Ты — мой самый глубокий шрам

The Neighbourhood — Afraid

      Мечтая о беззаботной жизни, я и не заметила, как рухнула в ещё более глубокую пропасть, из которой выбраться, будто, невозможно. Раньше я считала себя сильной, стойкой, непробиваемой; но сейчас, эта крепость рушится, причем крайне предательски — я чувствую, что становлюсь иной, не самой собой. Всю идеологию жизни, которую я так тщательно вытачивала изо дня в день для сохранности самой себя — утоплена, уничтожена, закопана где-то в километрах под ногами. Сколько бы мне не протягивали руку за последнее время, я всегда предпринимаю самые глупые способы, чтобы ухватиться за нее: ведь Вики Уокер, ранее, могла и самой себе помочь выбраться через очередную колючую проволоку. И эти чертовы родственные души; эта чертова привязанность; эта чертова любовь… Где же прячется от меня сердце мое растерзанное? В каких же недрах оно заморожено, что я позволила себе самой же создать безвыходное положение? Душа болит, боится и отрицает. Она требует свободы, но получает только расплату за свои грехи предыдущей жизни. Любить и правда больно, либо я не способна получать удовольствие от одного из самых важных аспектов нашего бытия. Доверься, Вики, судьбе; она та ещё тварь, спору нет, но ведь не просто так Шепфа дал мне ещё один шанс? Слабость моя стала раздражающей, ведь Ребекка Уокер воспитывала меня в тех или иных спартанских условиях: как минимум, для девочки — точно. Подпустить к себе менее сильного союзника — медленное опускание на дно, но и он не такой. И сколько бы не внушай: это все не по-настоящему, он именно рядом; он не дал согнуться окончательно, когда колени прострелены и тебе остается лишь ползти. Стоит ли мне ссылаться на то, что если он чудесным образом избавится от нашей связи — то полюбить меня никогда не сможет? Медленно плету ноги за Люцифером, и образ его размыт — я слабая дура; он прав, я — идиотка. Все мои действия имеют свою хаотичность от страха, а это чувство дано лишь слабым, бесхребетным. Вместо того, чтобы выстроить образ безразличия — мое же сердце завело меня в дебри. И это не сбившийся навигатор, нет, ни в коем случае. Я саму себя подставила, отдав свои чувства ему навсегда. Мне предельно ясно, чем заканчиваются все любовные связи — предательство, и я чую, как нитями это чувство уже покрывает мои органы; они сдавливают их, не дают мне свободно дышать, есть, пить, думать и, в конце концов, говорить. Рот зашивает иглой эта невидимая нить предательства, и мне остается лишь смотреть, как меня настигает очередная участь. Вижу, как Денница останавливается у своей комнаты, но заходить в нее не торопится. Замечает, что я достаточно сильно отстаю от него — понимает, что боюсь идти на контакт, но и деваться мне, банально, некуда. Не могу произнести и слова, ведь в районе позвоночника снова расходится красная линия — его заслуга, и демон знал, что я принадлежу ему. Уже, теперь, точно. Рот чуть приоткрывается, когда мы сталкиваемся взглядами. Он смотрит на меня исподлобья, с огромным осуждением, но почему ты, все же, не торопишься скрыться с моих глаз? Бледнею от мысли, что это — наш конец; я все проебала своим молчанием, и мне действительно было хорошо с ним. В последнее время, тем более. Мокрый ручей оставляет следы на моих щеках, обжигает, из-за чего хочется содрать себе кожу с лица. Дурно от нестабильности, не могу держать себя в руках, но все равно подхожу вплотную к Люциферу. Вижу, как раздраженно перебирает ключ у себя в руке; как вдавливает металлический кончик себе в ладонь. Прерывистое, сбитое дыхание у нас на двоих — у Денницы от злости, у меня — от слабости этой блядской. — На этом все, верно? — вырывается из меня, но так тихо, что слышен этот вопрос только Люциферу. Денница челюсть сжимает, чуть подрагивает от мысли, что мы разойдемся и больше никогда не пересечемся вне класса. Оно и к лучшему, для него — тем более. Мне будет больно, безусловно, невыносимо тяжело. Именно в нем я нашла опору, хотя, казалось, что не выйдет; казалось, что это трата времени впустую и он меня пошлет подальше от себя. И я была права, Люцифер не привязан ко мне. Родственные души — бред, несусветный бред. И я для него такая же. — Я так устал от тебя, Вики… — Денница все еще не поворачивается, стоит профилем ко мне, а я наблюдаю за хаотичным направлением его алых глаз. Они бегают по двери, а демон теряется в своих мыслях. Путается в оголенных проводах, прожигает себя болью и ненавистью. После каждого его вдоха, я жду удара, готовлюсь к этому, как никогда раньше. Сжимаюсь вся, ожидая боли, ведь я согласна разъехаться вся по швам из-за своего молчания. Меня предупреждали: главное, не врать, не молчать, он не стерпит этого. Грудь его поднимается тяжко, замечаю и это, сейчас Люцифер слишком близко — я снова могу посмотреть на него, но с огромной долей гнета. — Ты не представляешь, Люцифер, — запинаюсь, соленые слезы стекают мне в рот, корчусь от этого привкуса. Не получается сдерживать, показываю себя оголенной ему, и не понимаю — зачем? — Как я устала от тебя! — протягиваю через противный писк, не могу управлять своими эмоциями больше. Денница чуть голову вбок повернул, услышав, как мои же слова переходят в атаку. — Твои слова, твои действия… Они ранят! Из раза в раз ранят меня, черт тебя побери… — и я не совсем осознаю, что должна молчать. Что виновата здесь только я. С каждым словом, с каждой фразой