Легенда о ведьмаке и наяде

«Наяды обладают чарующим голосом, которым заманивают нерадивых и заплутавших юношей к себе в пруд или озеро, чтобы там в исступлении и ненасытности предаваться плотским грехам. Формами напоминают они девушек, однако не стоит прельщаться на эту маскировку, за чудными голосами и ладной фигурой кроится дьявол. Эти искусительницы притупив ненасытную страсть душат и на дно озера своего тянут, дабы умножать число утонувших. Создавать монстров менее благовидных, чем они сами, но которые будут и днём, и ночью для утоления их похоти служить. Мерзопакостные и грехом смердящие чаровницы достойны смерти. Да возьмёт их Вечный Огонь. Да спасёт Он нас от этой скверны.  Берегись, юноша! За маской прелестницы, скрывается чудовище, что лишь смерть и погибель несёт роду человеческому!»   Аверний Кранмер «Вечный Огонь очищающий,

или О монстрах и нечистой силе»

— Эй, индивид! Вот та самая гора, видишь та-а-ам гнездо? Орла вроде нет, может удастся стырить по-тихому. А... нет, появился, зараза кудлатая. — Тихо ты, — шикнул на прибожка ведьмак. — Оставайся здесь. — Но... Что было после «но» ведьмак так и не услышал, потому что уже был далеко. Оказавшись у гнезда, Леви притаился за скалой. Орёл был с василиска, справиться с ним будет явно не просто. После недолгих раздумий и примерок кинул раскрученную серебряную цепь, она попала точно в цель, опутала лапы, дезориентировала птицу. Орёл пронзительно крикнул и собирался вспорхнуть. Ведьмак подскочил, дёрнул за конец цепи, она больно впилась в жёсткую кожу. Крик боли. Бессмысленные трепыхания в судорогах. Он вытащил серебряный меч, столкнулся с янтарным глазом орла и замер. Нахмурился. Взгляд был слишком осознанным. Леви применил Знак Аксий, не уверенный в том, что он сработает на птице, однако орёл притих, перестал трепыхаться, покорно закрыл глаза. Он подошёл к краю скалы, оставив позади противника. В гнезде было яйцо, а рядом блестел стеклянный сосуд. Леви опустился и поднял необычную вещицу, внутри переливался перламутровым свечением то ли сноп света, то ли клубок пара. Крик, мгновение и острые когти оказались в миллиметре от его лица, благо ведьмак успел уклониться. Орёл освободился от цепи, развернулся. Воздушный поток от громадных крыльев ощутимо бил по лицу, заставляя прикрыться рукой. Следующая атака оказалась ещё более яростной. На этот раз когти распороли плотный кожаный доспех на плече, выступила маленькая струйка крови. Ведьмак выругался, ловко перекатился, выставил меч перед собой, чем застал разъярённую птицу врасплох. Орёл с трудом смог подавить инерцию, чтобы не напороться на меч. — Если ты позволишь мне уйти, то я не буду тебя убивать. Орёл крикнул, забил крыльями, он не был настроен доброжелательно. Леви бросил взгляд на гнездо. Его осенило. — Смотри, с твоим ребёнком все в порядке, мне нужно было только это, — Леви вытащил сосуд из кармана. Орёл недоверчиво посмотрел на него янтарным глазом, сел на землю и взглянул в сторону гнезда. Снова крикнул. — Видишь? Я не хочу тебя убивать. Но я буду вынужден защищаться. Опять крик. Орёл вперевалочку дошёл до гнезда и осмотрел его, забрался и закрыл крылом единственное сокровище. Он все ещё внимательно наблюдал за ведьмаком, недоверчиво, ожидая подвоха. Леви убрал меч в ножны, выдохнул. — Спасибо. Орёл издал странный курлык и положил голову на край плетёной стенки гнезда. Ведьмак поднял цепь и ушёл. Ему не хотелось убивать. Совсем не хотелось.

