро моргать, чтобы согнать дебильную пелену, что была с ним на протяжении долгого времени. И у него, хоть немного, но получается. Вот он ловит проблеск света в дверном проёме. Они проходят через него, а потом поворачивают направо. Ещё несколько шагов, и они оказываются у другой двери.       Незнакомец матерится и аккуратно прислоняет Чона к стене, при этом приговаривая что-то типа: «потерпи», «сейчас мы выберемся». Затем достаёт что-то из кармана и начинает «колдовать» над дверью.       Чонгук щурится, пытается собрать остатки сил, чтобы, во-первых, не рухнуть на пол, а во-вторых — рассмотреть лицо своего спасителя. Широкие плечи, хрупкая талия, что иногда, при движении, прорисовывалась сквозь безразмерную худи. Длинные ноги. Что-то знакомое. Подождите-ка. Это худи.       Чон не успевает задуматься, откуда узнал эту худи, потому что не незнакомец поворачивается к нему лицом. Из-под капюшона чёрной худи, которую подарил Чонгук собственной персоной, на него смотрит пара янтарных глаз.       — Тэ… Тэхён… — бормочет Чонгук, он не уверен, что его услышали, но, судя по улыбке напротив, да, его услышали.       — Привет, Чонгук-и, — шире улыбается «незнакомец».       — Ты пришёл меня спасти? — с надеждой говорит мужчина и выдавливает из себя измученную улыбку, точнее, один уголок губ вспорхнул вверх, чтобы сразу упасть. Но надежда на то, что он сейчас уйдёт отсюда, заставляет его всё ещё стоять на ногах.       — Да, любимый, — подходит ближе и кладёт руку на щеку, аккуратно поглаживая.       — Я так скучал… Лучик, я так тебя люблю… — ластится словно кот к руке и устало вздыхает. А потом резко распахивает глаза от острой боли где-то в боку.       — Ах, Чонгук-и, — смеётся тот и надавливает на рукоятку, вгоняя острие глубже.       Чонгук быстро моргает. Образ Тэхёна расплывается, и перед ним появляется Хомин и его ехидная ухмылка.       Это был второй раз, когда Лучик предал своего Добермана.       21 июля. 22:55.       — Где, блять, Хомин?! — Тэхён наносит очередной удар в челюсть мужчине, что от силы валится навзничь.       Джин стоит возле машины, наблюдая за данной картиной и прикусывая губу от досады. Это была их последняя надежда найти Чонгука. Они вышли на этого человека, взломав компьютер Джеймса. Как оказалось, у Джеймса был сводный брат — кореец. Кто он и где, сейчас не ясно, но благодаря одному из телохранителей, что остались в живых, они могут узнать местонахождение и брата, который продолжал действовать из тени, и найти Чонгука, поскольку именно этот Гумин был приближённым к Хомину и отвечал за его безопасность.       Вот они и нашли его в лесу. Гумин купил этот домик на имя жены, надеясь, что никто его тут не будет искать. Но он не учёл одного.       У Демона отобрали его Добермана.       Джин уже сожалеет, что позволил Тэхёну поехать на это дело. Ещё несколько ударов, и Гумин отправится вслед за Джеймсом, но не это так заботило Сокджина. Крики жены и детей из дома, который Сынмык полил бензином, заставляют сердце вырываться из грудной клетки. Тэхён же не убьёт невинных людей? Так ведь?       — Сука, говори, где Хомин! — Тэхён вновь наносит удар, на этот раз в живот. Бьёт лежачего, да, низко, но Киму как-то пофиг. Он тут только для одного — Узнать. Где. Его. Чонгук!       — Я нихрена тебе не скажу, — выплёвывает Гумин и поднимается, становясь на колени.       — Хорошо, — обманчиво спокойно кивает Тэхён и протягивает руку стоящему сбоку Сынмыку.       Охранник достаёт из кармана зажигалку и кладёт в ладонь парня.       — Тэ, — Джин в секунду оказывается возле Тэхёна и хватает того за предплечье. — Ты что творишь?! — с нажимом говорит он, заставляя младшего посмотреть себе в глаза.       — Не видно? — щурится Тэхён. — Даю ему шанс выбрать, — он кивает в сторону дома.       — Не переходи эту грань, Тэхён. Это слишком, даже для Чонгука, — продолжает давить Джин. Да, он намеренно напоминает младшему о человечности, которую тот откинул ровно в тот момент, когда увидел татуировку Чонгука в чёрной коробочке.       — Не смей вспоминать о нём, — рычит Тэхён и с силой толкает старшего.       