Ты — мой самый глубокий шрам

Deftones — Prince

      Если кому-то кажется, что воспитание духа идет исключительно из жизненных закалок; заготовок, предначертанных судьбой — то это глупцы, которые начитались дурных заметок ультра-психологов до степени, когда уже от своих извилин ни черта не остается. Стадо, проживающее в определенных условиях, где эгоисты предпочитают оправдывать все дерьмо любой неудавшейся ступенью жизни. Судьбы не существует, ведь и представить себе в голове почти нереально более отвратительный сюжет, где Шепфа не был бы благосклонным к своим же детям; а Шепфамалум оставил таких, как я, сгорать в ненависти, каждый день напоминая себе, что это никогда не кончится. Невозможно принять, что все содеянное когда-то, — не последними по крови существами, — лишь потеха блядской судьбы. Очередное закрытие воронки, и все это — след оставляет грязным отпечатком в памяти. Значит, и души у нас толком нет, не так ли? И вся эта материя, которая доказывает существование внутри нас чего-то тонкого, легкого, больного — пустота, несмотря на то, кем я являюсь на самом деле. Сатану никогда не останавливали запреты, это известно всем, а мне — тем более. Быть сыном правителя Ада, как нечто почетное, и эта мысль посещала любого. Носить имя, выбранное когда-то для четкого определения всего могущества рода — груз, который тянет ко дну, и спасения от этого клейма не сыщешь. Будучи еще наивным ребенком, отец старался выдрессировать во мне железобетонную броню, лишая всех естественных эмоций, присущих моему возрасту. Частые ссылки на Землю — как пытка, даже не испытание. Попытка за попыткой, это даже не назовешь вкладом в воспитание. Лишь цель — выбить из сына всю придурь Люциды; эта доброта, мягкость, нежность, в конце концов: ничего из перечисленного не красит. Ссылать детей на Землю официально запрещено Цитаделью, но у правителя Ада свои нерушимые правила, и пусть посмеет кто возразить против. Замысел Сатаны был предельно ясен. Он лишь хотел, чтобы его дитя, — о котором Сатана не мало говорил в своих кругах, — было одареннее своих сверстников. Чтобы — тот самый — Люцифер был всегда первее, успешнее; самым востребованным, лучшим, и имя короля никогда не опозорил. В памяти крутится тот самый день, когда я был сослан в Императорский сквер, там же была расположена протестантская церковь, в которой проходила очередная воскресная служба. Ясным утром люди собирались в очередь перед входом в Храм, ведь исповедь у священника — дар Божий для смертных. Люди верят, что грехи будут искуплены одной лишь правдой: можно быть монстром, только не забудь раскаяться после. Бог защитит всех, а пастор путь проведет до Всевышнего. Выточенная наблюдательность среди смертных закаляла, но уже позже. Довольно позже, и на чадо свое тяжело повлиять и сломить его воздушное мышление. Сквер был большим, серое небо пропускало пару лучей, и, словно по издевке Свыше, свет струился в сторону пруда за Храмом. Детеныш кряквы — явно не то, на что должен обратить внимание наследник престола. Но ребенок, у которого сердце болит от любой дрожи в голосе матери, конечно же проявит сочувствие к еще более хрупким существам. Никогда я не любил людей, их и людьми не назовешь; твари, которые не заслуживают места лучше. Какой-то придурок и не заметил вовсе выходящую из водоема птицы; пнул, скорее всего, мысом железным по крылу, сломав его без особых усилий. Писк истошный, для меня — так точно, но прохожим абсолютно плевать — это всего лишь птица. Вижу в проходящих мимо все самые грязные желания, столько у самых падших ангелов не имеется. И, как ребенку, тяжело осознавать, что все вокруг — одна сплошная грязь; это исключительно ваша топь, уроды, и вы же себя уничтожите. — Маленький… — что-то бормочу себе под нос, зная четко — этот детеныш меня не понимает, как я его. И звук исходящий похож на скрежет, кажется, он боится. Ладонью касаюсь туловища птенца, тот немного вздрагивает, перышки трепещут от дрожи. Сам он — серенький, грудина — грязно-белая, скорее, естественный цвет, ведь он только что вылез из водоема. Взяв в ладони утенка, я подбежал к очереди, выстроившейся у входа в Храм. Бегу изо всех сил, что есть у меня, и которые только могу использовать здесь. Сшибаю с ног старых женщин с авоськами в руках — в них очередные скупленные иконы, которые никак не учтут вашу молитву за содеянные грехи; потные, упитанные мужчины — что они вообще здесь забыли? У них явно корыто не разбито, только если лица их жен, более чем уверен по сей день. Дети пришедших лишь удивляются моим действиям с несчастным утенком, ведь для них помощь кому-либо — чуждо. На таких можно только пальцем указывать и смешки бестолку издавать, а животные равняются цирковым уродам. Вижу более приветливую женщину чуть ближе к дверям, она явно уже собиралась заходить на встречу к пастору, но я не дам. Не разрешу, ведь лучше она искупит грех таким путем, чем просто выплачет свои переживания, и все бестолку. Дергаю ее за рукав овчинного пальто, пытаюсь привлечь хоть как-то внимание, и женщина в платке не с первого раза замечает меня — разница в росте слишком большая. — Помогите ему, прошу! — запыхавшись от пробежки, на выдохе произношу слова о помощи, но рукав не отпускаю — боюсь упасть. — Утенок, — достаю пищащую птичку из кармана своего плаща, думал, что она так не замерзнет. — У него, кажется, крыло сломано. — М…мальчик? — опешила женщина, а после посмотрела по сторонам, но в поисках кого или чего — одной ей известно. — Мальчик, где твои родители? — Утенку помогите, — с утверждением повторяю, ведь просить о таком нельзя. О таком, в целом, не просят; люди должны помогать слабым, почему так сложно это понять? А еще, мне не положено вообще спасать кого-либо, ведь потом мама не спасет меня от разъяренного отца. Ее медные волосы с легкой сединой выбиваются из-под платка, морщинки, которые все равно кажутся добрыми — сильнее выбиваются из общей картины, когда та вскидывает густые брови кверху. Странная картинка для всех: обычная крестьянка и какой-то темный мальчик пилят друг друга взглядом, а меж ними — причина. Писклявый детеныш кряквы. — Ты же понимаешь, что это всего лишь животное? — легкая улыбка появилась на лице женщины, когда та присела на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. — Это естественный процесс, крыло само заживет. — Он умрет. — грубо отвечаю: кратко, четко, чтобы добиться своего. Крестьянка явно негодует, мало того, что очередь пропускает вперед, так еще и какой-то мальчуган смеет ей хамить. — С чего ты взял? — очередной смешок, но она пытается найти со мной общий язык. Но несет она — один сплошной бред, нельзя так относиться к живым существам, пока они способны на банальный вдох. — Малыш, — ласково произносит женщина, вздыхает тяжело, снова оглядываясь по сторонам. — Где твои мама с папой? — У-те-нок, — процедил, как в последний раз, пока мне на плечи не упали чьи-то тяжелые руки. Женщина и не знала толком, какую эмоцию ей сейчас показать, тем более верную: с одной стороны, я абсолютно плюю на ее слова; с другой же, позади меня стоит тот, кто явно ввел ее в замешательство. Слышу покашливание — до