И губы твои слаще цветочного вина

      Бомгю был подавлен.       Его трясло, точно кленовый лист на пробирающем до костей ветру, от частых всхлипываний и пролитых слёз, что жемчужинами собирались на полу вокруг, прежде чем превратиться в испорченные цветы. Сейчас Бомгю даже не был уверен, что было причиной его страданий, но знал он точно, что какой бы не была правда, она била в сердце острыми кинжалами, разрушая его. Всё это казалось несправедливым.       Подтянув колени к груди, накрыл голову руками; тело его вновь пробила дрожь, и слёзы застелили пеленой глаза, стоило ему вспомнить те мгновения счастья, те прикосновения и чувственные поцелуи, что случились с ним, когда Ёнджун был рядом.       Гребешок в его руке, зажатый меж пальцев, делал только хуже, напоминая, что это единственное, что осталось у него от Джуна, кроме воспоминаний, что так плотно засели в голове. Этот гребешок, созданный из его собственной эльфийской чешуи, что росла вокруг его сердца, Ёнджун отдал ему, когда сказал, что это всё, что он мог сделать для Бомгю.       «Разве был он счастлив с другим? — вопрос этот не давал ему покоя. — Разве всё, что было между ними, было фальшивкой? Разве не так сказал Ёнджун? — знакомый голос эхом разнёсся в голове. — Но так ли было на самом деле? Если не любил, зачем же отдал свою чешую?»       Лёгкие тоненькие крылышки, что до этого обнимали тело Бомгю, в одно мгновение вспорхнули вверх, переливаясь на свету. Эти крылья никогда его не слушались. Вероятно, всё дело было в том, что окрепли они не так давно и теперь каждый раз реагировали на его эмоции. Бомгю пытался сложить тонкие голубоватые крылья с округлыми концами обратно за спину, однако те продолжали раскрываться у него за спиной, подрагивая на врывающимся через распахнутое окно ветру.       Бомгю шумно выдохнул, опуская голову на сложенные на коленях руки, когда откуда-то издалека послышалась весёлая церемониальная мелодия. Ком подкатил к юношескому горлу. Сомнений почти не было: вероятно, в этот самый момент его возлюбленный, одетый в традиционные многослойные одежды белых и голубых цветов, прикрывая лицо вуалью, закреплённой изысканными заколками на коротких волосах, сидел в одной из карет, объезжая весь город, чтобы словно сказать всем, что кто-то при дворе собирался обвенчаться.       Если это не было несправедливо, то Бомгю не знал, как по-другому назвать это.       Это он должен был ехать в процесси; он должен был облачиться в праздничные одежды. Это он должен был быть счастлив с Ёнджуном, несмотря ни на что.       Однако вышло всё иначе.       Бомгю помнил тот день, словно тот был вчера. Это был праздник Летнего солнцестояния, и во всём городе не нашлось бы и одной спокойной души, что желала остаться дома в тот день. Поэтому все эльфы и феи, купаясь в золотистых лучах солнца, выбирались на главную площадь, одевая свои самые изысканные наряды, вставляя в волосы самые дорогие шпильки. В тот год, в день Летнего солнцестояния, Бомгю, проведя всю ночь среди людей, пряча свои крылья, надеясь, что те не сломаются, собирал самые красивые цветы, которые только можно было отыскать. Тогда он вернулся с несколькими большими корзинками и завалился на матрац, и если бы не маленький цветочный дух, который выпихал его из кровати, вероятно, он проспал бы весь праздник, так и не свершив то, что задумал. Был ему тогда семнадцатый год.       Он подорвался с набитой перьями кровати, расправляя свои спутавшиеся одежды, расправляя крылья. А после, рассекая небольшую пустую хижину, наколдовал ещё несколько корзин с растениями, только надеясь, что этого хватит всем.       Тогда любовью его были цветы.       Как цветочная фея, Бомгю любил цветы. И считал он, что не было ничего, что могло бы сравниться с их красотой и изящностью. Их тонкие лепестки, сражающиеся с бушующим в столице ветром, их лёгкий аромат, их краски — всё это Бомгю любил до беспамятства. Но знал он, что не найти здесь цветов, которые могли бы посоревноваться с растениями из человеческого мира. Бомгю помнил их прекрасный аромат и цвет ещё с тех времён, когда получил фиолетово-белый остеосперум от матери, что стало её последним подарком.       Хотелось Бомгю показать всем его любовь к цветам, и именно поэтому, рискуя быть раскрытым и никогда не вернуться, отправился к людям, отыскав самые изысканные цветы. Стоило ему найти красно-белые георгины на одной из полян среди маленьких домиков, как сердце его сделало кульбит в груди, и больше не было сомнений, что это было именно то, что он искал. А поэтому, склонившись перед несколькими кустами, Бомгю осторожно срезал цветочки, подкармливая растение магией. Так в его корзинах оказались ещё и фиолетовые ирисы, когда же сам Бомгю порхал от одного цветочка к другому. И тем не менее, когда всё было сделано, он был счастлив, и широкая улыбка красовалась на его губах.       Бомгю помнил, что в тот день, собираясь впопыхах, он не сменил свои одежды, края которых были испачканы в земле, так и выбежав на улицу с полными руками цветов. Гю нёсся по главной улице, лепеча извинения, в случае если не мог протиснуться через толпу, желая поскорее добраться до присмотренного ранее местечка среди торговцев. Остановившись там, Бомгю мысленно поблагодарил кого только было возможно, опуская корзины. В нос его ударил сладкий запах выпечки. Торговцы, расставив свои крытые лавки то тут, то там, зазывали прохожих отведать и выпечки или поглядеть на изысканные украшения, которые, безусловно, украшали бы девичьи головы, придавая феям и эльфам изящности.       Тогда Бомгю опустил корзины, оставив одну висеть на сгибе локтя, и протягивал по одному цветку каждому, кто оказывался рядом, лепеча поздравления с праздником и добавляя, что цветы бесплатны. Так не заметил он, как феи сами стали собираться вокруг него, желая получить по прекрасному цветку из человеческого мира. Кто-то вплетал голубые ирисы в волосы, а кто-то просто держал их в руках, наслаждаясь запахом. Казалось, не прошло и часа, как две корзины опустели. Тогда Бомгю поднял с земли корзину с гиацинтами, и где-то вдали послышались тяжёлые синхронные шаги, и только после можно было разглядеть королевский паланкин тёмных цветов. И когда торговцы немного утихомирили свой пыл, стоило им увидеть эльфов из королевской стражи, как Бомгю почувствовал прилив счастья и воодушевился лишь больше. За свои семнадцать лет он не видел короля, однако, как и все в столице, он почитал его, кем бы тот ни был. Говорили, что король был монархом с красивыми крыльями и эльфийскими ушами, поэтому сомнений не было: только он мог управлять сплочёнными народами. И желал Бомгю вручить ему цветок.       