***

Он отдал стеклянный сосуд наяде. Она кинула его под ноги. Осколки тут же испарились, а дымок растаял. Леви невольно начал беспокоиться, вдруг не получилось? Ивасик, казалось, тоже не находил себе место. — Ну?! Помогло?! — нетерпеливо воскликнул прибожек, почти подпрыгивая на месте. Наяда не отреагировала на его вопрос, развернулась, бросилась стрелой с отвесной каменной природной пристани в воду. Вода запенилась, разошлись мелкие волны, и тут же утихла, превратилась в ту же зеркальную гладь, отражающую пасмурно небо. Ивасик выдохнул, пнул камешек и что-то пробурчал. Леви посмотрел на прибожка с жалостью. Потом вновь поднял голову, направляя взгляд на противоположный берег пруда. И замер, улыбнулся.

«Там за синим-синим морем, Где вздымаются холмы, Там закаты краше вдвое Золотые есть мосты. Там за синим-синим морем Ждёт меня сестра и мать, Там под белым небосводом Буду Фрею воспитать! Там за синим-синим морем Ждёт меня любимый мой, Там он ждёт красивый, милый И такой родной, родной...»

Только когда Леви шикнул все ещё тарахтящему под нос Ивасику, то он опомнился, подпрыгнул на месте, раскрыл и так свои выпуклые глаза. Замер и страшно, но по-прежнему мило улыбнулся во весь рот.

«Там за синим-синим морем Есть корабль из серебра Бороздит он там просторы Слава, честь ему нужна. Там за синим-синим морем Нет печали, нет забот Там кружат над мачтой оной Чайки, дом чей есть — полёт! Там за синим-синим морем. Будем мы всегда вдвоём, Песни петь и пить из кубков Обрамленных серебром! Будем славить доблесть воинов, Будем есть и танцевать! Все печали впредь не тронут, Не посмеют досаждать!»

Наяда умолкла. Её хрустальный, льющийся кристальным переливающимся ручейком голос на последней ноте будто разбился и растаял в воздухе тысячею осколков, продолжая ещё звучать в наступившей тишине. Кажется, даже животные, птицы и рыбы застыли, прислушались, не хотели помешать, отвлечь. Наслаждались её песней и чувственностью исполнения. Если бы у Леви не было привычки держать рот плотно сомкнутым, то он, без сомнения, открылся бы и стал удобным пристанищем для насекомых. Он был поражён. Никогда ничего подобного не случалось ему слышать. Ради этого стоило ехать в Велен. Лишь это мгновение стоило всего... всего, что он мог бы отдать. Вплоть до жизни. Вот так действует чарующий голос наяд. Он попал в ловушку. Но этот плен не хотелось разрушать. — Госпожа! Ура, ура! Голос вернулся! Ехе-хе-хе! — воскликнул Ивасик и подбежал к берегу. — А я говорил, говорил, что он поможет! Индивид то вон какой молодец, а я лишь скромный руководитель... но признаюсь большую часть работы... Наяда вновь исчезла в пруду, через пару минут выглянула из воды, недалеко от берега. Она вышла, подошла к Ивасику, встала на колени и склонила голову. Поцеловала прибожка в лохматые желтовато-зеленые волосы, которые больше напоминали солому и кажется были такими же жёсткими. Наяда бросила быстрый взгляд на ведьмака и улыбнулась. Поднялась, расправила плечи, собрала мокрые волосы, отжала и закинула на одну сторону. Оказалась