боли знакомое, и только потому, что этот «кто-то» сейчас отведет меня в самый настоящий Ад. Это был Элиот — персональный помощник нашей семьи. На самом деле, я его тогда недооценивал, ведь он всегда старался выслушивать Люциду, когда ей было совсем тяжко. Но на тот момент — я пришел в ужас, ведь это точно было поручение отца: вернуть меня обратно. И мой персональный недруг, — таракан, появившийся среди родных, — сейчас отведет меня на верную смерть. — Мэм, прошу прощение, мой сын сегодня слишком взбудоражен, — женщина сразу встала на свои две ноги, чуть потряхивая одну «из» — видимо, затекли. — Да, Люци? Внутри что-то предательски раздирает, и не потому, что домой не хочу; не потому, что снова будут побои заживать около месяца людского. А потому, что я не смог снова пойти на доброе дело. Не смог доказать самому себе, что могу не быть чудовищем, чего требует от меня отец. Что мама — не ошибка природы, она прекрасно владеет своими качествами и не дает себе пасть так низко, как это сделал Сатана. Молча киваю, глаз не поднимаю на женщину, ведь в них скопились едкие слезы. Нельзя! Стой! Прекрати! Но я не смог помочь детенышу, он же и правда умрет. Все умирают, и он тоже покинет этот мир слишком скоро. — Люци! Какое красивое имя! А сокращение от какого имени, не подскажете? — воодушевленно произнесла крестьянка, сложив ладони вместе. — Люцифер, — Элиот кратко улыбнулся, а после повел меня прочь из этого сквера, куда приходят одни лишь грешники, которые на милосердие не способны, чертовы ублюдки лицемерные. Глаза женщины выпучились, рот раскрылся от удивления, и я лишь подметил, как она успела перекреститься, прежде чем помощник уволок меня от нее. Вернувшись домой, Сатана был не то чтобы в ярости из-за моего поведения, в целом, он был не удивлен. Но пропустить мимо себя — нельзя, не положено; нужно запугать всех в этом доме — до единого, и преподать публичный урок для своего непутевого сына. Оры, крики — это мы все проходили, а побои, как раз, что-то новое, свежее. Люцида ранее не позволяла, как минимум, при ней. Но ее нет. Мама мертва. — Принц, блять, — Сатана, подойдя ко мне вплотную, пихнул мое лицо ладонью, как будто жена все еще наблюдает за ним. — Сын ты сукин, Люцифер, вот кто ты! — Если и выбирать между подлостью и добром, я выберу второе, — ноздри расширяются сами, когда в глазах начинает что-то предательски печь. Если отец хоть на секунду взглянет на мои покрасневшие белки — я уйду следом за всеми, кто давал слабину пред ним. — Что ты сказал? — да слышал он это уже, и не один раз. Но Сатане нужно отыграть роль самого настоящего короля, и это не отменяет того факта, что он ненавидит мою рожу с самого рождения. Взгляд Люциды — прожигает, мучает его совесть сейчас; а тогда, просто возгорался от ненависти «испорченного» рода. — Я тебе сейчас башку оторву! — хватает за рукав маленького пиджака, трясет с такой силой, что если отпустит — я улечу в стену, и видит Шепфа, проломлю его к чертям собачьим. Нельзя сопротивляться — иначе будет хуже; нельзя не соглашаться — иначе будет хуже; тем более, нельзя перечить, вы что? Иначе, будет самый наихудший сценарий. — Да отпусти меня! — предательская, скупая слеза вытекает из левого глаза. Но мне не больно, мне не страшно. Мне тоскливо, и я не могу ничего поделать с этим чувством. — Он умирал! — Сейчас ты сдохнешь следом за этой уткой, — шипит так, словно сейчас ипостась сменит, лишь бы наконец-то избавиться от меня. Как именно он избивал меня в этот раз — я слабо помню. Драк в нашей жизни было сполна, точнее, побои снимать только так мог, если бы являлся обыкновенным жителем Земли. Тронуть его — себе дороже, потому что идти более некуда, и даже если я покину Ад и уйду скитаться в Нижний город — моя жизнь кончится, а Люцида не хотела бы такой участи для сына. Помню только, что именно в этот день я проронил слезу в последний раз; точнее, рассечение в районе виска говорило о многом — захочешь еще раз, попробуй пережить, идиот. Чувство омерзения — обоюдно; но жить в вечном страхе, что я не смогу доказать себе же, что способен на большее — погибель моего пустого существования.

***

      Ангел Фенцио в очередной раз не упускает и шанса, чтобы выставить свое никчемное достоинство, — которое сложно так вообще обозвать, — напоказ. Уроком, в целом, это невозможно назвать: все по парочкам разделяются и ожидают, пока их напарник наконец-то найдет вход в этот душный кабинет. Видимо, сегодня у всех амнезия, даже у самой Уокер, раз уж она опаздывает на собственный экзамен. Старикан продолжает разгонять мысль о том, как сильно он мог преуспеть в карьере; как высоко перепрыгнуть через чертовы головы коррупционные, видит сам Шепфа, ведь он был самым успешным выпускником нашей школы. Краткие взгляды в сторону сына — Дино — абсурд, ведь с таким генофондом он мало чего достигнет. Как минимум, пока его папаша за спиной решил провернуть нечто страшное; и, скорее, грядут большие перемены, но они коснутся далеко не всех. Мысль о том, что за план у Фенцио на уме — не давала мне покоя, да и никому из нас, кто знает о произошедшем. Еще и Мальбонте — отдельная головная боль для меня и моей семьи; он просто-напросто пропал, как только получил от Непризнанной все ресурсы. Казалось, Маль просто так не отпустит Вики, будет высасывать из нее все последнее, что возможно забрать из хрупкой девчонки, но оставил ее целой и невредимой. Значит, Уокер ему еще будет полезной, тут сомнений не имеется никаких. Вики, сама же, абсолютно спокойно переживает свои перемены, и меня это удивляет, к тому же — искренне. Как будто, буквально каждый из просветленных ожидал от нее хотя бы единого колебания, но она сдержанная, рассудительная. И что-то невозможное пробудилось в такой крохотной истеричке, либо я ее плохо знал, все-таки, генетика Уокер-старшей дает о себе знать. Статная, несмотря на свою неуклюжесть. Благородная, несмотря на свой острый язык. Изящная, несмотря на то, что она всего лишь… Человек? И влечение с каждым днем растет; притяжение перебарывает внутреннее напряжение, и ответа в голове не находится — почему я, кажется, привязался к простой Непризнанной? Сколько бы не пытался оттолкнуть от себя, но манит, и так нескончаемый круг никогда не прервется. Уж слишком туго петля затянута на шее, и только Вики способна сбить табуретку, чтобы лишить меня назревающих… Чувств. Все это — крайне неловко прокручивать в своей, как правило, ледяной голове. Отрицание: именно оно способно не дать мне перепрыгнуть к стадии принятия. Отрицание и действует к ее бесконечным шрамам, которые остаются от ее принадлежности к какому-то идиоту. Предпочитаю звать его: «слюнявое отродье», потому что только подобный трусу будет бесцеремонно портить тело самой безупречной девушки. И мой интерес к Виктории вовсе меня не терзает, так легче, правда. Счастье — понятие обширное, и отдать его сполна я — навряд ли уж смогу. Мое абсолютное неумение отдавать взамен все то тепло, что способна дарить Уокер — ранит сильнее, чем ее придурковатый любовничек. Невозможно не подметить, что, несмотря на свой статус, Уокер вообще не отстает в создании своего фанатского клуба под