Тогда юноша выбрал самый красивый георгин, который только был в его корзине, с красными лепестками, что становились белыми к концам, и, не забывая раздавать цветы сновавшим прохожим, дожидался, когда процессия окажется рядом. Бомгю бы не посмел прорываться через стражей, дабы отдать безобидный цветок в руки королю. Сомнений не было: королевская стража разобьёт его в пух и прах, если почует угрозу, а такое поведение, очевидно, можно принять именно как угрозу жизни короля. Поэтому Бомгю постарается уговорить стражников передать его цветок главе.       Бомгю шумно выдохнул, когда процессия подобралась ближе. Тогда он нервничал так, точно собирался признаться кому-то в любви, не меньше, ведь, а что, если его цветок королю не понравится? Сердце билось о рёбра в груди Бомгю так сильно, что казалось, он эхом слышал его стук в своих ушах, когда протянул стражнику-эльфу цветок, встречаясь с его непонимающим взглядом, когда пролепетал: «прошу, передайте королю». И склонившись в поклоне, уставившись в чарующие лазурные глаза эльфа, Бомгю протянул цветок, широко улыбаясь. Тогда страж на мгновение остановился, чтобы посмотреть на парня, — и вся процессия остановилась вместе с ним — а после пальцами схватил цветок, говоря, чтобы Бомгю выпрямился. Он так и сделал, наблюдая, как эльф, на вид ему было чуть больше двадцати, восхищённо смотрел на цветок, прежде чем отодвинуть шторы паланкина и протянуть его королю. Сердце Бомгю застучало так быстро, что это почти сводило с ума. Казалось, время шло так медленно, когда король поднёс цветок к носу, вдыхая его аромат, а после и на его лице стала красоваться улыбка.       Бомгю был вне себя от радости, когда король словно отсалютовал с цветком в руке, а после процессия двинулась дальше по городу. Юноша глядел в спину уходящему эльфу, восхищаясь не только его красотой, но и лёгкими движениями. Тогда ему потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и успокоить бешено колотящиеся сердце. До вечера он раздавал цветы, наслаждаясь искренними улыбками прохожих и их восхищением прекрасными цветами. Казалось, Бомгю большего и не нужно было. Как цветочная фея он был невероятно счастлив.       В его корзине остался всего один цветок, когда главная площадь почти полностью опустела. Кому бы он не протягивал его, будь то фея или эльф, они отказывались от затерявшегося среди ярких цветов одного скромного белого цветка эустомы. Бомгю не помнил, как тот попал в его корзину и как оказался на самой её дне, однако не понимал, что же отталкивало всех остальных от него. Торговцы, стоящие рядом, только цокали языками, повторяя: «Да не возьмёт никто твой цветок, что же ты заладил, а? Наши люди не любят простоту, сам знаешь же. Они не посмотрят на твой белый цветок». И слова их били прямо в его юношеское сердце. Даже после их колких фраз он не мог понять, что плохого было в простоте. А когда яркое солнце окончательно скрылось за горизонтом и площадь совсем опустела, Бомгю так и остался стоять с белым цветком в руках. Тогда он шумно выдохнул и собирался уже вернуться в свой пустой дом, как вдалеке увидел одинокую фигуру, к которой немедля поспешил. Он остановился рядом с эльфом, предлагая взять ему цветок, лепеча о том, что он прекрасен, даже несмотря на то, что просто белый, и обязательно будет радовать глаз его обладателю, и только после всех этих смущающих слов он поднял глаза, чтобы встретиться с уже знакомым лицом королевского стражника. Тогда, привалившись к одной из лавок, эльф стоял, улыбаясь; и растянувшаяся на пухлых губах улыбка эта была очаровательна. Бомгю тогда ничего не смог поделать с собой и широко улыбнулся в ответ, почти прыгая на месте, точно щенок, когда эльф взял в руки цветок, благодаря его.       «Благодарю вас, господин, будьте счастливы! — тонкие крылья за спиной Бомгю неожиданно расправились, и парень испугался. — Простите, я не хотел вас напугать», — выпалил тогда он, желая дотянуться руками до крыльев, чтобы собрать их.       Когда же у него ничего не вышло, а со стороны выглядело это так, точно парень как собака гонялся за собственным хвостом, королевский страж сказал: «Давайте я помогу». И если бы на месте Бомгю был бы кто-то другой, вероятно, бежал бы он после этих слов так быстро, как только это было возможно, однако же, парень принял его помощь, не переставая лепетать слова благодарности. Когда же большие ладони лёгким движением опустились на тонкие крылья, Бомгю вздрогнул он внезапно прошедшего по телу разряда. Мурашки побежали по телу, когда эльф осторожно сложил переливающиеся на слабом свету прозрачные крылья, не повредив ни одно из них. Дрожа от новых чувств, разлившихся в груди, юноша в сотый раз поблагодарил стража и вприпрыжку побрёл домой.       Возможно, всё дело было в переполняющем его счастье, которое согревало грудь, но не заметил он, как королевский страж, держась на расстоянии, последовал за ним. Когда же он это обнаружил, то стоял на крыльце своего потрёпанного дома, борясь с заевшим замком. Когда же у него ничего не вышло, страж гулко захохотал, и смех его значил искорененное веселье. Не нужно было Бомгю просить его о помощи, как тот обнажил когти и, просунув один из них в замочную скважину, подцепил замок, и дверь отварилась. Бомгю не задавал вопросов отчасти потому, что не знал, как распознать угрозу, и к его счастью, в королевском страже-эльфе её не было. Поэтому и пригласил тогда его Бомгю в свой маленький дом, отведать цветочного вина. И эльф, в свою очередь, тогда охотно согласился.       Он вошёл внутрь его цветочного дома, осматриваясь по сторонам, и выглядел так удивлённо, точно попал в сказку. Бомгю же, не зная, как правильно принимать гостей — особенно тех, о которых он ничего не знал, — пригласил того присесть за небольшой деревянный стол, а сам стал носиться по скромной кухне, доставая стакан и небольшой кувшин. Окажись бы кто-то рядом сейчас, отвёл бы Бомгю в сторону и стал бы шептать, что следовало бы парню находиться подальше от эльфов, особенно от тех, что при дворе, однако, так как никого рядом не было, он совсем не боялся ужасно очаровательного и привлекательного эльфа перед собой.       «Вы мне очень помогли, господин, даже не знаю, что бы делал без вас, наверное, пришлось бы провести ночь у дверей собственного дома, — посмеиваясь, тогда щебетал Бомгю, протягивая кувшин с цветочным вином, которое сделал впервые. И пусть вся ситуация выглядела довольно смущающее, Бомгю был навеселе. — Как мне к вам обращаться, молодой господин?» — сначала сказал юноша и только потом подумал, что, возможно, вопрос его был неуместен.       И хотел выпалить, что, на самом деле, эльфу не нужно отвечать, как тот тогда сказал: «Зови меня Ёнджун».       