Джин лишь качает головой, но всё же отступает. Отходит в сторону, подальше от этого безумия, он не готов смотреть на то, как умирают ни в чём не повинные люди.       — Я даю тебе шанс выбрать, — Тэхён нависает скалой над Гумином. Смотрит в его глаза, испепеляет, заставляет гореть даже без огня. — Либо ты говоришь, где сейчас Хомин, либо, — он поворачивает голову в сторону дома, где двое детей, десяти и девятнадцати лет, безостановочно били кулачками по окну, однобоко усмехается и возвращает взгляд к мужчине, — я сожгу их заживо у тебя на глазах, — на его лице даже мускул не дрогнул от сказанных слов. Ему всё равно на этих людей, в данный момент есть лишь один человек, о котором он волнуется, и ради него Тэхён готов пойти даже на убийство.       Мужчина лихорадочно мечется на месте. Смотрит на дом, до крови кусает губу, морщится от мыслей, что вихрем проносятся в голове. Пытается унять бушующие эмоции, заглушить мольбы о помощи со стороны собственной семьи. Да, он любит своих родных, но долг перед Хомином превосходит даже такие, казалось бы, важные вещи, как жена и двое детей.       — Я тебе ничего не скажу, — цедит сквозь зубы, прожигая взглядом стоящего перед ним.       Тэхён на это лишь насмешливо хмыкает. Надеялся на здравый смысл, но, видимо, этому хмырю важно то, чем бы оно ни было, что дал ему Хомин.       — Твой выбор, — только и говорит парень, пожимая плечами, и, ни секунды не колеблясь, швыряет зажигалку в сторону дома.       — Нет! — кричит Джин, пытается броситься к дому, чтобы высвободить невинных людей, но его хватает Сынмык, насильно удерживая на месте.       И, казалось бы, такие эмоции должны были вспыхнуть у Гумина, но тот лишь склонил голову, жмуря глаза. Его даже не заботит тот факт, что прямо сейчас в том доме заживо горит его кровь.       — Значит, — Тэхён приседает на корточки перед мужчиной и подцепляет пистолетом его подбородок, — ты не скажешь, где Хомин, — тот коротко мотает головой. — Жаль, но ничего, думаю, я нашёл того, кто может дать хоть какую-то информацию, — Тэхён выпрямляется и прикладывает дуло пистолета ко лбу мужчины. — Ты хоть чувствуешь угрызения совести за смерть жены и детей?       — Они бы меня поняли, Хомин дал… — но договорить он не успевает.       Звук выстрела эхом разносится по лесу, а сам Гумин валится на бок, как срубленное дерево.       Тэхён на секунду крепко жмурится, ему нужна передышка, ведь он снова убил. Плюс ещё один образ в его кошмарах. Ничего, это того стоит, стоит того, чтобы найти Чонгука.       — Это было обязательно? — осипшим голосом спрашивает Джин, скидывая с себя руки Сынмыка.       — Семья по нему точно плакать не будет, — только и отвечает Тэхён, а Джин непонимающе хлопает глазами.       — Отвези их в аэропорт, — Ким кивает на троих людей, вышедших из маленького сарайчика возле дома. — Дай денег и убедись, что сядут на самолёт, — отдаёт приказ Сынмыку.       — Ты… ты не убил их? Развёл его?!       — Я не убиваю невинных, — сухо отвечает Тэхён, под ошарашенный взгляд старшего садится на мотоцикл Чонгука и скрывается в темноте леса.       Ещё одна неудача.       Ещё одна ночь, когда парень будет топить своё отчаяние в алкоголе.       25 июля.       Чонгук ничего не видит. Повязка на глазах полностью закрывает ему обзор, но, возможно, оно к лучшему. Он не хочет видеть лица своего палача. Хотя запах ванили всё ещё ощущается на дне лёгких. Когда-то всё ещё любимый аромат теперь вызывает страх и напряжённое ожидание очередной боли.       Нестерпимой боли, граничащей со сладострастным удовольствием, но прямо сейчас боль перевешивала засевшее в мозгу наслаждение.       Руки, а точнее, запястья и плечи пронзает невыносимая боль. Это неудивительно, ведь он буквально висит, но не на верёвках, а на острых крюках, которыми пользуются мясники. Его подвесили словно какую-то свинью. И то, он не висит, а стоит на цыпочках, словно неумелая балерина, отчего жалобно стонут икры. Чонгук, сам того не желая, вынужденно опускается на полную стопу, из-за чего крюки ещё больше натягивают кожу, увеличивая разрывы. Продевали эти крюки наживую. Тогда, когда Чонгук был в сознании и здравом уме.       