названием: «Кому же все-таки удастся трахнуть Вики, мать его, Уокер?». И даже здесь ее превосходство надо мной рубит голову с плеча, буквально. Ее безжалостные отказы тому же Дино ставят меня в ступор, и не потому, что она привязана к другому. Ее мать — Ребекка Уокер не упустила подобный шанс, а Вики — чиста, хоть и выглядит самым настоящим орудием для пыток чужих сердец. Либо только я ее стал такой видеть? Все это — чушь собачья, клянусь, я слишком низко пал и на меня это не похоже. Нет в этой девчонке ничего такого, чтобы начать так сильно сохнуть. Шепфа, Люцифер, побереги свою душу черствую хотя бы сейчас. И время идет, нервозность откуда-то сама по себе увеличивается, часы слишком шумно переводят стрелки, Мими с лишним напором открывает колпачок помады. Все подмечаю, кроме силуэта Вики, блять, Уокер. Не замечаю ее шелковистых белых прядей, они как зима — холодные, а Ребекка словно лето. Щечки с ямочками, как же по-детски они розовеют при каждом ее стеснении. И только поэтому я люблю заставлять ее врасплох — она слишком наивна и смешна с таким видом. И как же противна мне, когда пытается заткнуть меня при каждом моем шорохе. Но эти вечные перепалки, кажется, когда-то я не смогу устоять перед ней, буквально. Ни одно существо не вызывало во мне такую бурю эмоций при обычных выяснениях обстоятельств. Любых. Тупых, озабоченных, курьезных. Оглядываюсь по сторонам, снова. Бегаю глазами по углам, вдруг непутевая подружка уже забилась в угол, не может и возгласа подать, страшно ей — и мне снова придется ее выискивать; да там, где Вики вовсе нет. И девчонка вовсе не просит помощи ни от кого, но почему-то не могу перестать искать поводы, чтобы снова вытащить ее из очередной клоаки. Замечаю все-таки белобрысую макушку за дверным окошком, это точно Уокер. Голова опущена, значит смотрит в пол — ну хоть не споткнется, если совсем в дуру не сыграет. Но проходит она мимо кабинета и, надеюсь, совершенно не забыла о том, что ей же сдавать этот чертов экзамен.       Вики, запыхавшись, вбегает в женскую уборную, а в ее руках — куча ненужных заметок. И ей они явно не нужны, ведь в голове Уокер способна уместиться куча бесполезной информации, да и, в придачу, что-то от бесконечного обучения. Смотрится в зеркало, как будто ее действительно заботит внешний вид свой затасканный. Выглядит она измученно: огромные синяки от недосыпа из-за частых тренировок с Геральдом; волосы пушатся, ведь нет у нее времени на укладку, как у соседки; этот кривой шрам на лбу — именно туда, случайно, засадил ей учитель во время одной из тренировок. Странно, но именно боевые побои регенерировали на Непризнанной плоховато, как будто сила все еще не уселась в ее клеточках тела. Шмыгает носом, морщится от головной боли, а после хочет умыть лицо — слишком дурно. — Уокер, — грубоватый, но не менее мелодичный голос пугает Вики со спины, из-за чего та упирается руками о раковину, а телом резко оборачивается к девушке. — Ости? — Вики с облегчением выдыхает, но выражение лица выдает всю свою неприязнь к демонице. Дочь Соннелона, как обычно, была одета с иголочки: кожаное платье обтягивало ее широкие бедра и каждый раз чуть приподнималось при любом ее шевелении. Демоница без каких-либо эмоций подошла к той же раковине, не спуская взгляда со своего отражения. Достав красную матовую помаду, та принялась подкрашивать свои пухлые губы — и даже они были идеально гладкими, ровными, симметричными. — Чего тебе? — Да так… Все хотела спросить, в каких позах тебя уже поимел Люцифер, — ухмыляется, пока Уокер уже скалится на нее. Нет сегодня ни единого шанса на сдержанность со стороны Непризнанной. — Закрой пасть. Хохочет, продолжает наносить помаду, но ни разу не съезжает с контура. Уокер хоть и чувствует превосходство Ости над ней, но взгляда более не сведет — иначе, это конкретный проигрыш; позор будет для ее же чести, нельзя поддаваться гадюкам, так учила Ребекка. Казалось бы, что девушке нужно сейчас от какой-то «простушки», ведь зрителей вокруг нет; сцена опустела, и нет того, перед кем можно блеснуть остроумием. — Да шучу я, успокойся, — кроткий взгляд был еле уловим, но Вики понимает — дочери Соннелона самой трудно заводить диалог с Непризнанной. — Я в курсе про твою связь с Люцифером. Но не переживай, я никому не растрепала, хотя могла… — снова сверкает белыми зубами, клыки чуть выпирают вперед, но выглядит красиво. Дрожь пробегает по позвоночнику, брови чуть сводятся к переносице, из-за чего морщинки мимические буквально выдают свое негодование. Уокер и слова произнести не может, ведь не каждый встречный так ошарашивает, тем более ее же тайной. — Какое тебе вообще дело? — шипит, а после делает шаг вперед, но для чего — неизвестно. Скорее, ее подход — сама неизвестность, и, казалось, сейчас Уокер вскипит, да вырвет волосы этой дряни, если та хоть словом лишним обмолвится. Ости даже с места не двигается, ее таким не запугать — у Вики все в глазах читается, ведь страх открыл возможность пробраться на подкорке мозга, чтобы воспоминания выдернуть опять же за секунду. Слабая дура, очевидный факт. Колпачком от помады щелкает демоница, швыряет небрежно в свой клатч, а после, резким движением, оборачивается к противнице. — Вики, я люблю его, ты же знаешь, — утверждает та, но вовсе не стесняется своих чувств. Как будто, ей есть чем гордиться, ведь она смогла украсть довольно много ночей с Люцифером. Нужда быть любимой хотя бы раз в неделю — отдельная слабость, но ей нисколько не стыдно. Ости в целом редко стыдилась за свои поступки, а тем более, за искренние чувства. И хоть она часто пытается выставить себя выше всех — это ее настоящее желание и правдивая эмоция; Ости — лучше всех, не скрывает, лишь прямо говорит. — И будь в нашем мире все иначе, я бы тебе космы твои повыдирала, — губу прикусывает, вовсе забывая, что только что ее красила так старательно. — Но судьба — чертовка, хуже нас, демонов. Небесные зенки сейчас буквально в недоумении смотрят на главного оппонента класса, ведь участвовать в подобном диалоге — странно, неуютно, ищешь везде подвох. Дочь Соннелона снова бросает оценивающий взгляд на Уокер, будто нужно к чему-то придраться, и без того ее приз главный забрала. — Непризнанная, ты мне не нравишься, знай это, — уже руки ее поправляют ворот пиджака Вики, после, красные стилеты цепляются за значки на пиджаке. Сверлит изумрудными глазами все то, что Уокер на себя нацепила и находит в этом какую-то свою изюминку. — Но, признаться честно, выбор Шепфы мог пасть на куда более худший вариант. — Ости, что ты от меня хочешь? — нервный смешок вылетает из уст Вики, и тут же девушка прогрызает свои щеки, ведь противно от самой себя — кто-то рассекретил ее, деваться некуда. Слишком важная тайна сейчас может распространиться за секунду. — Расскажи ему. Поверь, терзать твою душу он будет еще долго, и не особо важно, как сильно его тянет к тебе. Уокер понимала лишь одно: Ости, все-таки, заметила тогда этот предательский порез, после очередных игр Люцифера. И ее раздражает лишь факт того, что теперь Ости есть чем манипулировать. Скрыться не удалось, карточный домик рушится, а значит — и душа внутри, только что, снова треснула. Что-то не то происходит, чует же. Любить нельзя, ненавидеть легче.       