И Бомгю в самом деле так и сделал. Он звал его по имени каждый раз, стоило им встретиться где-то, и в то же время каждый раз выглядел, точно довольный щенок, увидевший своего хозяина. Не заметил юноша, как встречи с эльфом стали значить для него гораздо больше, чем это могло бы быть. Он понял, что влюбился до беспамятства в день, когда он нёс несколько букетов, надеясь продать те на главной площади и, наконец, заделать зияющую в крыше дыру размером с кулак. Тогда до площади он так и не добрался. Кто-то увлёк его за собой в лабиринт улочек, и, прежде чем Бомгю разглядел в силуэте знакомую фигуру Ёнджуна, с губ эльфа сорвалось поразившее его признание. Бомгю не помнил, что тот говорил на самом деле, однако точно помнил, что за чувство испытывал. А когда же ответное признание сорвалось и с его губ, в тот день уста их соединились в поцелуе, который ощущался так правильно, словно они были предназначены друг для друга.       И потерял себя Бомгю в водовороте незнакомых чувств и ощущений, отдавая своё сердце Ёнджуну. Казалось, счастье должно было длиться вечно, и тем не менее, в один ветренный день в сказочном доме Бомгю завяли все цветы.       Это случилось, когда Ёнджун вломился внутрь под утро, и по выражению его лица Бомгю не мог понять, был ли тот зол или расстроен, а может быть и всё вместе взятое. Но это было не важно. Что на самом деле было важно, так это то, что сделал и сказал Ёнджун, и как больно это ударило в грудь Бомгю, оставив кровоточащие раны. В то утро Ёнджун пришел, чтобы всё разрушить. Хотел он того или нет, был вынужден или нет — всё это казалось для Бомгю не столь важным, как слова о расставании.       «Мы должны расстаться, — эти слова кинжалом пронзили его сердце, оставив дыру в его груди. — Прошу, так будет лучше».       Тогда Бомгю чувствовал горечь ёнджуновых слов на собственном языке, когда же он не смог произнести и одного.       «Я… Я обручён», — слова эти Ёнджуну дались с трудом. В конце концов, как бы там ни было, это был его долг.       Всё это случилось внезапно. Когда в столицу приехал новый отряд, Ёнджун ничего не заподозрил, но стоило ему увидеть во главе Субина, который по колено погряз в своих проблемах, как Ёнджун в тысячный раз пожалел, что когда-то вообще просил друга о помощи. И вот он должен был отдать долг. Субин, желая проложить себе дорогу к Верховному суду, умолял Ёнджуна стать его женихом в надежде, что его статус поможет Субину оказаться на вершине. И так как парень был должен другу услугу, отказаться он не мог.       Но Бомгю верить не желал. Казалось, он хватался за последние тонкие ниточки, не желая тонуть в правде, говоря, что такого просто быть не могло. Тогда же, не желая мучить ни себя, ни парня, Ёнджун выпалил: «Бомгю, ты был только мимолётным увлечением!», и после этих слов юноша больше его не видел.       И не смог Бомгю смириться с режущей сердце так званной правдой, которую говорил Ёнджун, проливая слёзы несколько дней подряд, свернувшись на полу у окна. Первые дни он надеялся, что Джун вернётся, и после они смогут поговорить, однако парень не пришёл ни через три, ни даже через пять дней. Кто же знал, что свадьбу они устроят так быстро.       Но вот он слышал церемониальную музыку, которая точно смеялась над ним. Она точно пыталась доказать ему, что всё то прекрасное подошло к концу, и не было смысла держаться за это. Вот только Бомгю не позволял себе отпускать. Будь бы кто-то рядом, обвинил бы юношу в глупости, но он бы согласился только с одним: не было смысла проливать здесь слёзы. Он должен был показать, что готов пойти на всё, и не важно кто он — слабая цветочная фея или грозный страж-эльф.       Подняться с пола было тяжело. Он просидел несколько дней, уперевшись спиной в стену, почти не разгибая ног, а когда же он пытался подняться, то ноги казались ватными и подгибались. Крылья тоже не слушались. Они хаотично выпрямлялись и собирались, совсем не подчиняясь, поэтому Бомгю потратил добрые несколько минут на то, чтобы подняться с пола и прошагать к шкафу с одеждой. И пусть в нём не было изысканных многослойных одежд, не было буйства красок, по сравнению с теми грязными, протёртыми одеждами, в которых он был сейчас, любое убранство показалось бы изысканным.       В конце концов, скинув грязные одежды, так и оставив те валяться на полу, Бомгю ухватился пальцами за синее убранство, потянул, и то сползло с плечиков, лёгким облаком застыв у него в руках. Юноша облачился в синие одежды, открывающие большую часть груди, собранные золотистым поясом на талии, расходящиеся широкой юбкой к низу. Пояс, собиравший конструкцию, опускался цепочками вниз, а плащ такими же цепочками собирался у шеи, накрывая оголённые плечи. Собрав длинные волосы в пучок на затылке, Бомгю закрепил его деревянной шпилькой. И даже несмотря на круги, пролёгшие под его глазами, и бледное лицо, юноша выглядел прекрасно. Трясущимися руками парень вставил в волосы белый цветок, прежде чем покинул комнату.       В лицо ударил приятный прохладный воздух, солнце согревало его щёки, оставляя на них здоровый румянец. Бомгю сделал всё, что было в его силах, чтобы выглядеть как прежде: натянул улыбку, расправил плечи, скрыл нервозность. Шагая по главной улице, навострив слух, Бомгю гадал, что будет делать, когда окажется на месте, однако после долгих размышлений пришёл к тому, что будет действовать по ситуации.       Следуя за музыкой и рассыпанными вокруг лепестками, Бомгю добрался до красочно украшенного причала, где вовсю гудела церемониальная музыка. За его спиной большой королевский дворец, а перед глазами множество разных цветов. Сердце подпрыгнуло в груди, когда глаза его глядели, как завивались и переплетались самые разнообразные растения. Это место напоминало ему сказку. Иначе и быть не могло. Когда кто-то близкий к королю проводил церемонию, она не могла быть простой.       За арками феи и эльфы жужжали, точно пчёлы в пчелином улье. Они казались даже громче музыки и, вполне вероятно, распускали очередные сплетни, хихикая и совсем не скрывая свои наблюдательные взгляды.       Бомгю зажал ткань своего убранства меж пальцев, тяжело дыша. Казалось, ещё немного, и он почувствует привкус собственного отчаяния на языке, и этого вполне будет достаточно, чтобы скрыться и больше не возвращаться сюда. Однако, прежде чем это случилось, музыка затихла. Сердце Бомгю сделало кульбит в груди, когда он представил, как Ёнджун, прикрывая лицо вуалью, шагал навстречу жениху. Медлить больше нельзя было. Так как церемония уже началась, у арок не было никого, кто мог бы остановить его, и поэтому Бомгю рванул вперёд, пробираясь по песку, что забивался в ботинки. Бомгю не оглядывался вокруг, чтобы увидеть расставленные столики, украшенные фиолетовыми цветами, и бежал вперёд, видя перед собой только толпу эльфов и фей, которые заворожено наблюдали за церемонией. Парень мог разглядеть фигуру в голубом, что осторожно направлялась к беседке у моря, и не было сомнений в том, кто это был. Бомгю прибавил шагу, только надеясь на то, что успеет.       