Неожиданно по щеке невесомо скользит тёплая ладонь, медленно спускаясь на шею и вырисовывая какой-то лишь палачу известный узор. Чонгук вздрагивает, когда шершавые пальцы касаются его бедра. Удовольствие, граничащее с чем-то неведомым, заставляет Чона промычать что-то невнятное. Он мечется, пытается сбросить повязку, чтобы увидеть лицо того, кто подвергает его этим изощрённым пыткам. Хочет заглянуть в янтарные глаза и найти ответы на эти поступки, а самое главное — задать один единственный вопрос: «За что?»       Где-то на периферии боли и остаточного удовольствия Чонгук улавливает странный запах, похожий на хвойный с добавлением чего-то незнакомого. Вскоре он понимает, что это аромат свечи. Мирная интерлюдия закончилась и начался новый этап. Ради которого палач всё это и устроил.       — Ты знаешь, что если поднести слишком близко, то останется ожог? — бархатный голос вновь проникает в сердце Чонгука, разбивая его на мелкие осколки. В который раз его сердце оказывается в руках того, кто его же и ломает.       Чон знает это не понаслышке. Сам видел, как лопается от нагревания кожа и запекается кровь. Сам проделывал такое со своими жертвами.       — В декоративных свечах гораздо больше химикатов, они труднее горят, поэтому это несколько болезненнее, чем при использовании того же обычного парафина, — мучитель с детским восторгом наблюдает за дрожью на теле напротив. Упивается страхом и неведением, что последует через секунду. Ловит немыслимый кайф от осознания, что тот, кого считали хладнокровным монстром, сейчас дрожит в его руках, как невинная девчонка.       Чонгук жмурит глаза до белых звёздочек, когда чувствует, как по едва успокоившимся ранам от кислоты снова прокатывается, в прямом и переносном смысле, волна обжигающей боли. Палач специально ждал, пока в ямочке от свечи накопится растопленный воск, чтобы вылить его сразу на большой участок груди с максимально близкого, но при этом тщательно выверенного, расстояния. В полёте воск не успевает остыть и понизить остроту ощущений, из-за чего Чон теряет связь с реальностью. На этом мучитель не останавливается, вместо этого продолжая держать свечу в наклонённом положении, а другой рукой поглаживать поясницу следователя. Делает это намеренно. Он наблюдает, как болезненно морщится лоб, а зубы до крови разрывают губы. Вертиго всё ещё царит в его сознании. Он всё ещё мечется от удовольствия к невыносимой боли.       Чонгук не кричит, кусает губу, но молчит.       — Ты такой сильный. Сдайся же, Чонгук-и.       С Чона снимают повязку. Яркий свет до неприятной рези бьёт по глазам. Он несколько раз моргает, а затем поднимает голову и смотрит на своего палача. Сладкие, как райское вино, губы, бездонные янтарные глаза, золотая кожа, поблёскивающая под лучами лампы, как полыхающее зарево лесного пожара. Человек перед Чоном невероятно красив. Ради него он пытается не сойти с ума, несмотря на то, что тот причиняет ему боль на протяжении нескольких дней.       Лучик предал его в третий раз.       Чонгук прикрывает глаза. Хочет избавиться от той боли, что вновь сковала его изнеможенное сердце. Хочет забыть об этой боли. Хочется вновь почувствовать ту нежность и приятные поглаживания на своих волосах. Хочется упасть на колени своему Лучику и оказаться в безопасном месте.       Чон открывает глаза и поднимает голову, сталкиваясь с карими глазами. Образ Тэхёна медленно рассеивается, как утренний туман. Остаётся только призрачный запах ванили и мелькающая чёрная худи, которую Чонгук подарил своему Лучику.       Хомин стоит перед ним с ядовитой ухмылкой на лице. Он радуется, злорадствует душевной боли Чонгука. Он рад, что у него получается медленно, но верно ломать Чона. Ведь нет ничего страшнее предательства любимого человека.       — Сдайся, Чонгук-и. Закричи для меня, — нежно мурлычет Хомин, поднося штырь к лицу Чонгука и проводя им по горячей коже, вызывая у того дрожь от холода металла.       — Сдаться? Сдаться?! — сквозь усталость рычит Чонгук. — Я никогда, слышишь?! Никогда не впаду в отчаяние!       