Фенцио, как обычно, напыщенный петух; везде нужно приподнять свое вялое достоинство, даже при обычной выдачи бланков с заданиями для экзамена. Хотелось, чтобы эту паршивую рожу стянуло в водоворот и отправило сразу в мучительные пытки. И доказать причастность старика к проделкам Мальбонте — почти невозможно. Мы — студенты, мой отец — теряет статус из-за смены политики в Цитадели. Все становится через чур распущенным, и перед глазами крысу все в очередной раз пропускают, тот же самый Геральд. — Люцифер, — подходит морщинистое «нечто», ухмыляется, но не забывает подлизываться. Все-таки, Сатану боится тоже, каким бы героем не пытался себя выставить. — Задание наипростейшее, держи, изучай… — сует идеально гладкий лист мне в руки, а сам улыбку с лица не сводит. — Для Виктории, конечно, будет сложновато. Виктория, Виктория, Виктория, какое же по-дурацки победоносное имя. И где же этого ангела носит, черт побери! Снова бегаю глазами по толпе, как будто мне больше всех нужно, чтобы Вики явилась сию же секунду; чтобы снова ее взять под свою опеку и довести до этой блядской аттестации. Замечаю девушку поотдаль от своих друзей, рядом с ней — Дино. Эта семейка решила мне сегодня весь мозг вытрахать, клянусь. И почему ее вечно тянет к нему, почему Вики выбирает присутствие слишком праведного, когда сама является далеко не благонравной? Чем больше я пытаюсь понять дочь Ребекки, тем больше осознаю — они, как будто, копия. Вообще не прочтешь: ни одну, ни вторую; сколько не пытайся, это самые странные личности за все время, что я живу. Либо, я слишком много внимания стал уделять не той. — Я переживала, что ты не придешь, — Уокер поджимает губы от неловкости, берет в руки прядь волос, крутит ее вокруг пальца. Играется с ней, перебирает, кажется, она заигрывает с Дино. Что-то щелкает внутри, скручивает сердце, как тряпку. Это что, блять, ревность? — Думала, что больше не смогу никому так на мозг приседать, знаешь ли. Ангел тихо смеется, глаз с нее не сводит, путается в ее сетях. Они так близко друг к другу стоят, и мысли неприятные проносятся: этот чудак с синдромом отличника по-любому дрочит на нее втихую, но родственной душой ее быть не может. Слишком правильный для того, чтобы оставить кучу рубцов на ее хрупком теле. — Дино, я не в состоянии контролировать свою жизнь иногда, понимаешь? — что-то шепчет, расслышать сможет только стрекоза, которая летает рядом с ними. — Но ты по-прежнему мой лучший друг. Ангел чуть переминается с ноги на ногу, неприятно слышать слова из уст Непризнанной о том, что он всего лишь ее «братик», залетел во френдзону, даже не попытавшись. Грустная улыбка расплывается на его идеальном, белом лице; выглядит так жалко, честно, как будто Вики Уокер — последний луч, который ему дорогу мог осветить. Шепфа, да его же жизнь ничем не плоха, не так ли? За исключением его долбанутого отца, вот и что-то общее имеется между нами. — Удачи тебе, принцесса, — делает шаг к Уокер, обнимает, обхватывает ее талию в объятии этом, а она поддается. Тяжелый вдох сам исходит из меня при виде этой картины, внутри буквальный ураган, который тяжело сдерживать. Надо же было прицепиться к этой чудачке так сильно, и ведь я не смогу отвязаться так быстро. Нужно отталкиваться самому со дна, ведь, как оказалось, на глубине еще страшнее, чем на суше. Убрать Вики из своей жизни, быть самым жутким страхом для нее — зачем? Не могу, ведь уже есть тот, кто причиняет ей колоссальную боль, а она молчит, терпила дурная. Легкое прикосновение по плечу вызывает трепет, ведь это — она. Ее нежность, игра очередная, и почему-то я попался в эти сети, как у чудак Дино. Не могу здраво мыслить, от слова — совсем. Губа непроизвольно дергается из-за скопившейся злости на нее, но выдавать свою злость — табу, все поймут. Уокер поймет, я уверен. — Привет, — сладость монотонная по ушам как бритвой по сухой коже, по правде. И именно сейчас ей не стоило лезть ко мне со своим перманентным флиртом, который, как будто, распространяется на всех. Либо я — ревнивый идиот, ответ почему-то не влетает в голову.       Спускаемся на Землю, но в этот раз без особых интриг: в прошлый раз было ошибкой колотить ее за неуклюжесть и слишком длинный язык. Смотреть на Уокер тошно, уж крайне мучительно выглядит, но не менее красиво. Каруселью прокатывается из раза в раз вокруг оси, под кожу слишком глубоко зарывается, а я пропускаю. Либо, опять же, сам себе внушил тотальный бред. Отряхивает свой пиджачок, черный аккуратный маникюр не облезает даже при учениях с Геральдом, пряди волос стали объемнее из-за легкого ветра. По лбу проводит ладонью, забывает о шраме, шипит, а мне смешно. Эти неловкие движения — без них уже Вики представить не могу. С одной стороны, раздражает, а с другой — такой больше нет. В моем мире — точно. Проходим молча сквозь набережную, по левой стороне от нас — берег, это буквальный выход в океан. Настоящая пропасть, и иногда людской мир кажется более завораживающим. Он прост до чертиков, нет искусственной красоты, только настоящая. Человеческая натура не способна создать изящество, но разве сама природа не может быть будоражущей без примеси чего-то лишнего? Цвет голубой лагуны слишком напоминает глаза, хлопающие с другого плеча. Во взгляде ностальгия, ведь мы находимся в родных краях Уокер. И пока она исследовала мой мир сполна, ее же я был неспособен даже принять. Никогда не воспринимал людей; сколько бы раз я не пытался понять их внутрянку — все впустую, они сделаны из пластмассы. Но Вики живее всех живых; душа ее бессмертная, не убить всю красоту цветущих незабудок внутри нее. Приближаемся к месту празднования: немалых размеров стекольная беседка, она украшена лилиями — все в белом. Каменная дорожка, ведущая к выездному алтарю — тоже белоснежного цвета. Гости, приглашенные на свадьбу в двух костюмных цветах: женщины в розовом, мужчины — в синем. Шепфа, как же примитивно. — Я как-то не особо празднично выгляжу для того, чтобы врываться к кому-то на свадьбу, — Уокер улыбается глазами, зато рот чуть искривляется в неуверенности. Кажется, она волнуется, ведь ожидает очередного подвоха. — Для похорон — самое то, — непроизвольная ухмылка сама по себе расползается по лицу, а видя ее возмущение — одна сплошная потеха для меня. Только через мгновение понимаю, что Непризнанная колотит меня по плечу крохотным кулаком, и если бы я хотел, то давно смог раскрошить пару косточек в нем, чтобы было неповадно. Но ей можно позволить даже большее, ведь ядовитое ехидство — стиль нашего персонального общения. — Уокер, нам все равно свадьбу срывать, — смеха не скрываю, слишком звонко звук проносится по аллее, на которой мы стоим. Финальные удары наносит, но на лице ноль удивления — лишь в роль входит, чтобы правильной показаться. — Ты сейчас же несерьезно говоришь, да? — прикусывает губу, делает шаг вперед, чтобы оглядеть местность. — А кто из них жених? — чуть хмурится, пальцем тычет в толпу мужчин в этих синих пиджаках, — в руках у них косяки, покуривают втихую, явно прячутся от своих женщин. Черные