рядом. Ведьмак даже попятился от такого напора. Всё-таки природный инстинкт самосохранения и отработанные рефлексы выживания уже не поддавались контролю. Наяда остановилась. Склонила голову к правому плечу, на лице её прослеживалось недоумение. Леви спохватился и поклонился. — Владычица озера, — сказал он неведомо почему. Даже сам не понял значение этого сочетания. — Разве что пруда, — рассмеялась наяда звонко, мелодично, чарующе прекрасно. — Прошу простить мою невежественность. Он выпрямился, столкнулся с её внимательными глазами и отвёл взгляд. Наяды обычно были небольшого роста, большинство, которых встречал Леви были ниже его, однако эта возвышалась почти на пол головы. Наверное рост придавал ей ещё большей статности, выделяя гибкую и стройную фигуру. — Я сделал все, что мог, поэтому, наверное, пойду. Он хотел было развернуться, однако она взяла его за руку, остановила. — Ты славный воин, Vatt’ghern, и хороший... человек? Не уходи. Я кое-что тебе отдам. Но это не плата. То, что получила даром, даром и отдаю. Она отпустила его и вновь скрылась в зеркальной воде. Её не было довольно продолжительное время. Ивасик тоже успел куда-то деться. Леви сел, скрестил ноги и вглядывался в воздух поверх пруда. Она появилась так же неожиданно, как и исчезла. В руках несла холщовый, пропитанный жиром мешочек. Весьма увесистый, судя по тому как напрягались изящные руки. Наяда опустила мешочек перед ним и что-то призывно зазвенело внутри. — Вы, люди, обмениваете эти кругляшки на еду, одежду, лекарства. Леви размотал бечёвку и открыл мешок, флорины. Много флоринов, несколько новиградских крон, темерский орен, мелкие каэдвенские марки. Он завязал бечёвку и отодвинуть мешок. — Это очень много, я не могу принять столько. — Глупый. Тебе они нужны, а мне без надобности. Зачем мне бесполезный метал в пруду? Леви взглянул на неё. Она говорила серьёзно и что самое главное, теперь он это ясно осознал, без тени акцента. — Бери-бери, Vatt’ghern. Не дождавшись его ответа она подняла мешочек, подошла к лошади, которая мирно пощипывала сочную травку, развязала вьюки и вложила в них награду, по всей видимости, чтобы избавить ведьмака от дальнейших мук чести. Леви наблюдал за ней. Каждое её движение, такое плавное, будто осенняя дымка над тёплым озером, растворялось в воздухе, переходя в другое. Лошадь её совсем не боялась. Даже ушами не застригла. Когда она повернулась, то он потупил взгляд. Наяда оказалась рядом, опустилась на землю, прижала колени к груди. — А теперь я хочу, чтобы ты сказал мне своё желание. Я хочу отблагодарить тебя по-настоящему, чем-то действительно ценным. Скажи, чего ты хочешь? Он только заметил, что в цветках её венка поселились бабочки. Леви задумался. Он не знал, что сказать, поэтому сказал первое, что пришло на ум. — Спой для меня. — Это действительно ценно. Я спою для тебя, — она улыбнулась. — Я знаю много песен. Какую ты хочешь послушать? — Твою любимую. — Я люблю каждую из них. — А к какой сейчас больше лежит душа? Наяда задумалась, улыбнулась, выпрямилась.