Сердце стучало в груди так сильно, что он почти ничего не слышал. Под пристальными взглядами Ёнджун делал шаг за шагом на встречу Субину, заставляя себя смотреть только на него. Так было необходимо, если они хотели, чтобы всё выглядело правдоподобно. Держа пред собой один белый цветок, Ёнджун остановился рядом с парнем, и тот, протянув руки, осторожно снял вуаль, обнажив его лицо. Чхве поднял голову, чтобы поглядеть на жениха, а после и на венчающего их монарха.       Он заставил себя не думать ни о чём.       Когда музыканты вновь стали играть, мелодия была совсем тихой. Тогда же монарх заговорил:       — В этот благоприятный день для меня честь венчать подручных Его Величества короля, — начал он, склонившись в малом поклоне. Парни поклонились следом. Ёнджун знал, что должен был взять Субина за руку, сплести их пальцы и выглядеть счастливым, однако сделать этого не мог. Поэтому так и остались они стоять, не прикоснувшись друг к другу. Монарх прокашлялся, прежде чем продолжить: — Есть ли среди прекрасных дам и господинов кто-то против этого брака?       На самом деле, Ёнджун был уверен: никто бы не осмелился сказать, был ли он против брака или нет, однако к его удивлению, перекрикивая музыку, а после и заставив её затихнуть, прорываясь через толпу гостей, кто-то закричал:       — Я против! — и не нужно ему было поворачиваться, чтобы узнать, кто это кричал. Он узнает голос Бомгю даже в балагане на главной площади, что тут говорить о довольно скромной церемонии.       Тяжело дыша, наконец прорвавшись через живую стену из эльфов и фей, Бомгю спустил на выложенную из досок дорожку, не беспокоясь о запившемся в ботинке песке.       — Я против! — глядя перед собой, держась уверенно, снова повторил он, шагая в сторону беседки.       Музыка затихла, и Бомгю чувствовал на себе любопытные прожигающие взгляды. Казалось, собравшимся эльфам и феям это представление нравилось куда больше свадьбы. Бомгю не мог с ними не согласиться. Перескочив ступени, юноша остановился рядом с Джуном, чтобы в следующую секунду накрыть его губы своими. Эльфы заахали, стали шептаться, но Бомгю не обращал внимания, сминая пухлые губы, стараясь вложить в этот поцелуй ту горечь прожитых дней, когда Ёнджун ушел из его дома. Он не думал о последствиях, не думал о стоящем позади эльфе и том, что тот мог сделать с такой робкой цветочной феей, как он. Бомгю обхватил ладонями лицо Ёнджуна, надавливая сильнее на его губы. Сам же парень опустил руки на юношескую талию, прижимая открытую грудь парня к своей, чувствуя, как сильно билось его сердце.       Бомгю отстранился, всё ещё оставаясь затиснутым в ёнджуновых объятиях, когда прошептал:       — Пожалуйста, не делай этого, — он глядел прямо в лазурные глаза, когда отчаянная просьба слетела с его губ. Это было последнее, что мог сделать Бомгю.       Его сердце так быстро колотилось об рёбра, что это почти причиняло боль, когда эльф не ответил. Однако не прошло и мгновения, как он вновь соединил их уста, и такой ответ Бомгю вполне устроил. Вновь послышались удивлённые вздохи, и Субин рядом с ними цокнул языком. Конечно, он понимал, к чему всё шло, и винить в этом кого-то он не собирался. Так или иначе, он желал, чтобы друг его был счастлив, а шанс, как пробраться на верхушку Верховного суда, он ещё найдёт.       Бомгю почти застонал в ёнджуновы губы, когда тот провёл языком по его припухшим от поцелуев устам и, тяжело дыша, чувствуя переполняющую его радость, отстранился. Щёки залились очаровательным блеклым румянцем.       — Ну же, уходите уже. И без того меня в неловкое положение поставили, — вскидывая руки, сказал Субин, отворачиваясь.       И не нужно было парню повторять дважды для того, чтобы те, соединив руки, сплетя пальцы, бросились прочь из беседки под внезапно заигравшую музыку. Они смеялись, глядя перед собой, когда миновали гостей, выбежали через арку и кинулись, куда глаза глядели. Стуча ботинками по выложенной на площади брусчатке, Бомгю знал, куда они бежали. Он называл это их местом.       Ёнджун показал это место несколько недель назад. Чтобы ступить на красочную поляну с небольшим, но довольно глубоким озером, необходимо было отыскать плакучую иву, и только пройдя лабиринт веток, можно было насладиться красотой природы. Они так часто сбегали сюда, что Бомгю знал дорогу к этому месту наизусть.       Не поспевая за широкими шагами Джуна, юноша вцепился в его руку, делая всё, что было в его силах, чтобы не отстать. Всё это было настолько невероятно, что Бомгю не мог поверить. Казалось, словно не было тех дней разлуки, и у них есть всё время этого мира впереди.       Когда они добрались до плакучей ивы, Бомгю задыхался. Задыхался от бега, задыхался от переполняющих его чувств. Ёнджун развёл ветки, затянув Бомгю внутрь, притягивая к себе, чтобы соединить их губы. Так и ввалились они на поляну, целуясь, теряя рассудок. Ёнджун упал спиной в цветы, подминая те под себя, придержав голову Бомгю, не давая тому удариться об землю. Крылья Бомгю распрямились, когда он, пригвоздив Джуна к земле, упираясь своими бёрдами в его, схватил парня за плечи, осторожно целуя краешек его губ.       — Прости, Бомгю-а, — прошептал Ёнджун между поцелуями. Его пальцы гладили щёку Гю, когда тот, упёршись коленями в землю, а руками в ёнджуновы плечи, выпрямился, выгибая спину. — Я не должен был говорить тех слов, — взгляд эльфа светился нежностью. Бомгю любил, когда Ёнджун смотрел на него так. — Я… спасибо, что не отказался от меня, — наконец сказал он на выдохе.       В окружении цветов лицо Ёнджуна казалось бледнее, а чёрные волосы эльфа — чернее. Бомгю упивался этим видом, не в силах поделать с собой что-то. Ёнджун был прекрасен, и он знал это. Слёзы собрались в уголках ёнджуновых глаз, и юноша протянул руку, чтобы стереть их, а после с разливающимся в груди теплом прильнуть к его губам, точно в них он нуждался даже больше, чем в кислороде. Их поцелуй, в отличии от прошлого, был мягким и нежным, когда Бомгю пытался передать всё, что чувствовал на самом деле к Ёнджуну. Они были вместе год или около того, однако Бомгю влюбился в него до беспамятства, открывая эльфу свою душу. Как бы неправильно это ни было бы, Бомгю любил Ёнджуна, и изо дня в день он убеждался в этом лишь больше.       Оттянув зубами нижнюю губу Джуна, Бомгю проскользнул языком ему в рот, и те стали танцевать в известном только им танце, сплетаясь, когда же губы оставляли на других губах синяки. Сердце Бомгю стучало так быстро, когда Ёнджун, отстранившись от его губ, стал усыпать юношеское лицо и шею краткими поцелуями, наслаждаясь точно шелковой кожей парня. Тогда же Бомгю, зарывшись пальцами в волосы Джуна, сказал:       — Я хочу выйти за тебя, — эти слова слетели с его губ так легко, что заставило Ёнджуна отстраниться от его лица, упасть на спину и, широко улыбаясь, ждать, когда парень продолжит. — Я хочу выйти за тебя, — повторил Гю, и Ёнджуну показалось, что фея перед ним в самом деле засветилась от счастья. Его крылья задрожали на лёгком ветру, и румянец тронул щёки.       — Ты правда этого хочешь? — с замиранием сердца Ёнджун ждал ответа. Украв жениха с одной свадьбы, Бомгю предлагал сыграть другую, и Джун не мог сдержать улыбки.       Бомгю энергично закивал, скрывая своё смущение. Он глядел на эльфа так, словно вот-вот разревелся бы, когда жар пробежал по телу. Ёнджун, подхватив Бомгю под ягодицы, поднялся на ноги, заставляя юношу обвить его талию ногами, а сам носом уткнулся в его грудь, обжигая дыханием бархатную кожу. Бомгю до боли прикусил опухшие губы, в попытках сдержать стон, готовый вот-вот сорваться с губ.       — Я выйду за тебя, Бомгю. Прямо сейчас, — прерывисто дыша, пролепетал Ёнджун, путаясь в объятьях Гю.       Уткнувшись носом в шею Гю, Ёнджун шагнул в сторону озера. Он шёл уверенно, ощущая влажные губы Бомгю на своей шее. Юноша накрыл губами вздувшуюся вену на шее эльфа, заставляя губы того раскрыться, ловя воздух. Бомгю захихикал, когда Ёнджун опустил его на ноги, остановившись у озера.       Колени Гю задрожали, а по телу, начиная откуда-то от позвоночника, побежали мурашки, когда Ёнджун, опустив руки с его талии, стал расстёгивать пояс, сдерживающий его многослойные одежды, говоря:       — Мы обвенчаемся здесь. Без громких церемоний, весёлой музыки и разговоров. Только ты и я, согласен? — спросил он, стягивая с себя голубую накидку.       Бомгю кивнул. Для ритуала им не нужно было одобрение кого-либо. Для того, чтобы сердца их сплелись нитями брака, нужно было войти в воду, произнести клятву и закрепить её поцелуем. И пусть раздеваться было совсем не обязательно, Бомгю чувствовал овладевающий телом жар, и, казалось, ему было просто необходимо избавиться от лишней одежды, даже несмотря на то, какой бы открытой она не была. Поэтому, пристально глядя за движениями Джуна, Бомгю потянулся до небольших цепочек, отстёгивая одну за другой, прежде чем плащ упал у его ног.       Откинув последний кусок лёгкой ткани, Ёнджун не поспешил в воду. Он стоял перед Бомгю, давая тому возможность упиваться возлюбленным. Юноша в самом деле наслаждался, как блестела на свету бледная кожа эльфа, как переливались чешуйки у его сердца. Нравилось ему и то, как был напряжён каждый — буквально каждый! — участок его тела. Бомгю не отвёл глаз, безцеремонно разглядывая совершенное нагое тело эльфа, который, дождавшись, когда парень расстегнёт пояс, развернулся к нему спиной и, посмеиваясь, ступил в лазурную воду, скрываясь в ней по пояс.       Бомгю сверху глядел на Ёнджуна, когда отпустил на землю пояс, развёл полы одежды, осторожно стягивая рукава, чтобы не задеть крылья. А когда же ветер окутал нагое тело, Бомгю неспеша шагнул в воду. И стоило ему остановиться рядом с Джуном, как был он схвачен в кольцо рук, а возбуждённый член немедля упёрся в плоский живот юноши. Гю ахнул, чувствуя жар кожи эльфа, когда тот в ответ только ухмыльнулся.       — Ты прекрасен, Бомгю, — пролепетал эльф, проведя одной рукой по голому телу. Сердце вырывалось из юношеской груди, точно пробежал парень марафон в середине весны, а жаркое чувство заполнило всю грудь.       Бомгю ахнул, когда тонкие пальцы пробежались по месту у ключиц и двинулись вверх по шее, покрываясь мурашками. Завороженный действиями эльфа, Бомгю забыл, как дышать. Казалось, ещё немного, и парень потеряет рассудок. Если, конечно, этого уже не произошло.       — Готов? — только и спросил Ёнджун, переплетая их пальцы.       Бомгю ответил сразу же:       — Да, — и пусть голос его был сиплым, слова прозвучали уверенно, согревая ёнджуново сердце.       Эльф выпустил когти, чтобы, наколдовав синюю нить, обвить ею их сплетённые руки. Бомгю же создал белый ночной цветок, осторожно встромив его меж нитей, а после опустил их руки обратно под воду, и Ёнджун, глядя прямо в глаза цветочной фее, пролепетал:       — Ты останешься со мной на веки, Гю? Будешь ли ты любить меня до тех пор, пока сердце моё бьётся в груди?       Несмотря на то, что определённых слов для клятвы не было, Бомгю был удивлён. Ёнджун мог сказать что угодно, однако те слова, что подобрал королевский стражник, точно оборачивали его сердце в подарочную упаковку, и юноша вот-вот и был готов поднести ему этот дар. Он хотел этого. Желал даже больше, чем вырастить редкий цветок в своём саду.       И поэтому ответ не заставил себя долго ждать.       — Я обещаю, — слова сорвались с его губ почти шёпотом. Бомгю, безусловно, нравилось, как интимно выглядел этот момент, и казалось, начни он говорить громче шёпота, тот будет разрушен. — Ёнджун-а, — мягко пролепетал Гю, — сможешь ли ты оберегать моё сердце? Будешь ли ты рядом? — на самом деле Бомгю не мог подобрать подходящих слов. Чувства переполняли его, а в голове крутилось так много слов, которые он хотел бы сказать эльфу, и тем не менее, в предложение они не собирались.       — Я буду с тобой куда бы ты не пошел, моя цветочная фея, — и было что-то завораживающее в том, как обратился Джун к юноше, что тот сделал всё возможное, чтобы удержаться на подкосившихся ногах, заведомо зная, что рука, обёрнутая вокруг его талии. не допустит, чтобы парень погрузился в воду с головой.       И был Бомгю так заворожен словами Ёнджуна или, быть может, его видом, что не сумел заметить, как растворилась голубая нить, связывающая их руки, как исчез цветок. Казалось, он пришел в себя только тогда, когда неяркое свечение, окутавшее их сплетённые руки, поползло вверх, разделилось и, окутывая приятным теплом, направилось вверх по руке, чтобы после, миновав плечо, устремиться в юношескую грудь. Бомгю ахнул, когда глядел, как свечение скрылось в ёнджуновой груди и как на лице его появилась искренняя улыбка. А после не прошло и мгновения, как то же самое свечение появилось у ёнджунового уха. Но когда Бомгю хотел протянуть свободную руку, чтобы прогнать его, эльф не позволил, говоря тому наблюдать, когда сам же наблюдал как-то же самое происходило и с Бомгю. Ёнджуну не пришлось объяснять парню, что это было, когда он понял всё сам, стоило синему свету погаснуть, предоставляя взору довольно большой рисунок синего цветка эустомы на верхней части правого эльфийского уха. Такой же самый синий цветочный рисунок был и у Бомгю.       Когда же Гю в этот раз протянул руку, Ёнджун его не остановил. Юноша провел по челюсти возлюбленного, порхая над кожей, как если бы его прикосновение могло бы оставить отвратительный след на белой коже. Повёл рукой вверх, указательным пальцем касаясь чувствительного эльфийского уха. Ёнджун прикрыл глаза, когда Гю обводил пальцами рисунок цветка, восхищаясь им. От этой картины — прикрытых ёнджуновых глаз, приоткрытых губ и лишь сильнее упирающегося в живот члена — жар опускался по юношескому телу, и тот задрожал.       Бомгю нравились цветы. Бомгю возбуждал Ёнджун в цветах.       — Жених может поцеловать возлюбленного, — вставая на носочки, осторожно пролепетал Гю, посмеиваясь.       Ёнджун распахнул глаза, и не стоило эльфа просить дважды, как тот прильнул влажными губами к чувствительным устам цветочной феи. Бомгю даже показалось, что ёнджуновы губы были на вкус как цветы, если только не слаще. Они сплелись в чувственном поцелуе, и жар в теле Бомгю разошелся с новой силой. Парень расцепил их пальцы, чтобы через мгновение обвить ёнджунову шею и зарыться пальцами в шелковистые чёрные волосы цвета воронового крыла. Джун укусил парня за губу, и тот ахнул в его рот, чувствуя, как сердце делает кульбит в груди.       Эмоции — нет, это был Ёнджун! — туманили разум, однако, казалось, Гю в самом деле чувствовал нити, сплетающие два сердца, и пусть, возможно, это было лишь плодом его воображения, это чувство ему навилось. И нравилось ещё больше, когда он думал, что сердце его сплетено с ёнджуновым. Ни за что на свете он бы не отдал Джуна в чужие руки, как бы неправильно это ни было бы.       Утопая в ёнджуновых объятьях, не заметил Бомгю, как оторвался от земли и повис на талии эльфа, сгорая от новых ощущений. Чувства эти были похожи на пожар, что испепелил тревогу и превратил в прах затаившегося внутри Бомгю монстра, родившегося из его собственной неуверенности. Рядом с Ёнджуном он не боялся открыться, что бы это не значило.       Ладони Джуна блуждали по голой спине, пальцами ведя по позвоночнику, у места меж крыльев, наслаждаясь тем, как реагировала кожа юноши на его прикосновения: стоило ему дотронуться до какого-либо участка, как табун мурашек следовал за его движениями, и это не могло не вызывать улыбки на эльфийском лице. Ёнджун отстранился от распухших губ юноши, и ему даже показалось, что тот захныкал от утраты. Джун только сделал, что улыбнулся, когда просунул руку меж их тел и провёл по плоскому животу Гю. Стон сорвался с его губ, стоило чужим пальцам вновь коснуться его кожи. Его член задёргался, а румянец прилил к щекам от звуков, которые норовили вырваться из глотки. И хотел было Бомгю прикрыть рот, дабы такого больше не случалось, как Ёнджун, одной рукой поймав его запястье в воздухе, на ухо прошептал:       — Не стоит.       Бомгю удивлённо ахнул, когда тёплая ладонь задела его чувствительный член, и он прильнул губами к ёнджуновой шее, желая угомонить бешено колотившееся сердце. Проведя дорожку из поцелуев от эльфийской шеи до заострённых ушей, Бомгю сводила с ума накрывшая его живот ладонь, когда же эльф точно дразнил его, словно случайно задевая возбудившуюся плоть, проводя пальцами по рельефному животу, понимаясь вверх к груди. Тогда же Бомгю, не отдавая себе отчёта, прильнул губами к цветочному рисунку на краю эльфийского уха, выбивая из груди старшего громкий очаровательный стон. Бомгю, гладя рукой ёнджуново лицо, осыпал рисунок влажными поцелуями, чувствуя, что замерли эльфийские руки на его теле. И когда же он подумал, что сделал что-то не то, и хотел было отстраниться и, возможно, рассыпаться в извинениях, Ёнджун завел руку за спину парня, осторожно обвил пальцами шею и втянул Бомгю в новый мокрый, требовательный поцелуй, отчаянно сминая юношеские губы.       Прикрыв глаза, Ёнджун потянулся к шпильке, собирающей волосы Гю, и рывком вынул её, заставив длинные пряди послушно упасть за спину. Зарывшись пальцами в мягкие пряди, Джун оттянул их у корней, посылая дрожь по телу Бомгю. Парень, казалось, чуть не задохнулся. Его тело не слушалось, отдаваясь ласкам эльфа, и вести эту игру становилось сложнее.       Задыхаясь, Бомгю отстранился от мягких ёнджуновых губ, а тот в свою очередь, оттянул голову парня за волосы, прильнув губами к белой коже шеи, дорожкой поцелуев опускаясь к ключицам. Эльф впился острыми зубами в место под костью, мягко накрыл губами, а по спине Гю прошелся словно разряд тока. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, когда Ёнджун медленно облизывал кровоточащее место, прикрыв глаза. Такие длинные и аккуратные ресницы щекотали бархатную кожу, а его тёплое дыхание обжигало её.       Вода холодной больше не казалась. Как раз совсем наоборот! Бомгю на мгновение показалось, что некогда холодное лазурное озеро превратилось в горячий бурлящий источник, что вполне был сродни тому, как кипели чувства в нём. Казалось, Ёнджун почувствовал то же самое, поэтому, отстранившись, он обвил талию Бомгю одной рукой, а второй, поддерживая под ягодицы, круговыми движениями пальцем гладил бедро, когда уверенными шагами вынес юношу из озера, точно тот ничего не весил. Глядя в яркие эльфийские глаза, Бомгю улыбался, упиваясь Ёнджуном. Он ничего не мог с собой поделать, когда не мог отвести взгляда от эльфа, стоило тому оказаться в поле его зрения. Бомгю уверен: так будет вечность.       Ёнджун ступил обратно на поляну, переступая их разбросанные одежды, пробираясь к цветам. Ветер приятно холодил разгорячённую кожу, развивая длинные волосы Бомгю. Опустив руки на мускулистые плечи, юноша хотел было спрыгнуть с парня, говоря, что тот не обязан его нести на руках. И тем не менее, как бы сильно он не давил на плечи. сколько бы слов не сказал, рука, обвивающая талию, держала его крепкой хваткой, когда же вторая нежно лежала на бедре.       Бомгю удивлённо глядел на эльфа, когда тот взмахом руки призвал несколько лоскутов ткани, которые осторожно растелились на поляне, на которую после опустил Бомгю. Глядя прямо во влюблённые глаза, Ёнджун, осторожно придерживая голову юноши, следя за тем, чтобы не поломать такие хрупкие на вид крылья цветочной феи, опустил Бомгю на ткань, ложась рядом. Подперев голову согнутой в локте рукой, перевернувшись на бок, Ёнджун убирал с лица Гю намокшие волосы, осторожно проводя пальцами по его аккуратному носу, розовым щекам и опухшим губам.       Ёнджунова грудь часто вздымалась и опускалась, когда он глядел на цветочный рисунок на белой коже, и не был эльф в силах сдержать своего восторга. Бомгю был его лунным цветком; Бомгю был тем, что питало его силы.       Парень осторожно потянул руку, лёжа на спине, и пальцы обвились вокруг эльфийского запястья, когда он, так же перевернувшись на бок, уставился в яркие глаза. Жар, точно языками пламени, облизывал его тело, когда новая огненная волна желания обрушилась на него, и Бомгю задрожал. Он отвёл взгляд, не зная, как реагировать, как вдруг пальцы опустились на его подбородок, и Ёнджун оставил совсем лёгкий поцелуй на его губах, словно говоря, что тот мог действовать. И пусть сердце Бомгю всё так же бешено колотилось в груди, он схватил эльфа за второе запястье, несильно толкнул, заставляя перекатиться на спину, и, перекинув ногу через ёнджуново тело, осторожно опустился на его бёдра, не задевая возбуждённую порозовевшую плоть.       