лоферы на высокой подошве приминают траву на газоне, шаг за шагом приближаются к месту мероприятия, любопытство берет вверх. Уокер слишком расположена к этому дню, и не могу найти ясность в этом: отчего ее настроение так улучшилось? Словно укол с гормоном «дофамина» пустили ей по венам, и сейчас она живее всех мертвых в своем родном доме. Догоняю девчонку без особого упорства, рукой указываю на важные лица. — Это невеста — Бьянка. Ее выдают замуж, чтобы скрепить союз между двумя бандами, — произношу со смешком, а сам в голове прокручиваю сходство наших миров. Брак родителей тоже был по расчету, и о любви говорить в данном случае — погано. Такое приводит к гибели, и Бьянка не выдержит, как когда-то Люцида. — А это ее жених, сын главаря противоположной банды — Майкл. С недавних пор, его отец передал ему управление внешними отношениями их бизнеса. Делец из него никудышный, но мало кого это волнует. — А чем он промышлял ранее? — лениво протягивает, вдаль уже не всматривается. Взгляд ее бродит по моему лицу, а меня начинает вымораживать такое количество вопросов. Отблескивает ответ в ее небесных глазках, возмущением отражаюсь в ее зрачках. — Ладно, прости. — Барыга, вроде, — с паузой отвечаю, только потому что стыдно становится перед Уокер. — Если ты быстрее меня справишься с задачей, то — мои поздравления, — аплодисменты дарю наиграно и уже вижу, как следом Вики перехватывает за мной недовольство. — Да ладно тебе, Непризнанная, ты все равно долго здесь не продержалась бы. — Лю-ци-фер, — сквозь зубы произносит, а после устремляется вперед. Хватаю за локоть тело, которое решило показать свой характер в очередной раз. Ухмыляюсь так, что спиной Вики чувствует это: сейчас она точно меня прикончит, а мне будет все так же смешно. Щечки ее краснеют, ноздри расширяются, пыхтит с таким раздражением, из-за чего удержать себя в руках сложно. Тащу ее вглубь толпы, где слишком много гостей топчут землю запросто: ощущение, будто они пригласили половину гетто, принадлежащего Бостону. Люди и не замечают здесь парочку, которая вовсе является через чур излишней для их празднования. Творится беспредел хуже, чем в самом жарком месте этой структуры: запах марихуаны окутал стеклянный купол, куча разносортного алкоголя, на отдельном подносе — дорожки с кокаином, и чую, далеко ему до высшего сорта. Стриптизерши на свадьбе — и смех, и грех. Забавляюсь еще сильнее с абсурдности ситуации, и думаю уже споить Уокер, чтобы той было легче проходить задание. Провожаю взглядом полураздетых женщин, но интереса к ним никакого не имею — лишь курьезное легкое отвращение. В этот же момент врезаюсь в спину Непризнанной, которая столбом вколотилась посреди толпы. Вижу, как кудри ее волной по спине витают, и сама макушка легонько покачивается в отрицании. — Нет, нет, нет… — взгляд — тупой, и в нем нет ни единого ответа на произошедшее. Лицо побледнело, та самая искра потухла моментально. — Не может быть… Замечаю, как Уокер уставилась в единственную точку — и это единственный мужчина в белом костюме-тройке. Из кармашка торчит завядшая роза, кажется, он даже не удосужился собраться, как положено, на собственную женитьбу. Теперь от румянца точно ничего не осталось, ненависть ее — ледяная; что-то прожитое давно трещит по швам, не дает себе все в хлам разъебать окончательно. — Ну что опять? — слишком недовольный вздох исходит, но все еще не придаю значения ее очередной колкой реакции. Возможно, это лишь ошибка: Майкл и Вики ничем не связаны, но слишком долго она дырявит его лоб. Что-то бубнит себе под нос, выглядит, как заклинание, но на деле — бред сквозь холодный пот. Касаюсь ее кожи, а она гусиной становится; рука немеет в одном положении, тело столбенеет. Все еще не обращает на меня внимание, и становится легче лишь из-за того, что Уокер не обратила внимание на мой некорректный вопрос. — Я не пойду туда. — Блять, — запрокидываю голову, ведь ни черта не понимаю, что происходит сейчас с Вики. Терпеть не могу недомолвки, и ожидание просто ненавижу, — которое заставляет ловить перманентный мандраж. — Ответа я не дождусь, ясно. Пошли, — хватаю Непризнанную под локоть, а после стараюсь оттащить хотя бы с порога. — Я сказала, что не пойду! — радужка ее заливается огненно-красным, пока та сопротивляется моей силе. — Убей меня лучше, Люцифер! — уже переходит на крик, из-за чего гости оборачиваются в нашу сторону, а я губы поджимаю, лишь бы дерьма Вики не наговорить. — Мне все равно на этот блядский, ненужный экзамен… — шипит по-уродливому, пытается оттолкнуть от себя снова. — Что ты несёшь, Уокер? Ты и мне экзамен завалишь, если не приступишь к заданию, — скалюсь в ответ и понимаю, что терпению — пиздец. Хватаю девушку за воротник ее ебливого пиджака, — она трясется, брыкается, как овца, которую на смерть ведут. Вывожу из душного купола на улицу, лишь бы та орала на улице. Хотя бы. Швыряю в сторону, но лишь бы на ногах устояла. Ее трясет от гнева в жилах, он уже давно засел где-то внутри, а сейчас — с новой силой вышел наружу. — Угомонись! — обрубаю ее крики, которые не разобрать даже на самую хладную голову. Уокер подбегает и с новой силой начинает бить в грудину: кулаками, ладонями, туловищем врезается, пытается сдвинуть с места, как будто мешаю ей совершить правосудие, которое не удалось в другой жизни. Меняю ее судьбу, и Вики пытается применить эффект бабочки — лишь бы сошел с пути. — Виктория! — вырывается из уст такое красивое имя, и она на секунду даже дала ответную реакцию — сморщила нос. — Взгляни, — толкает меня в плечо снова и снова, двумя пальцами машет с моих глаз на свои. — Ну же, давай! Интерес потерял? Намекает, чтобы я сам правду узнал. Душу свою нараспашку впервые открывает по собственному желанию, ведь выхода не видит. Губы обсохли, Вики совсем на грани того, чтобы крыша слетела окончательно. Смотрю на ее руки — они в самом страшном треморе, но память девушки не вызывает страха. Страшно видеть Уокер в этом потерянном состоянии, ведь до блэкаута ее разделяет пара слов. Руками машет перед лицом моим, и я более, чем уверен, что смятения в нем было достаточно. Доверие ее хватаю небрежно, но искушение перед ее внутренним миром имеется. Из глаз ее сейчас ручей польется, но она сдерживает себя. Вики Уокер всегда старается быть сильнее, несмотря на свою людскую породу. Ловлю ее малахитовую крапинку в глазах среди голубого неба, зрачки расширены из-за агонии, которая сейчас поглощает здравый смысл. Прокрадываюсь глубже, вижу кучу отморозков и она. Одна она, и жалости к себе не испытывает ни разу. Лишь смерти искренне желает; шестеренки в голове крутятся, сбиваются и меняется ход игры. Ломается все, и от старого остается лишь образ. Уокер думает лишь о тех, кого ценит и не может уйти от них, ведь не переживут, не переварят содеянное. Мерзость пробирается к сердцу, но мне не от Вики чувство это ловить явно, а от бездушной скотины, которая продолжает свою ничтожную жизнь здесь. И даже столь низменное место для него, как земля — пыль, это животное должно караться всеми изощренными способами. — Ну что? Понравилось? — произносит, рубит последнюю нить и впадает в отчаянье от нахлынувших