«В лазури дальних берегов Мы повстречаем солнце, Там вдаль уходит горизонт Позвякивают кольца. И там я встречу вновь тебя, Хоть ты меня забыла, А я приду, уста прижму, Чтоб сердце растопило! Очнёшься ты от сна во льдах, Сниму с губ иней милых. Горячим, мягким, чтоб в глазах Сумел прочесть я имя... Моё, что ты хранила И поцелуй проклятье снял, Развеялось бессильно Нет больше хлада, снега, льда, Сломалась тьмы вдруг сила! Одна лишь истина верна На белом свете нашем — Любовь все может победить От неё все в мире краше!»

Наяда умолкла. Последняя нота вновь лопнула и осталась звенеть в тишине, отголоском чарующих звуков. Они молчали. Наяда украдкой поглядывала на хмурого, сосредоточенного ведьмака. А он мял пальцами мелкую сухую веточку. — Очень красиво. И вдохновляет. Жаль, что так бывает лишь в песнях. — Ты не веришь в любовь? — удивилась наяда. Леви мрачно усмехнулся. — Не верю. — Неужели ты никогда не испытывал этого чувства? Неужели никогда в глазах девушки ты не видел любовь? — Я видел лишь любопытство, отвращение, ненависть, похоть, пренебрежение. Иногда все одновременно. Он откинул палочку и облокотился о колени. — А я вот... — Неужели видела? — он посмотрел на неё и она осеклась, покраснела. — Я... это представляла. Много раз. — Это хорошо, что только представляла. Лучше жить с иллюзии, чем столкнуться с грязной действительностью. Мой тебе совет — никогда не связывайся с людьми. Нет существа более подлого, корыстного, тщеславного и низкого. На её лице отразилась смесь недоверия испуга, замешательства и любопытства. Они молчали. Она покраснела ещё горячее. — А если не человек... к примеру — ведьмак? — Тут смотря какой, но лучше им... то есть нам, не доверять. Многие из нас стали наёмными убийцами. Особенно этим славится моя родная школа. Он дёрнул за серебряную цепочку на шее и блестящая голова кота заходила маятником. Она замолчала, думала, решалась. — А как тебя зовут, ведьмак? — Я думал Ивасик сказал тебе. — Сказал, но я хочу услышать это от тебя. — Леви. — Красивое у тебя имя, как тёплый дождь в холодный день. Он посмотрел на неё, она улыбалась. — А твоё имя? — Моё имя довольно сложное для вашего человеческого восприятия и длинное. Поэтому можешь называть меня Мика... — она умолкла, задумалась, — Мика-са. — Почему так? — Добавление «-са» на нашем наречье означает мягкую форму... Как бы это выразить на вашем человечьем... Не каждому разрешено использовать это добавление. Только самому близкому. — Не думаю, что я достоин... — Вот и не думай дальше, просто зови меня так. — Хорошо... Микаса, — он улыбнулся. — Мне пора в путь. Я еду в Новиград. Больше моя помощь не нужна? — Останься. Совсем на чуть-чуть. — Ладно, — по правде говоря, Леви не очень хотел оставлять это чудное место. Здесь было странно уютно. Возможно, колдовство? Однако, медальон молчал... — А откуда у тебя столько монет? — Жители деревни часто приходят ко мне за советом, лекарством, гаданием, даже песней. Они кидают монетку, когда хотят, чтобы я показалась. Дурная привычка, я их об этом не просила. Плата за мою услугу — песня. — То есть? — Я хочу знать как можно больше существующих песен. А ты знаешь песни? — Нет. — Подумай хорошенько.

«В небе летит корабль чудной Белый, вихрастый, почти золотой Понизу плещет река у моста Наловим карпов, будет слаще уха»

— Вот видишь и ты знаешь песни, а дальше? — Не помню. Это детская дурацкая чушь, не стоит она того. Микаса замолчала, посмотрела на него печально и отвернулась. — Была бы чушью, ты бы не запомнил. Это из твоего детства? Он помолчал. — Да. Единственное, что я помню. Мама её пела. — А ты говоришь — чушь, — фыркнула Микаса. — Чушь, потому что она уже мертва. А ещё большая чушь, потому что она подбросила меня ведьмакам. Я не хочу о ней вспоминать. Я не хочу вообще ни о чем вспоминать. — У неё могли быть причины... — Да, наверное, — прошептал Леви и посмотрел на небо. Облако в виде корабля, поддетое по кроям золотыми лучиками солнца. Он не хотел об этом говорить, а она не настаивала. Микаса взяла его руку, размотала бинты и сняла крошащуюся глиняную корку. На удивление глубокая рана затянулась тонкой розовой кожей. Уже не болела, только жутко чесалась. — Благодарю тебя за помощь, прости, если сказал что-то слишком резко. — Нет, мне не стоило затрагивать раны, которые намного глубже, — она коснулась его груди и тут же отдёрнула руку, отвела взгляд, встала. — Приходи завтра вечером. Я буду тебя ждать. Он не спросил зачем. — Хорошо. — Иди по дороге из синих огоньков, только не зелёных, а синих. Запомнил? Ведьмак кивнул и поднялся. Она больше ничего не сказала, прыгнула в воду и исчезла.