Хомин на это лишь тихо хмыкнул и присел на корточки.       Дальше Чонгук чувствовал только ужасную боль где-то выше колена. Из глаз брызжут слёзы, но это не его прихоть — просто реакция организма. Он лишь мотает головой, пытаясь отвлечься от боли, что змеёй обвивает правую ногу. Кусает изодранные губы, но молчит. Он не закричит. Он всё ещё верит.       Но возникает вопрос.       Во что в кого он так отчаянно продолжает верить?       Хомин поднялся на ноги и прямиком в лицо младшего презрительно прошипел:       — Ты слаб из-за любви.       — И от любви силён, — не остался в долгу Чонгук.       28 июля. 17:04.       — Брат Джеймса — хороший противник, я бы даже сказал, получше самого Джеймса, — хмыкнул Юнги и отпил немного виски. — Хорошо, что мы были не одни, а то одной пулей бы это не обошлось. Ты вообще как? — Мин повернул голову к столу Чонгука, за которым сидел никто иной, как Ким Тэхён с голым торсом. Сбоку от него корпел Сонмин.       — Я в порядке, просто задело, — отмахнулся Ким, морщась, когда Сонмин нечаянно задел нервное окончание.       — Есть, — воскликнул доктор и бросил маленькую пулю в специальную миску, где уже лежали окровавленные бинты, а рядом приготовленная иголка и нити для зашивания. — Говоришь, просто задело? — весело хмыкнул Сонмин. — Ещё сантиметр и вот эта крошка, — он кинул взгляд на пулю, — разорвала бы тебе лёгкое.       — Не преувеличивай, — фыркнул Тэхён.       — Знаешь, что?! — повысил голос доктор. — Вы заебали, блять, попадать под пули, зашиваться абы как, а потом валяться в бреду с горячкой, — он бросил рассерженный взгляд на Намджуна, что на удивление тихо сидел под боком Джина.       Да, после того, как Нам решил погеройствовать, рана дала о себе знать буквально через несколько часов. Он заработал лёгкое воспаление и чертовски серьёзную горячку, из-за которой Сонмин не отходил от него почти двое суток.       — Хватит! — вспылил Тэхён.       — Тэ! — Джин вскочил на ноги и недовольно уставился на Тэхёна. — Пожалуйста, дай ему закончить начатое, — с нажимом выдохнул он и устало потёр глаза. — Дай ему подлатать тебя, — умоляюще посмотрел на младшего.       Тэхён на это нахмурился. В кабинете повисла тишина. Все, затаив дыхание, наблюдали за этой битвой в гляделки. Даже Намджун сидел тише воды, ниже травы, лишь Сонмин бренчал ножницами, подготавливая необходимое для зашивания.       — Делай уже свою работу, — только и ответил Тэхён, одной рукой подцепив бокал и залпом опустошив.       — Итак, — слегка неловко вклинился Хосок. — Мы подобрали к рукам практически все мелкие и равные нам организации. Остались только Северные и брат Джеймса.       — И тогда вся власть в Азии будет у нас, — подытожил Чимин.       — Пока что мы прервёмся, — твёрдо произнёс Джин. — Даже не думай возникать, — он косо посмотрел на хотевшего что-то сказать Тэхёна. — Намджун всё ещё ранен, а ты словил пулю. Вам обоим нужно окрепнуть. Сейчас, — он окинул кабинет быстрым взглядом, — мы сосредоточимся на поисках Чонгука, тем более у нас есть кое-какие зацепки, — он остановил взгляд на Тэхёне, который открыто горел в ярости на старшего.       Все буквально кожей чувствовали напряжение между двумя Кимами, оно витало в воздухе, пробивалось каждому в лёгкие и отбирало нужный воздух. Душило. Поэтому Сонмин ускорился, а Чимин с Хосоком принялись суетливо собирать документы и ноутбуки.       — Мы пойдём наверх, нужно кое-что проверить, — отозвался Чимин, впопыхах накидывая рубашку.       — А Юнги отвезёт меня в особняк, — Намджун кое-как поднялся на ноги, придерживаясь за раненый бок.       Спустя пару минут в кабинете остались только Тэхён и Джин.       Младший, не обращая внимания на старшего, начал вытирать кровь со своего тела, причём — не свою кровь.       — Снова будешь спать тут, или поедешь напиваться в лофт? — спокойно поинтересовался Сокджин и сложил руки на груди, прожигая младшего взглядом.       — Хён, не задалбливай, и без тебя тошно, — прошипел Тэхён, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться. Ему и так хреново удаётся сдерживать гнев в последнее время, а тут ещё и нападки старшего подпаливают последние клетки, что хоть как-то сдерживают его.       — Ты же понимаешь, что всё это, я имею в виду убийства и временное перенятие власти Стаей, не поможет найти Чонгука?       — И что ты предлагаешь мне делать?! — Тэхён вскочил на ноги, не обращая внимания на пронзающую боль. — Когда остаюсь один, то слышу его крики о помощи. Я, блять, с ума уже схожу! — кричит он, а на глаза слёзы наворачиваются. — Везде его голос слышу! Мне приходится напиваться ради того, чтобы поспать хотя бы один блядский час! — в конце его голос срывается, а вид как у загнанного зверя.              Вроде бы всё ещё борется, но силы и вера с каждой секундой покидают изнурённое тело.       — Мы найдём его, — тихо заверяет Джин и обходит стол.       — Когда, а главное, если, — выдыхает Тэхён и падает на кресло.       — Мы найдём его, — строже говорит Джин и кладёт руку на плечо младшего. — Мы сможем спасти его, и даже не произноси «если». Чонгук сильный, он справится, а мы подоспеем и вытащим его из лап Хо. А ты, — он присаживается на корточки, подцепляет подбородок младшего, заставляя смотреть на себя, — сможешь отомстить Хомину. Просто поверь, Тэ. Поверь в нас, а главное, в Чонгука.       — Я так по нему скучаю, — жалобно хрипит Тэхён, а нижняя губа начинает предательски дрожать.       — Ты слишком многое на себя взял, Тэ. Тебе нужно поспать, отдохнуть. Слышишь меня? — стирает большим пальцем скатившуюся слезу. — Поехали в особняк, тебе нужно поспать.       — Там девочки, я не хочу, чтобы они меня таким видели, — упрямо мотает головой.       — Тогда я останусь с тобой. Хорошо?       Тэхён вяло кивнул.       Обезболивающие и небольшая доза успокоительного сморили парня. Он устало прикрыл глаза, пока старший по-отечески уложил его на диван и укрыл пледом.       — Спи, Тэ. Мы обязательно найдём Чонгука. Я обещаю тебе, — шепчет Джин и бесшумно выходит из кабинета, не забывая выключить свет.       29 июля.       Палач приближается к лежащему Чонгуку, каждый его шаг отдаётся в голове Чона глухим болезненным гулом, каждый звук стучит в унисон с ноющим испуганным сердцем. Он не привязывал следователя, знал, что тот просто не сможет противостоять ему. Чонгук под наркотиком и хорошей дозой антибиотиков, которые он вколол ему, пока обрабатывал раны.       — Это не чистая кислота, она разведённая, и по ощущениям это как кипяток, — палач начинает тонкой струйкой лить жидкость на оголённое тело своего «подопытного». — Люблю наблюдать, как другие мучаются.       — От меня ты этого не дождёшься, ублюдок, — Чон сквозь усталость сильнее стискивает зубы. Где-то на подкорке всё ещё улавливает реальность происходящего. Осознает, кто сейчас перед ним, но новая доза вертиго дурманит. Реальность уплывает сквозь пальцы. — Я не покажу тебе своих страданий.       Кислота разливается по всему телу, оставляя ожоги, будоража старые раны, которые напоминают о себе ноющей болью. Чонгук держится, как и обещал, он научился не кричать.       Красные жгучие полосы кровавыми цветками расцветают по всему изуродованному телу, они зудят, распухают, отзываются болезненно.       Палач улыбается, он давно хотел опробовать всё, о чём мечтал эти долгие годы. Всё, что когда-то делал сам Доберман со своими жертвами.       Чонгук морщится. Одними губами шепчет имя того, в ком ещё немного и разочаруется окончательно. Но всё равно до последнего продолжает верить, что всё это не так, что его Лучик не мог такое с ним сотворить. Он цепляется за образ Тэхёна как за спасательный круг, который продолжает держать его на поверхности. Это, наверное, единственное, что сейчас спасает его от надвигающейся темноты, агонии, адского пламени, прожигающего внутренности.       Над Чонгуком издевались несколько часов кряду, и он искренне не понимает, как продолжает просыпаться, как вообще может вынести такие нечеловеческие пытки. Чонгук отключается на четвёртый час с одной мыслью, которая пробралась к нему в мозг и пустила свои корни. Она, мысль, стала мечтой — чтобы кто-то наверху, или внизу, не дали ему очнуться.       