воспоминаний. Скулы сжимаю, в ответ ничего толком не могу вымолвить — не умею, не знаю. Вспоминаю, воскрешаю хоть что-то оставшееся во мне от Люциды: как бы поступила она? — Именно он приходит ко мне в кошмарах, Люцифер. Он, блять, это он! Навзрыд взвывает, судорогой бьется ее тело, хоть и стоит крепко на ногах. Двумя руками обхватывает, пытается успокоить саму себя. Всхлипывает, смеется от стыда передо мной, а после снова рот только искривляется. За руки притягиваю к себе Уокер, хоть та и до сих пор пытается теплом себя окутать тщетно, в объятия заключаю. Рубашка белая обретает очертания слез на грудной клетке, ее черная тушь отпечатывается, просачивается сквозь ткань, — но мне паршиво лишь из-за состояния Вики. И снова в голове проводятся параллели между ней и Уокер-старшей, ведь Ребекка навряд ли представляет: с чем пришлось бороться дочери такое долгое время. И, более того, сохранить в себе свет души, несмотря на свой знойный характер. Прикосновения к ней сейчас — что-то нежное, интимное, и впервые с самым добрым умыслом. И пазл в голове складывается, вспоминая ее разбитые колени из раза в раз; потухшие глаза после общения с моим братом; акты самоповреждения, которые чужды для меня. Вики Уокер — самый хрупкая, фарфоровая куколка, попавшая не в те руки. Всегда оказывающаяся не в тех руках. Скулы сжимаю от боли в висках, ярость снова заполоняет мое тело, в венах — бурление. Как-то раз я понял для себя, что добро мне не сыскать в ком-либо, как и в самом себе. И создан я вовсе не для всех этих сластей, ведь всегда при попытки стать иными — жизнь оборачивалась спиной. Но не будет ли это событие шагом к очередной попытке? Шанс, наконец, доказать себе, что я хоть и чудовище, но и на милосердие во имя справедливости способен. Либо во имя Вики, блять, Уокер. — Вики, подожди меня здесь, пожалуйста, — надеюсь на ее послушание, а после направляюсь к этому ублюдку. Пробираюсь сквозь потную толпу: за одно мгновение, буквально, почти все пришедшие были в абсолютной нетрезвости. Этим нелюдям, поддерживающим карательную грязь, достаточно так мало для того самого счастья. Самого начинает трясти от вида всех соратников этого ебливого Майкла, рожа у которого на перекос, и она, видимо, всегда находится в каком-то прединсультном состоянии — от количества выжратой химии за всю свою сознательную жизнь, видит Шепфа. Подхожу к Майклу слишком близко, есть шанс проломить ему затылок, и мне за это ничего не будет. Но пугает лишь вид запуганной невесты Бьянки, которая, по всей видимости, сама не в восторге от состоявшейся церемонии. Кто знает, что и ей придется переживать в браке с этим козлом? — Майкл, верно? — хлопаю по спине утырка, прежде чем тот вообще опомнится, что попал в самую жуткую часть своей жизни. — Ты еще кто? — его косая рожа так и напрашивается засыпать ему в глотку остатки таблеток из зиплока, а после забить бутылку бренди — с праздничного стола — туда же, и вскоре начать отсчет, от чего быстрее он двинет кони: от удушья или продержится до передоза? Кидаю кроткий взгляд в сторону Вики, которая выглядывает нас за окошком. Ручки сложила в кулаки, бьет себя по подбородку ими, как будто молится — лишь бы не убил прямо на глазах у всех. Думаю, идея все же заманчивая, но Уокер публичного самосуда не простит, но частного — возможно. — Я по поводу доставки цветов, в бумагах ошибка была, — выдумываю оправдания на ходу, но ловлю лишь его вопросительный взгляд. Никогда не думал, что с пьяными людьми настолько тяжело вести диалог. Теперь не удивлен, почему только непризнанные ведут себя как дикари после выпитого глифта. — Чувак, Господи, не смотри на меня так. Это моя работа, мне отчет тебе что-ли сдавать? Закатывает глаза, мразь, как будто отвлекаю его от действительно важного мероприятия. Будь он рядом со своей новоизбранной женой — я бы еще принял его реакцию столь борзую. Майкл рукой показывает своим шестеркам, что отойдет на пару минут, а после стремительно движется к выходу. — Давай быстрее, парень, меня там ждут, — перескакивая с ноги на ногу, жених протянул свои руки для подписания документов. — Иди сюда, блять, — хватаю Майкла за шею, пальцами надавливая на трохею. И я могу поверить, что здесь меня смогли бы остановить, запинать и, скорее всего, прибить к стене, как очередной трофей. Но я, мать его, Люцифер, и я нахожусь в превосходстве всегда и везде. — Сейчас мы с тобой поговорим, мудак ты несчастный.

***

      Приметив Бостонский Харбор-Бич еще по пути к месту назначения — я впервые похвалил себя за столь чуткую избирательность к территориям для пыток. И все в голове, конечно, имеет свое место для сарказма, но видя лицо этого павшего кретина — невидимые язвы, оставшиеся от ярости не прошедшей, начинают печь. Уокер бежит за нами, но молчит, понимает, что сейчас под руку лезть не стоит. Да и сама не хочет, ведь при виде отморозка выворачивает наизнанку. Швыряю на полусырой песок парня в уже давно изгаженном костюме, а после ногой наступаю на грудину — одно лишь шевеление, и я сломаю ему все кости. Продавлю все жизненно важные органы, и если даже попытается рыпнуться — смерть будет мучительной и долгой. — Суки, — смеется, хоть и пытается упереться локтями в песок. Ботинком сильнее вдавливаю туловище о поверхность, из-за чего краткий кашель начинает вырываться наружу из Майкла. — Вы кто такие? Вы знаете, что с вами будет, если… — «Если, если…» — передразниваю идиота, потому что слушать эти запугивания — тошно и смешно. — Если ты свой рот не заткнешь, Ма-айкл, то ты ботинок мой жрать начнешь. Вики присаживается на корточки неподалеку от нас, руки ставит на колени, а сама голову сжимает ладонями, как будто в себя прийти пытается. Пальцы ее синеют то ли от холода, то ли от страха, который вселился в нее так внезапно. — Какая же ты мразь трусливая, Майкл. В одиночку ты реальный сикушник. Не понимаю, как твой отец тебе вообще что-либо доверил, кроме того, как член за щекой держать. — Пошел нахуй, — процеживает тот сквозь зубы, и этого было достаточно, чтобы вывести меня из себя окончательно. Не нужно было и взмаху делать, чтобы всечь ему по носу и сместить перегородку вбок. Струйка алой крови побежала из левой ноздри Майкла, а меня раздражает, что он лишь звездочки перед глазами словил и почти в отруб слетел. Нет, сука, нельзя, не сегодня. Я заставлю тебя вопить и извиняться, пока у тебя пульс не остановится. Хватаю его за плечи рукой, а после снова наношу удар по лицу: раз, два, три. Вополь наконец-то слышен, греет мои уши и приносит хотя бы единственное удовольствие от этого дня. Сукин сын, именно из-за него Вики не сдаст экзамен; именно из-за него у нее жизнь к чертям скатилась. Именно он, отродье, своим существованием травит людские понятия, из-за чего они не могут даже сочувствие малейшее проявлять. Металлический мыс от обуви прислоняю к кадыку, надавливаю слабо, чтобы не откинулся заранее. — Гнида, мы, таких как ты — заживо жрем, — произношу, но жду хотя бы малейшего ответа. Но он не поступает, Майкл онемел от шока: его окровавленное лицо вовсе не удовлетворение для меня, ведь оно молчит. Оно не умоляет о пощаде, оно всего лишь принимает