***

Леви пил чай, краем уха слушая разговоры посетителей корчмы. В основном они говорили о каком-то грядущем Празднике даров. Возбуждено, почти одержимо. Это настораживало. Одно было хорошо, хоть здесь обошлось без обычной «гостеприимности». Никто, казалось, не обратил внимания на то, кто он такой. — Надеюсь хоть в этом году Хозяйки удостоят нас чести явится и провести ночь у нашего костра. Как бы было хорошо! — Не говори ерунды, Хозяйкам некогда валандаться, они заняты помощью и нашей защитой. — Да-да, но так хочется увидеть... Дальше он не слушал. Задумался. Леви купил припасов, набрал воды, накормил лошадь овсом и теперь направлялся вдоль покосившихся домов. — А где Манька? — Так я её на Сладкую тропинку отправила. Теперь она не будет голодать. Наесться досыта и Хозяйки о ней позаботятся. Леви остановился, прислушался, но женщины уже скрылись за дверью. Кто такие эти «Хозяйки»? Всё это выглядело более чем странно и настораживало. Хотя... не его это дело. Впрочем, врождённые дедуктивные способности проводили тонкие параллели между ведьмами, о которых говорил Ивасик и хозяйками, о которых болтали деревенские. Но всё это лишь необоснованное предположения. — Милсдарь, ведьмак. Леви остановился, повернулся. К нему приближался высокий сухонький мужчина, ещё не старый, но уже с седой жидкой бородой и залысиной. Скорее всего староста. Из примечательного: у старика не было одного уха. Ведьмак мог сказать с уверенностью, что его отрезали чем-то острым и стальным. Вероятнее всего или ножом, или стилетом. — Да? — Есть у меня к вам дело, милсдарь. — Слушаю. — Внучка моя заболела, а Леха, травница, сказала, что для лекарства нужны ягоды дымки чёрной, а она только в глубине болот, значится, растёт. — И что нужно? — Сопроводить её, кабы ягод нужных насобирала. Не кривитесь, милсдарь, платой не обижу, знаю вашу ведьмачью правду. — Все вы так говорите, — фыркнул Леви. — Милсдарь, тут счёт на часы, а Августа у меня единственная радость для неё мне ничего не жалко. — Черт с тобой, — махнул ведьмак. Крепко выругался и пошёл за старостой к хвалёной травнице.

***

Леха оказалась низкая, худощавая женщина с гнездом тусклых светлых волос. Не сказать, что она была в восторге от того, что староста привёл его к ней. Однако, травница, быстро смирилась и тут же начала собираться в дорогу.

***

Они шли в противоположную сторону от пруда Микасы, это почему-то его радовало. По пути им не встретился никто страшнее утопца. А по одиночке они ребята довольно безобидные, даже, можно сказать, милые. Только зубы скалят отвратительно, тут уж ничего не попишешь — такова природа вещей. Дорога оказалась действительно неблизкой. И так угвазданные вусмерть сапоги окончательно промокли и, кажется, испустили последний вздох. В Новиграде нужно будет купить новые. Благо, средств теперь, на самом деле Леви до сих пор в это не слишком верил, есть. Травница разыскала нужные ягоды, когда пылающее оранжевым большим кругом солнце, едва пробивалось сквозь кроны, погружаясь за горизонт. А вот обратно они шли уже в сумерках, а это было не то чтобы шибко хорошо. — А почему вы не попросили лекарства у наяды? — спросил Леви, который всю дорогу только и делал, что угрюмо молчал, а коли его спрашивали то давал короткие односложные ответы. Травница, болтавшая до этого без умолку и без устали плотно сомкнула губы, прищурила блёклые глаза. — Хозяйкам не угодно, чтобы мы у неё что-то просили. Мы были плохими и Хозяйки нас наказали, больше никто из деревни никогда не пойдёт к этой окаянной русалке. Нет. Нет. У нас токмо одни Хозяйки и мы должны токмо их обо всем просить. Поэтому так. Леви мог бы возразить, но заметив исступление, в котором находилась травница, лишь больше нахмурился и промолчал. Ему очень сильно не нравилось то, что здесь творилось. — И как они вас наказали, эти ваши Хозяйки? — Как, как, — по справедливости! — фыркнула травница и дотронулась рукой до уха, которое должно было быть под косынкой. Это, конечно, ничего не доказывало, но ведьмак бы не удивился если окажется, что и у этой женщины нет одного уха. Продвигались медленно. Молчали. Стемнело. Завыли волки, и застрекотали сверчки. Прохлада забралась под одежду и остудила потную горячую кожу. Им удалось пройти мимо туманников, которые заманивали нерадивых путников жёлтыми огоньками, и вернулись в деревню, когда на небе уже было видно все созвездия. Ночь ясная. Луна растущая. — Вот, господин ведьмак, возьмите, — сказал староста и протянул ему кошелёк с монетами. Довольно увесистый. — И сколько там? — Я же сказал, что ничего не пожалею! Пятьдесят флоринов. — Откуда же у вас такие деньги, в вашей-то нищей деревне? — Да-к вот, внучке на приданное собирал. А оно вон как, если б не вы, то не понадобилось бы вовсе. — Оставьте его себе, вашей внучке, будем надеяться, оно всё-таки пригодится. А мне преданное ни к чему. — А говорят у ведьмаков сердца нет! Мил человек, может хоть поужинаете с нами? Леви посмотрел на звезды и выругался. Как бы не опоздать. — Простите, не могу. Очень спешу. Желаю вашей внучке хорошего мужа, а вам зятя. — Береги себя, ведьмак.