Это было четвёртое предательство Лучика.       30 июля.       — Привет, Чонгук-и.       Свет в комнате вновь загорается. В лёгкие, как и всегда, пробирается «любимый» запах ванили, а янтарные глаза смотрят с такой «любовью».       — Лучик, — губы мужчины расплываются в слабой улыбке, он смотрит на человека перед собой и плывёт. От боли. Ужасного удовольствия, что вызывает вертиго. Усталости. — Ты пришёл меня спасти? — и снова верит, потому что знает, что его Лучик не обидит. Не сделает больно.       Правда ведь?       Палач делает проколы через кожу спины Чона специальной иглой, продевает крюки и помещает мужчину в подвешенное состояние. Любуется.       Чонгук висит, как тряпичная кукла, он морально и физически истощён. Эмоций нет. Не осталось. Ему теперь всё глубоко безразлично, он всё ещё молится про себя лишь об одном — о возможности больше не очнуться.       — За что ты так со мной, Лучик? — сквозь пелену слёз и обиды спрашивает Чон и вглядывается в «любимые» глаза напротив. Пытается найти ответы. Найти опровержение тому, что его Лучик делает это с ним.       Всё ещё верит, что это неправда.       — Ах, Чонгук-и.       Чон прикрывает глаза, помутнение проходит.       Пятое предательство.       Мужчина открывает глаза, а перед ним Хомин. Снова эта ухмылка. Чон закатывает глаза и рвано выдыхает, он уже не обращает внимания на боль.       — Не закричишь?       — Нет. Делай, что хочешь, но моего крика ты не услышишь. Я не сломаюсь.       — В конечном итоге люди приносят такое разочарование. Тебя все предали. Даже твой Лучик…       — Не смей такое говорить о нём! — рычит Чон и пытается достать ногой до Хомина, но крюки сильнее натягивают кожу, от чего новая волна боли пронзает всё тело.       — Надо же. Ты был другим, Чонгук-и, я тебя не так воспитывал. Этот Ким испортил тебя. Ты стал слабее. Мягче. Но ничего, совсем скоро, и он уйдёт из твоей жизни. Поверь, уж я постараюсь.       Кукла. Так Чонгук чувствует себя в этот момент. Не сопротивляется. Просто молча терпит.       31 июля.       — Почему ты меня предал, Лучик? За что? За что ты так со мной? — Чонгук сидит, опершись спиной о стену, тело кровоточит внутри и снаружи. Возле правой ноги лежит небольшой участок его кожи с груди. Это Лучик срезал.       Чон смотрит на своего Лучика, прослеживает мутным взглядом «любимые» черты. Вдыхает «любимый» аромат ванили.       Лучик предал его уже в шестой раз.       Больше он не выдержит. Больше не поверит в то, что его Лучик пришёл спасти его. Ведь каждый раз, как он доверял ему — тот предавал. Делал больно. Резал. Жёг кожу. Подвешивал за крюки. Измывался, но Чонгук, влюблённый глупец, терпел. Верил, что всё это не взаправду. Пусть это было в первый, третий, но не в шестой раз.       Осознание пришло так же болезненно, как и срезание кожи. Его предал единственный, в кого он верил больше, чем в себя.       — Живи с этим, Чонгук-и. Вставай каждый день и живи с осознанием, что твой драгоценный Лучик тебя предал.       Чонгук закрывает уши, чтобы не слышать собственные истошные крики. Свой собственный крик — он кричит не от боли, что скопилась во всём теле. Он кричит от предательства любимого человека.       Хомин добился своего. Он услышал крик Чонгука, но, увы, это крик не от физической боли.       Чонгук воет от того, что его сердце разлетелось на части. Его предал тот, кого он любит, тот, кем он живёт.       Сейчас Чон один. Не осталось никого в его жизни. Все его предали.       — Дай мне умереть! Убей, Лучик! Убей меня! — кричит Чонгук и волосы на себе рвёт.       Глаза застилает волна безумия. Слюна стекает по безостановочно дрожащему подбородку. Чон отползает к стене и скручивается в калачик. Плачет горькими слезами. Фигура его Лучика маячит перед глазами, отчего боль вновь разъедает тело. Он прячет лицо в ладонях и съёживается, беспрерывно шепча тихое «убей», которое уже потеряло всякий смысл от частого повторения.       Оказывается, Добермана невозможно сломать, причиняя физическую боль. Он героически вытерпел каждую пытку, но вот предательства вытерпеть не смог.       От этого осознания Доберман сошёл с ума.