свою кончину, как должное. Либо парень слишком пьян, чтобы что-либо понимать. — Сука, сколько ты принял? — этим же мысом ударяю по челюсти, и вовсе теряю рассудок, пока не слышу, как Уокер пытается докричаться до меня. — Люци! Люци, стой! Ты же его убьешь! — голос ее дрожит, и она искренне волнуется не за себя. — Сними с меня обличие! — Это запрещено. — А бить человека посреди пляжа — разрешено? — вскидывает руками, и мне почему-то снова становится забавно с ее реакций. — Облик мне мой верни, говорю! Слышим, как хохот доносится снизу, но Майкл так же и захлебывается в собственной крови, из-за чего выглядит крайне нелепо. Одновременно оборачиваемся в его сторону, а парень уже за горло держится одной рукой, а второй — пальцем вместе с ногтем грязным тычет в нас. — Вы чего нажрались, идиоты? Уокер налетает на него, как только возвращается к ней истинный образ — и видел ее такой всегда только я. Секунда, и она уже вырывает ноготь из пальца, который так бесцеремонно указывал на нас продолжительное количество времени. Тот наконец-то орет. Да так, что гортань его щиплет от переизбытка металла во рту. Хватается за фалангу, пытается сжать ее до посинения, чтобы боли меньше чувствовать. — Приветик, — ручкой машет ему, а сама снова в образе. И как ей только удается держать себя в руках после истерии, или же все-таки ответ лежит на поверхности? Снова гогот разносится уже по всей территории пляжа, но ни единой души рядом с нами нет. Лишь шум волн, доносящийся от океана, крики чаек, и малиновый закат. Ситуация, кажется, приобретает новые краски, и более нет злобы ни в ком из нас, кроме самого Майкла. — Это ты! — рукой закрывает свой рот, привычка, чтобы зубы свои гнилые прикрывать. — Это ты, я тебя узнал! — истеричным возгласом произносит, а Вики снова начинает потряхивать. Непризнанная прекрасно знала, на что идет, когда просила раскрыть себя, но она абсолютно была не готова к этому. Не готова, что получит очередную издевку над собой, даже если находится «на голову» выше. — Как же я удивлен, что ты, сука, даже не попыталась нас сдать своему отцу. Ты и представить не можешь, какое было мое удивление, когда до нас дошел слушок, что ты — дочь местного шерифа, — Уокер снова в ступоре, опять позволила себе подчиниться эмоциям. — Мразь, убить тебя надо было, если бы знал, что догнать попытаешься. Чувак, не знаешь, она чистая? — не сразу доходит, что Майкл обращается именно ко мне. Мое полноценное внимание сейчас уделено изучению настроя Вики — кажется, она либо его прикончит, либо сама пойдет на поводу у отчаяния. Сложно понять ее ход мыслей. — А то мой дружок — Генри, почти сразу после нее обнаружил у себя гепатит. Долго лечился, бедолага, — щеки прикусывает до стального привкуса во рту, но пока молчит, держит себя в руках. — Да ладно, расслабься, он часто зависает с местными женщинами. Правда, он, как и я, был неудовлетворен такой наградой. Просто терпеть не можем тех, кто сопротивляется. Радужки снова кровью заливаются, происходит мысленное сожжение ублюдка, и Вики надеется все воплотить в реальность. Втыкает иглы в ее душу израненную, воздух выпускается вместе с — почти — пережитыми воспоминаниями. Руку в кулак сжимает, как будто собирается повторить сценарий мой. — Но я рад быть первым. Не каждый может трахнуть дочь шерифа, — языком губу облизывает, кровь своя же в рот стекает. — Мне было пятнадцать, чертов ты ублюдок, — шепчет Вики, из-за чего больше в шок приводит меня самого же. Внутри что-то сжимается, и не могу понять: почему мне вообще не плевать на пережиток прошлого Уокер? Ведь свое прошлое я давно захоронил в цинковом гробу, лишь бы не вскрылось наружу снова. — Ты даже представить себе не можешь, сколько раз мне снилось, как я тебя убиваю всеми изощренными способами, — истерический смех вырывается из ее уст. — Как возмездие догоняет тебя, Майкл. Как помощи просишь у Господа, лишь бы жив остался. Рукой вскидывает вбок от себя, а после в воздухе разлетаются капли крови — единственная алая струя с ладони приобретает вид меча. И ее новая сила — большое преимущество, где Вики никогда себя слабой больше не посчитает. И, возможно, ранее — Уокер просто бы смирилась. Но не сегодня, когда есть такой удачный шанс очистить свой разум от мук ежедневных. — И как же приятно осознавать, — нагибается ближе к нему, смотрит ровно, непоколебимо в глаза своего врага. Взгляд щурит, маленькие морщинки проявляются у век. Шепчет почти бесшумно, но он — слышит. — Что именно я — твое возмездие. Майкл оторопел, застыл в единой позе — шок одолевает, немеют все конечности, а внутри — одна паника. Но пошевелиться он больше не может, лишь глаза бегают от меча — которого не должно быть, сука, в реальности — до ее озверевшего выражения лица. Этот неправильно, все выдумки! Такого просто не бывает, и здесь гадать не нужно, что именно эти мысли Майкл гонял у себя в голове. Уже уверовал, что, все-таки, его местный дилер продает дешевое фуфло. Острие меча подставляет к горлу трясущегося паренька, а он пальцы зарывает в мокрый песок, надеется, что сможет спрятаться в него полностью. Сосуды в белках лопаются от перенапряжения, и воздух соленый заставляет глазам закрыться. Но нельзя упускать даже миллисекунды; как только веки опустятся — Уокер глотку продырявит, и удары будет наносить раз за разом, убежден в этом Майкл. — Гори в аду, сука, — сквозь зубы произносит он, зная, что сейчас настанет и его конец. И вины эта сволочь не признает, потому что гордость душит всю жизнь. Доказать пытается свою значимость всем; выставить гниль за достижение. Но если именно эту цель преследовал Майкл всю жизнь: быть самым черствым эгоистом на планете, никогда не ставить в учет чьи-либо чувства и лишь усмехаться над горем чужих — могу ли я позволить себе быть лучше, хотя бы раз? Я должен держать равновесие только для того, чтобы такие, как этот парень — не просто «были»; чтобы такие особи перемещались из жизни в жизнь, сдерживали постоянный свет в узде, ведь равнодушие и высокая толерантность к горю — услада для чертей. Люцида всегда твердила, что мое сердце — не кусок прочного металла, оно способно болеть; не черствый объект, способный переносить кручину остальных. И Вики Уокер приняла на себя роль того самого детеныша, из-за которого я утерял веру в себя; в действительность, которая правда была, и все благодаря матери. И если я сейчас позволю Непризнанной замарать свои кристально чистые руки — это будет хуже, чем я перережу всю Землю. Мне такое дозволено, а она — прекрасна в своем начале. И если сейчас лезвие кровяное оставит такое же пятно на ней — я не прощу себя. Отталкиваю худощавое тело, у Уокер меч сразу из рук выпадает и растекается кровавым пятном на песчаной поверхности: впитывается ее четвертая группа крови — самая редкая. Хруст костей доносится до каждого из нас, шейный позвонок вылетает, и глаза — уже — жертвы моментально меркнут. Кажется, Майкл и сам не успел осознать свою смерть, но надежда на секундную безысходность — импульсом в его голове — таится внутри. Вики охает на выдохе, скрипуче и нежданно для нее самой же. Ладонь ко рту подносит, а после подбегает к телу бездыханному.