***

Как она и сказала он шёл по дорожке из синих огоньков. Но ещё до того, как он вышел на знакомую полянку, услышал пение. Теперь она пела на Старшей Речи и он ни черта не понимал. Но это не мешало наслаждаться. Он отодвинул густые ветки и оказался на месте. Звёздная светлая ночь серебрила берег, полянку и пруд. Микаса танцевала и пела по щиколотки в воде. Вода плескалась. Казалось, что от её ног разлетается сотнями мелкая россыпь алмазов. Ему думалось, что она не заметила его прихода, но прерывать её было выше всяких сил. Он сел на тёплую землю и просто любовался дивным видением. Кто знает, быть может он больше никогда её не увидит? От этой мысли ему стало паршиво. Она кружилась, рассекала пальцами ног зеркало воды, смеялась. И пела, пела, пела. Ни один человек не смог бы без перерыва и устали проделывать такие пируэты при этом не сбившись с мелодичного ритма. Время вместе с каплями разлеталось осколками и растворялось в небытие, распадаясь, сгущаясь, сплетаясь нитями, оплетая сердце, проникая в душу. Он закрыл глаза. Стало хорошо. Ведьмак забыл. Забыл все, что хотел забыть. Впервые кажется за всю долгую жизнь, в гари, крови, дыму и бессознательном стремлении к чему-то далёкому, неведомому, невозможному, он был по-настоящему спокоен. Даже почти... счастлив? Аромат цветов, ряски, водорослей и сандалы, что стал ярче, привёл его в чувства. Холодные пальцы успели нагреться. Леви даже не заметил, как она оказалась рядом, как умолкла, как коснулась. Её глаза, тёмные в сумраке светлой ночи блестели, словно пруд, отражающий звезды. Он не был готов увидеть её перед собой, он не был готов заглянуть в её глаза, он впервые не был к чему-то готов... Барьер сломался и сознание не успело забить чувства. Он увидел её глаза. То, что они говорили. Впервые в глазах женщины он видел не любопытство, не страх, смешенный с похотью, не желание чего-то нового, впервые он видел в чужих глазах любовь. По правде говоря, он не знал, как должна выглядеть любовь, но от этого взгляда ласковых глаз, лёгкой, мягкой улыбки, становилось тепло. Где-то глубоко-глубоко внутри становилось очень тепло. Наверное она говорила об этом взгляде? Так вот, как выглядит любовь в чужих глазах. — Ты уснул? — она засмеялась. — Нет, я... — Знаю, просто шучу, — Микаса склонила голову к правому плечу. Она сняла венок и вытащила водяную лилию, потянулась вперёд, вставила её ему в волосы, закрепила за ухом. Перевела взгляд и застыла, вспыхнула. Когда стало понятно, что молчаливое напряжение дошло до крайней точки и сейчас что-то должно произойти, ведьмак отвернулся. — Не надо, я говорил тебе о ведьмаках. — Ты говорил про подлость и злость. Но в тебе нет ни того, ни другого. — Во всех людях это есть. И то, что я мутант не избавляет меня от изначальной паскудной природы. — Я не знаю, что тебя так гложет, но ведь ты тоже чувствуешь это, правда? Чувствуешь так же, как и я? Я видела это в твоих глазах. Именно такой взгляд я представляла себе... Именно твой взгляд. — Неправильно. — Почему? — Потому что... — Нет, молчи. Он замолчал. — Посмотри на пруд. Что ты видишь? — Отражение звёзд и луны. — Посмотри на небо. Что ты видишь? — Небо, звезды, луну. — Не путай их. Не думай, что звёздное небо — это отражение в пруду. — Я не понимаю. — Поймёшь. Потом. Она встала. — Прости, я обидел тебя? Микаса повернулась. — Нет, совсем нет. Дай руку. Она потянула его за собой в сторону пруда. Зашла в воду по лодыжки. — Куда мы? — В воду. Тебе понравится. Обещаю. Он хотел возразить. — Я знаю кто ты, я знаю что ты чувствуешь, я знаю что скрываешь, я тебя знаю. Знаю больше, чем ты думаешь. Знаю твои мысли и переживания твои тоже знаю. Тебе понравится. Будет приятно. Я помогу тебе забыть тревоги. Я вылечу твои раны. Раны, что намного глубже. Которые внутри, которые в сердце. Она была права. Ему понравилось. Она была с ним душой. Она была с ним телом. Она была вся его. Только его. Они любили друг друга. Безраздельно, жадно, неустанно. Так, как любят перед смертью, так, как любят в первый и последний раз, так, как не может любить больше никто кроме них.