С губ Ёнджуна сорвался вздох, который после был приглушен новым поцелуем. Крылья за спиной Бомгю задрожали, но не опустились. Казалось, совсем наоборот: мышцы за спиной натянулись, а сами крылья слегка подрагивали, как и всё его тело. Бомгю опустил руку на талию Ёнджуна, не отрываясь от его губ, проводя пальцами по нескольким шрамам. А после повёл рукой выше, обводя рельефный живот, твёрдую грудь, чтобы остановиться у места рядом с сердцем, покрытого блестящей чешуей. Та переливалась на свету разными цветами, блестела и словно поддавалась юношеским прикосновениям, оттягивая эльфийскую кожу, тянясь к тонким пальцам.       — Она вся твоя, Бомгю, — прошептал Ёнджун, задыхаясь. — Она стала твоей, когда я оторвал одну из них, — закончил он, накрыв руку юноши своей, прижимая к чешуе и своему сердцу.       Бомгю показалось, что сердца их стучали в унисон.       Задыхаясь от переполняющих его чувств, Бомгю неосознанно заёрзал на ёнджуновых бёдрах, и тот впился пальцами одной руки в нежную кожу талии Гю, прежде чем тот осторожно губами коснулся образовавшегося от вырванной чешуи шрама, прикрыв глаза. Ёнджун подавился застрявшим в горле стоном, когда нежные губы коснулись грубой кожи. Эльф не нашел в себе сил прекратить столь сладостное мучение, а только и делал, что вдавливал пальцы в бедро Гю, контролируя когти.       Бомгю влажными губами целовал ёнджунову грудь, а пальцы блуждали по его торсу. Не заметил он, как одна из его рук задела сосок, однако не осталось незамеченным юношей то, как задрожал эльф под ним и как завибрировала его грудь от невырвавшегося стона. Бомгю ещё раз провёл пальцем по соску, прежде чем зажать тот двумя, слегка надавливая, всё так же осыпая вторую грудь влажными поцелуями. Ёнджун застонал, выгибаясь в спине, и голова Бомгю закружилась, когда старший надавил рукой на юношескую спину, чтобы их разгорячённые тела оказались ещё ближе друг к другу.       Казалось, душа Бомгю отправилась на небеса. Даже его кожа светилась желанием. Он знал: чтобы не произошло здесь, среди цветов, он никогда не пожалеет об этом.       Их тела словно склеились, и Бомгю почувствовал, как возбуждённый ёнджунов член, упиравшийся ему в живот, задёргался, когда тот в очередной раз заёрзал на его бёдрах. Оставив мягкий поцелуй на одном соске, второй скрутил пальцами, слушая сладостные стоны эльфа. Бомгю отстранился только для того, чтобы прильнуть губами к ёнджуновой шеи, осторожно касаясь места под челюстью, а после и мочки уха. Ёнджун же упёрся ладонями в бока Бомгю, оставляя розовые следы от пальцев на коже. Эльф вёл ладонями вверх, поглаживая по плоскому животу, прежде чем лёгким движением, стоная от ощущения губ Бомгю на мочке уха и его обжигающего дыхания, опустил руку на эрегированный член юноши, большим пальцем поглаживая головку. От неожиданности Бомгю ахнул, застонав прямо в чувствительное к звукам ёнджуново ухо, — и столь прекрасный звук ему и в снах не снился! — несильно прикусив тонкую кожу у синего рисунка.       Ёнджун осторожно провёл вниз по члену, чувствуя под ладонью вздувшуюся вену, прикрыв глаза. Бомгю упёрся руками в плечи парня, поднимаясь, чтобы увидеть внимательный взгляд Джуна. В его лазурных глазах Бомгю видел собственное отражение, словно тот всегда смотрел только на него. Так оно и было.       Упираясь руками в плечи Джуна, Гю откинул голову назад, когда ёнджунова рука всё так же медленно поглаживала его член, когда же капли предэякулята бусинами блестели на красной головке. Одна холодная рука Джуна расположилась на напряжённом бедре, и Бомгю вонзился пальцами в предплечья старшего, смыкая губы.       — Почему дрожит твоё тело, Гю? Это настолько хорошо? — сильнее надавливая пальцем на головку, после разнося прозрачную блестящую жидкость по всей длине, с блеском в глазах спросил Ёнджун.       Бомгю не смог ничего ответить, когда вместо слов с каждым нажатием на чувствительную плоть вырывались из горла только стоны, говорившие всё сами за себя. Всё дело было в Ёнджуне. Бомгю задыхался, чувствуя головокружение, когда Джун стал водить по всей длине, увеличивая давление. Парень впился ногтями в его плечи, царапая кожу, когда наклонился, чтобы слиться с эльфом в поцелуе, гулко постанывая в его губы, периодически цепляя те зубами.       Ёнджун осторожно перевернул парня, подминая под себя лишь для того, чтобы, оставив лёгкий поцелуй на его алых губах, опуститься вниз и примкнуть опухшими губами к красной головке. Бомгю застонал, приподнявшись на локтях. Он судорожно глотал воздух, когда Джун целовал головку, проводя языком по уретре, и губы его заблестели. Слегка приподнявшись на коленях, Ёнджун стал посасывать головку, водя языком по вздувшимся венам, ловя несдержанные стоны, вырывавшиеся из груди юноши. Улыбка растянулась на ёнджуновых губах, и он, расслабив горло, опустился ниже, неприлично раскрывшись вокруг члена Бомгю.       Некогда тихая поляна наполнилась пошлыми причмокиваниями и громкими стонами. Бомгю прикрыл рот рукой, второй хватаясь за ткань, ощущая, как мягкие губы охватывали его чувствительный член, уделяя внимание каждому его участку. Бомгю судорожно выдохнул, когда язык Джуна прошёлся по всей длине, а после тот вновь заглотил плоть, не касаясь ту зубами.       Бомгю чувствовал, как завязавшийся в животе узел натягивался словно струна. Казалось, Ёнджун в самом деле сводил его с ума. Его волосы казались грязными, когда налипли на мокрый от пота лоб, каскадом падая на грудь. Бомгю тяжело дышал, чувствуя нарастающее давление. Ощущения эти были совсем новы. Его сердце так сильно забилось об рёбра, когда показалось, словно все струны его души оборвались, выпуская что-то что он так долго прятал, прежде чем чувства не накрыли его с головой, и тот кончил прямо в ёнджунов рот.       Юноша отвёл взгляд, глядя на яркие цветы рядом, когда в голове плясало столько мыслей, собрать воедино которые он не мог. Если же лучшее место и существовало, то выглядело оно именно так. Бомгю протянул руку, чтобы схватить эльфа за волосы, потянуть на себя и вовлечь в грязный поцелуй, ощущая на губах солоноватый вкус собственной спермы. Член Ёнджуна упёрся в бедро Бомгю, и эльф, прикрыв глаза, застонал в юношеский рот, словно всё это было сладостной пыткой.       Ёнджун отстранился, глядя на парня сверху. Сердце Бомгю пропустило удар. Ёнджун — о боги! — глядел на него так, словно тот был всем его миром, и Гю мог лишь только надеяться, что эльф видел в его взгляде то же самое.       Если сейчас Джун не был олицетворением греха, то Гю готов был сказать, что тот был именно этим грехом. Растрёпанные ёнджуновы волосы, опухшие блестящие губы, растянувшиеся в довольной ухмылке, и этот взгляд, которым тот обжигал юношеское тело, представляли собой прекрасную для Гю картину. Он любил Ёнджуна. Любил так сильно, словно это было его единственным предназначением в этой жизни и всех последующих. И он был отдал всё на свете, лишь бы только то, что зарождалось между ними, продлилось вечность.       — На вкус, Бомгю, ты как чёртов грех, — глотая слоги, прошептал Ёнджун, непроизвольно закатывая глаза, покачивая бёдрами. Его хриплый голос туманил разум Гю хуже того дыма в притонах на главной улице.       Ёнджун приподнял ногу Бомгю, сгибая ту в колене, начав тереться членом о бархатную кожу внутренней стороны бедра, словно пытался уменьшить давление. Прикрывал глаза, бормоча что-то несвязное. Бомгю протянул руку к его лицу, опустил ладонь на белую кожу, едва слышно шепча:       — Пожалуйста, Ёнджун-а, — и не был он в силах больше сказать хоть что-то, как эльф, клюнув Бомгю в губы, обвил рукой его талию, дабы носом тот уткнулся в шелковистую ткань, а ноги его были согнуты в коленях, приподнимая задницу.       Бомгю тяжело сглотнул, когда недавно стихший жар стал вновь пробираться по телу.       Придерживая парня рукой за плоский живот, Ёнджун дёрнулся вперёд, осыпая его спину поцелуями. Бомгю даже показалось, что в месте, где срастались крылья, те ощущались куда грязнее и, тем не менее, куда приятнее. Ёнджун проводил поцелуями дорожку по позвоночнику, свободной рукой сминая пальцами одну из округлых ягодиц. С губ Бомгю сорвался стон, когда влажные пальцы Джуна коснулись кольца мышц, а уста всё ещё блуждали его телом. Эльф усмехнулся от того, как дрожало тело юноши, как реагировал тот на его прикосновения. Приглушенные полустоны слышались один за другим, стоило ёнджуновым пальцам надавить сильнее, кружа вокруг ануса Гю.       Глаза Бомгю закатились в блаженстве, когда влажные пальцы стали проталкиваться внутрь, и не смог он сдержать всех тех звуков, что удивляли его самого, вырываясь откуда-то из его груди. Ёнджунова рука, лежавшая на животе, двинулась вверх, и тонкие пальцы застучали по груди. Когти эльфа обнажились совсем случайно, но Бомгю не заметил и этого, когда Джун скрутил один из его сосков, зубами впиваясь в место меж крыльями, проталкивая палец на фалангу. Бомгю выгнулся дугой в спине, давясь стонами, и он был вполне уверен, что ещё немного, и душа его в самом деле покинет это чёртово тело!       Ёнджун нахмурился, языком проводя по укусу на спине Гю, когда просовывал второй палец, желая не задохнуться от того, как стенки парня охватывали два его пальца, а внутри было всё ещё чертовски узко. Ёнджун дёрнулся вперёд, опуская губы на юношескую шею, чувствуя, как болело всё тело, желая разрядки. Бомгю же, раскрасневшись, нашел ёнджунову руку на своей груди и, задыхаясь, отклеил ту от своего тела, переплетая пальцы, вновь выгибаясь в спине.       Когда же Джун стал нежно вводить и выводить пальцы, его губы не покидали юношеское плечо, словно желал он показать Бомгю, что всё в порядке. Их сплетённые руки опустились на ткань, устилавшую землю, когда Джун резче задвигал пальцами, и мышцы стали поддаваться, растягиваясь, создавая меньшее сопротивления. Бусины предэякулята заставляли ёнджунов член блестеть на солнце, а вместе с тем блестело на свету и измазанное в него и бедро Бомгю.       Стоило Ёнджуну увеличить давление руки на анус Гю, а большим пальцем начать выводить круги на клубке нервов и мышц, как юноша готов был потерять голову, чувствуя, как дёргался вновь эрегированный член.       — Пожалуйста, Ёнджун-а, — слова сорвались с его уст раньше, чем он сумел обдумать это. И, тем не менее, цветочная фея готова будет умолять, если это значило ощутить Джуна внутри себя и стать с ним одним целым. — Я хочу ощутить тебя внутри себя, — выпалил Бомгю, выбивая удивлённый вздох из ёнджуновой груди.       Ёнджун был удивлён, даже шокирован. За прошедший год, что они были вместе, Бомгю создавал образ наивного мальчишки, которым и был, однако сейчас сорвавшиеся с его губ слова разрушали этот образ в пух и прах, когда желание его затмило голову. И признаться себе, что Ёнджуну это не нравилось, парень не мог. Ведь всё было с точностью да наоборот, и это, казалось, было неизменным.       И стоило просьбе Гю прозвучать, как Ёнджун немедля высунул пальцы, чтобы после, осторожно пробиваясь, заменить их своим членом. Тот погрузился только на головку, и стенки Гю довольно сильно обхватили его, как сладостный стон сорвался с ёнжуновых губ. На самом деле, они стонали в унисон, однако разум Бомгю, казалось, был на самих небесах, чтобы он мог заметить это.       Рука эльфа блуждала по тонкой талии Бомгю, вдавливая пальцы, почти оставляя синяки. Ёнджун задрожал, проталкиваясь глубже, пока не вошёл полностью, слушая сладостные стоны Бомгю.       — Чёрт, как же хорошо, — пробубнил Ёнджун, начиная осторожно двигаться внутри парня, прикрыв глаза.       Бомгю не мог не согласиться. Всё внутри него готово было разорваться на миллионы мелких кусочков от осознания, а вместе с тем и ощущения, что Ёнджун делал с ним и почему это сводило его с ума.       Рука эльфа пробежалась по позвоночнику, чтобы осторожно пройтись меж крыльев, зарыться в тёмные длинные волосы и, оттянув у корней, потянуть голову Бомгю назад, двигая бёдрами. Гю протяжно застонал, его член задёргался, покрываясь капельками спермы. Он сжал держащую ёнджунову руку, чувствуя, как на той выступили вены. Царапая когтями затылок Бомгю, Ёнджун ускорял темп, почти что вскрикивая от накрывавшего волной наслаждения, что вцеплялось в него своими когтями, готовое накрыть его с головой.       Задыхаясь, давясь собственными стонами, ощущая дрожащий Ёнджунов член внутри себя, он пролепетал:       — Кончи для меня, хён. Сделай это, — дрожащим голосом, сжимая одной рукой ладонь Ёнджуна, второй упираясь в ткань, пролепетал Бомгю. Желание, чтобы Джун излился в него, затмило всё его сознание, и неосознанно он сам стал поддаваться навстречу ёнджуновым движениям.       Бомгю оторвал ёнджунову руку от земли, поднёс ту к своим губам, целуя взявшиеся венки, когда эльф, откидывая голову назад, поддался экстазу, кончая в Бомгю, не останавливаясь в своих движениях. А когда же остановился, то сделал это только затем, чтобы заменить свой член пальцами, не давая пролиться и капле спермы. Развернув Бомгю, Джун прильнул к его губам, пальцами проведя по возбужденной плоти, оттягивая у основания. Ёнджун целовал его жадно, точно ему всегда было и будет мало, водя рукой по возбудившейся плоти до тех пор, пока Бомгю не кончил, измазав вязкой жидкостью белую ткань под ними.       Улыбаясь, переводя дух, они соединили их лбы, переплетая пальцы обеих рук.       — Я бы смотрел так на тебя вечность, Бомгю, — успокаивая сбившееся дыхание, возвышаясь над юношей, глядя ему прямо в глаза, пролепетал Ёнджун.       Бомгю не мог найти подходящих слов, чувствуя только разливающееся в груди тепло. Он только и сделал, что нежно провел по цветочному рисунку на остром ёнджуновом ухе, кратко целуя того в распухшие красные искусанные губы.       И Бомгю привыкнет к этому, ведь обещал он Джуну вечность.