sombr — back to friends

— Нет, нет, нет, Люцифер! — падает на колени перед Майклом, судорожными руками пульс пытается измерить. — Что ты наделал? Зачем, Люцифер? Кровь начинает вытекать из носа Вики, и в висках безумная резь, которую невозможно контролировать — последствия ее внутренней силы. Небрежно подтирает пальцами, размазывает по лицу, а сама лишь пытается не разрыдаться. — Люцифер, я бы сама смогла справиться с ним! Ну зачем ты вмешался? — истерично вскрикивает последний вопрос, а после встает прямо передо мной. — Ты бы не смогла убить его, Уокер, не неси бред, — взгляд мой бегает с трупа Майкла на Непризнанную, и обратно. Веская причина входит в стадию отрицания; не могу поверить в то, что совершил убийство ради этой дуры назойливой. Вечно из-за нее проблемы становятся всеобщими, и она — как ходячая беда. Разворачиваюсь в сторону берега, ухожу прочь от произошедшей картины, лишь бы снова глаза не мозолить. Нужно убегать от нее, потому что башню срывает от любой ее слабости, — в которой не виновата; потому что жизнью рискую ради нее, хотя она того не достойна. В голове — одна сплошная путаница, и не могу понять толком причину: почему же я способен на многое ради нее? Слышу, как она снова пытается догнать меня, ее сбившееся дыхание умоляет остановиться, и я ведусь на это снова. — Что тебе надо от меня, Уокер? — пулей выстреливаю Вики в лоб, и она уже должна валяться мертвым грузом недалеко от жертвы сегодняшней. — Люцифер, я не хотела, чтобы ты убивал его! — срывается снова, слезы текут обжигающей дорожкой по щекам розовым — снова стыдится. — Из-за меня не стоит делать такие поступки! Сжимаю кулаки от ненависти в венах, — резко возросшей к Уокер, — она так и напоминает о том, что нужно было убить именно эту девчонку. Руки у самого трясутся в такт с дрожью в теле Вики, прикладываю руку ко рту, пытаясь себя сдержать — все тщетно. — Уж простите, что не спросил Вашего разрешения, — прошипел так, из-за чего Уокер непроизвольно сделала шаг назад. — Ты же у нас центр вселенной, да, Вики? — Я не хотела, чтобы ты брал этот грех на душу, Люцифер… Что-то снова щелкает внутри, прожигает до боли сердце и поверить своим ушам не могу: Вики не злится за грех, произошедший с Майклом. Она в бешенстве из-за того, что я подверг себя греху. Навлек себя на муку, как ей кажется, но не могу перечить Уокер и доказывать, что все эти религиозные нравоучения — бред. Голосом уже давно мертвого человека внушает мне до конца не убитое чувство; разжигает пламя, заставляет поверить в смысл своего бытия. И никогда бы не подумал, что слезы Вики Уокер будут искренними, без стыда выходят из глаз и она не прячется. Все язвочки ее до сегодняшнего дня — броня, и передо мной стоит совершенно иной человек. Притягиваю аккуратно к себе снова, но уже без спешки, и Вики поддается спокойно: не брыкается больше, значит и маски на ней сейчас нет. Оголенная, как самый тонкий проводок, обвивает мою шею татуированную руками. Встает на мысочки, тело виснет на мне и я не могу ей запретить нашу близость. Хотя бы сейчас. И мне самому того не хочется. — Мне легче взять грех на себя, чем порочить твою честь, — произношу, лишь бы успокоилась, а та еще громче взвывает. Кладу аккуратно ладонь на макушку девушки, глажу успокаивающее, в объятиях баюкаю. Не испытываю злости к ее открытости, но готов себя же уничтожить за свои эмоции. — Я скучаю по своей лошади, — бормочет в плечо, но четко разбираю ее слова. Чуть отталкиваю Вики, чтобы взглянуть ей в глаза и проверить, не бредит ли она? Нет ли в ее зрачках расширенных проблеска проявившегося шока, который вызывает несуразицу и переполох в мозгу? — Офелия, ее звали Офелия, — шмыгает, но взгляд специально отводит от меня. — Когда мне было плохо, то я проводила все свое свободное время на конюшне. По крайне мере до того, как… — понимаю, что Вики имеет в виду, и сразу же прижимаю ее к себе обратно, да так крепко, чтобы вместе с воздухом вышли все эти воспоминания из нее. Впервые после смерти Люциды ловлю себя на мысли, что не хочу причинять боль хоть кому-то. Впервые чувствую, что привязываюсь за такое длительное время и понимаю, что нельзя. Открытость Уокер — ситуация расположила к ней; и я бы, возможно, пошел бы на повторное убийство, но только уже ее родственной души — лишь бы свободна была. Хотя бы от постоянных шрамов, которые страшат ее тонкую, матовую кожу. Уберечь от всего невозможно, но попытки мои будут тщетны — я ей только больше пыток причиню. Сатана выкорчевал из меня все оставшееся от матери, и что бы сегодня не произошло между нами — это всего лишь закрытый гештальт из детства. — Увидишь ты еще свою лошадь, Вики, обещаю, — кажется, будто я вру ей. Но искорка желания не угасает, и мне действительно хочется ее порадовать, но уже не сегодня.       Пришло время возвращения домой, как бы Уокер не было тяжко вновь прощаться со своим родным краем — Бостоном. И этот город действительно запал мне в душу, конечно, обошлось не без удовлетворения от вида шпаны с местного гетто-района. От таких пасет за километр той самой энергией, которой я способен насытиться сполна. По пути, мы почти не разговаривали более, лишь руки наши скрепили в замок. В голове не укладывается, что это могло значить между нами, может, какая-то природная ошибка. Выброс химии не на того, ведь «свой» человек — тварь дрожащая, и я уверен, что он в курсе о своей связи с Вики. Уокер не тот человек, который будет молчать о том, что так сильно ранит. Боли нет места в ее душе — ее и без того сполна. Телепортация вызывала во мне странные эмоции, как будто не хотелось, чтобы этот день кончался. Тяжелый до мути в башке, но более мы не повторим такого. Тем более, мы оба не сдали экзамен, если, конечно, руководство школы не сочтет «убийство некого урода» за отличное прохождение. Одно мгновение, и мы оказываемся в родном уже месте, но только для меня. Почему нас переместило к месту обитания моего отца — в Ад? И каким образом нас двоих вообще спустили сюда, ведь Сатана ненавидит незнакомые лица? Вижу знакомое лицо: седовласый мужчина, костюм его — как с иголочки, и бантик завязан под воротничком. Отросшая щетина — не его конек, но видимо, Элиоту совсем дурно после травмы и он кое-как выживает в работе с отцом. Хромает на одну ногу, но все равно доходит до нас с Вики: помощник семьи никогда не будет приносить неудобств тем, на кого работает. — Люцифер, отец вызывает тебя, — протягивает свою руку Уокер, а та уже корежится от недоумения. — И Вас, леди, тоже пригласил за разговор.