***

Взошло солнце. Пруд исходил паром. Тёплым, почти горячим. Странное это было место. Он сидел на берегу, вода лизала пальцы. Микаса лежала на животе, подперев голову руками смотрела на него. Вокруг неё то и дело шныряли маленькие серебристые рыбки. Волосы её расходились в разные стороны будто капля чернил случайно упавшая в кружку воды. Было тепло. Очень. От его спины исходили струйки белой дымки, словно он вышел на мороз после бани. Плечи уже успели высохнуть. Спать сегодня ему не довелось. Но, в общем, не очень-то и хотелось. Она смотрела на него внимательно, чутко, ласково. Молчала. Ждала вопрос. — Почему ты здесь одна? Я знаю, что наяды не очень социальные существа, но полная обособленность тоже редкость. — Мне не нравится шум. А мальки шумят. — Придумай что-нибудь получше. Она вздохнула, улыбнулась. — Здесь ближе к дороге сладостей. Знаешь такую? — Успел увидеть. — Когда я пою, меня слышать дети, которые идут по ней. — Продолжай. — Я не уверена... здесь даже у деревьев есть уши. В буквальном смысле. Я не хочу впутывать тебя в это. — Прошу, скажи мне, что здесь происходит. Микаса поразмыслила, села, подобрав ноги. На её влажно блестящей коже, струйками переливались хрустальные дорожки. Леви был весь во внимании. — Местные жители... Они отправляют ненужных, "лишних" детей к Хозяйкам Леса. Некоторые действительно верят, что Хозяйки заботятся о детях и, к тому же, за такой "дар", проявят к самим родителям свою милость.       Чаще, конечно, отправляют просто сирот, либо детей, которых не могут или не хотят кормить.       Знаешь за что отправили последнюю девочку? Она разбила кадку с молоком, и отец отвёл её на сладкую дорожку. Леви впервые видел, как Микаса злилась. Он мрачно усмехнулся, почему же его это не удивляло? — Так кто же, чёрт подери, эти Хозяйки? — Ведьмы, — фыркнула Микаса. — Ведьмы, которые едят детей. Ублажают похоть полководца Дикой Охоты и требует с местных жителей кровавую плату. За каждую "услугу". — Интересно, я почему-то так и думал. Ты сбиваешь их с пути своим пением и они не доходят до ведьм. За это они отняли у тебя голос, — это прозвучало больше как утверждение, нежели вопрос. — Только девочек. — Что? — Я могу спасти только девочек. — Отводишь их на озеро Моречко и там они становятся наядами? — Думаешь я поступаю неправильно? — Нет, почему... Я думаю, что ты слишком рискуешь, вступая в настолько открытое противостояние с этими ведьмами. — Знаю, уже поплатилась. Но не могу я на это просто закрыть глаза. Я ведь тоже... — она умолкла. — Тоже шла по тропинке? Микаса отвела взгляд. — Ты не спросил, но ты заметил. Она коснулась средним и указательным пальцем щеки под глазом, провела. Там, где располагалась тёмная полоска. — Это мне на память оставила мать. Она разозлилась. Она всегда злилась, когда я делала что-то не так. Когда у меня случайно дрогнет рука, когда разобьётся кружка, когда поставлю кляксу на пергаменте, когда забуду дату из новейшей истории. Она выучилась в Оксенфурдском университете, была учёной, но после каких-то неудач её лишили привилегии и финансирования, отправили в Велен. Здесь она спилась. Залетела. Денег не было даже на то, чтобы избавиться от меня ещё в утробе. Она мне об этом особенно любила говорить. Но несмотря на это я отличаюсь от детей идущих по тропинке. Я сама пошла, меня никто туда не приводил. Я просто хотела исчезнуть, хотела не мешать, хотела... Да черт его знает, что я тогда хотела. — Наяды и дриады обычно не помнят прошлого, того, что было до инициации. — Я тоже не помнила. Забыла. И мне было хорошо, беззаботно, весело. Так мне больше никогда не будет. А потом ко мне пришла она... за лекарством. Леви молчал. — Она меня не узнала. А я её узнала... Но я не хочу об этом говорить. Она умерла и это, как ты говорил, уже не важно. — Ты?.. — Нет, я не собиралась ей мстить, она умерла попьяне увязнув в болоте. По крайней мере так говорили. Я здесь не причём. — Прости. — Нет, все нормально. Я сошла с тропинки уже и не вспомнить почему. Услышала пение. Потом увидела девушек, прекрасных, воздушных, весёлых. Я и подумать не могла, что они могут принять меня. Но они приняли. Найине сказала, что это было Предназначение. Что Предназначение привело меня к ним. А мне было все равно. Я была просто счастлива. — Альтруистка. — Что? — Ты — альтруистка. Она улыбнулась. — Нет, я эгоистка. Я устала. Я хочу уплыть отсюда. Из Велена. Из этого проклятого места. — Понимаю. — Ты чего? — Нет, ничего... — Если я уплыву, то все равно найду тебя. Ты не понял. Ты для меня не просто человек. Я тебя... Он заглушил последнее слово поцелуем. — Не надо, не говори. Я знаю. Я верю. Я вижу это в твоих глазах. Микаса поцеловала его в щеку, в скулу, в шею. — Я думала, что вы, люди, не понимаете, если не сказать это в слух. — Люди — возможно. Я — ведьмак. Мне слова ни к чему. Он взял её бледные руки, прижал губы к холодным тонким пальцам. — Подожди немного. Она высвободилась и скрылась в пруду. Когда появилась, то зажимала что-то в ладони, опустилась на колени и раскрыла пальцы. Монета. Странная, потёртая, с одной стороны птица, с другой сожжение Фальки. — Возьми эту монету. Она необычная. Я больше таких не встречала. Если ты придёшь, а я куда-то исчезну, то брось её в пруд. Где бы я ни была, я вернусь. Услышу. Почувствую. Обязательно приплыву. Обещаю. Меня остановит только смерть.

***

Он провёл в Велене больше времени — намного больше, — чем собирался провести и намного меньше, чем хотел провести. — Тебе пора, Vatt’ghern, — сказала Микаса опускаясь рядом на мягкую траву. Она поцеловала старый шрам на плече, который был с ним всю жизнь, сколько он себя помнил. Шрам, который он получил на активации медальона. Потом прошлась ещё по нескольким, уже более новым, глубоким, безобразным. Шрамы от когтей волколака. Здорово ему тогда досталось. Он остановил её, поднялся, сел. — Я вернусь. Через месяц. — Я буду ждать тебя, — она улыбнулась, но улыбка эта была слишком вымученная, напряжённая. — Микаса, скажи, что тебя беспокоит? — Не хочу, чтобы ты уходил... — она обняла его, уткнулась в шею, прошептала: — Боюсь. — Возможно, тебе лучше перебраться на озеро? Не думаю, что... — Нет, ты не понял. Я боюсь не за себя. Я боюсь за тебя. Леви промолчал. — Всё со мной будет в порядке. Я постараюсь не брать слишком опасные заказы. Я вернусь. Обещаю. Микаса провела ладонью по его груди, поцеловала в изрезанные шрамом губы. — Я тебе верю. Только подожди до завтра, проведи со мной ещё одну ночь, ладно? Он кивнул. Она улыбнулась, мягко, ласково, счастливо.

***

— Ну же улыбнись, — сказала Микаса и опустила ему на голову венок. Рассмеялась. — Что, настолько плохо выгляжу? — Нет, дурачок, просто не хмурься! Леви слабо улыбнулся. — Так лучше. Давай ещё чуть-чуть. Ведьмак засмеялся и отвернулся. С венка посыпались лепестки. — Ты самый красивый. — Наверное ты просто видела мало мужчин. — Достаточно. — Тогда у тебя замылился взгляд. — Я смотрю сердцем.