я копаю себе яму, из которой демон меня явно не достанет. Замечаю этот огонек в его очах, он горит с особой силой, как будто бензин туда заливают для особой яркости. Люцифер пытается оборвать нашу нить прямо сейчас, в голове молит о том, чтобы я ушла и более никогда не возвращалась. Тяжесть его дыхания затупливается, кажется, Денница более и не дышит — я убила его, кажется. Нервничаю, потому что слышу бешеный ритм, в котором стучит его сердце — но Люцифер онемел, стал статуей неживой. Ещё минута, и резким толчком я оказываю внутри его логова, где лишь одна темень и свет исходит только от окна. Демон рукой прибивает меня к двери, из-за чего я бьюсь затылком о дерево. Глухой стук никак не останавливает его, и я уже наблюдаю искаженную гримасу перед собой — Люцифер не смог себя сдержать, и в этом снова виновата только я. — Зачем ты меня сюда привел? — рычу, забываю о своих старых эмоциях. Толкаю, пихаю, бью кулаками Люцифера в грудь. — Выпусти меня! — я снова взаперти, воздуха становится меньше и меньше; теперь он точно меня убьет, не будет терпеть все эти припадки, которые кажутся для него одним сплошным бредом. Начинаю задыхаться, но все равно продолжаю из последних сил вырываться из произвольных оков Денницы. — Я сейчас кричать буду! — Почему ты молчала? — выпускает меня после угрозы, подходит к окну и просто смотрит в пустоту. Руки в карман убирает, но видно — нервничает сильнее меня. И имея шанс убежать от проблемы, я выбираю остаться, потому что Люцифер снова идет на контакт. — Блять, Вики, неужели тебе приятно, когда причиняют боль? В ступор вгоняет последним вопросом, вводит меня в заблуждение. И в правду задумываюсь о том, насколько мне приятно истреблять свои проблемы в голове физической болью. Ловит мой взгляд, в котором, кажется, согласие и видит, после чего усмехается — да так издевательски, чем моментально выводит меня на конфликт. — Замолчи, Люцифер, будто ты что-то понимаешь! — Да-а, Уокер, точно тебе говорю, ты же так любишь калечить себя, — ухмыляется, но настолько злобно, из-за чего и бабочки снова начинают перемалываться в кашу где-то внутри. — А ты вообще уверена, что эти шрамы из-за меня? Я не удивлюсь, если эти порезы — не моя вина, а лишь твое удачное оправдание для твоей больной головы. Словно раскаленное железо сейчас стекает по моему горлу, когда слышу его осуждение за мои ошибки прошлого. Температура тела поднимается, становится на градуса два — точно — выше. От перенапряжения у меня сейчас все шрамы снова разойдутся: они чешутся, колют, болят — ведь я смотрю на него, злюсь на его громкие заявления, хочется сразу скрыться — моя табуированная тема содрана кровавой болячкой. — Ты ничего не знаешь обо мне, не смей так говорить, — скалюсь, а Люцифер понимает — вот за что надо дергать, чтобы остаться невиновным. — Я — не ты, чтобы причинять боль тем, кого ценю. — Кого ты ценишь, Уокер? — басистый смех в этот раз режет мне уши, свистом долетает до моих нервных клеток, щекоча их до полусмерти. Денница подходит ко мне вплотную, пытаясь уловить мой подбородок пальцами рук, а я — в ответ — головой верчу, зачем-то показывая свою неприязнь, хоть ее и не существует во мне. — Да знаешь, это не имеет значения никакого, ведь я же тебя ненавижу, — прикрываю глаза от пронзительной боли на коже, которая обвивает ребра. И ему кажется, что я в очередной раз просто вызываю жалость — мне не больно, все это — фальшь. — Ты не представляешь, как мне не охото каждый раз возиться с тобой. И с тобой я только потому, что мой брат может причинить вред остальным. На тебя — мне все равно. Рана расползается дальше: становится глубже, рваной; кажется, что ее уже не пустить на регенерацию самостоятельную. Не сможет зажить самостоятельно, придется сшивать себя, но гордость не позволяет остановить весь этот абсурд. И я готова стать марионеткой, старой пошитой куклой из мягкой ткани и синтепона — но не остановлюсь. Улыбаюсь в ответ наиграно, но думаю — этого не заметно, тем более — ему; если слова его правдивы, тогда Люцифер и понятия не имеет, когда я лгу. Надо всеми силами вывернуть все в свою сторону, чего бы мне это не стоило. Доверять более нет смысла, Денница на меня никогда и не рассчитывал. — Чего же тебя, Люцифер, так сильно удивил факт того, что я — твой соулмейт? — глазки небесные бегают по его смятенному выражению лица, когда демон немного заходит в тупик. Мими же права — тема для него важная, больная. Чем больше напоминаешь — тем меньше жестокости. Милосердие должно пробуждать в нем разум, ну же. — Забудь, нас ничего не связывает больше, — процедила едко, хоть и лгу самой себе, не только ему. Звучит все бредово, и он где-то в глубине души цепляется за то, что меня больше не потеряет. Не сможет, не даст этому произойти. Но мы оба готовы душить до последнего вздоха. Смеется тихо, но сардонически, руку опирает о дверь, чем еще сильнее мне приходится вжаться в единственную опору. Чувствую, как ткань топа мокнет из-за крови и сукровицы, что вытекают из свежей раны. Щиплет, липнет, уже представляю, как больно мне будет стягивать с себя одежду. — Тогда, Непризнанная, надеюсь, что с этого дня ты перестанешь трахать мне мозг, — легонько склоняет голову в бок, самодовольная улыбка расползается по лицу Люцифера. В очередной раз думает, что сделал все верно, никак иначе. Но руки его дрожащие выдают себя — подмечаю, понимаю, что он мне не менее лжет. Просто мне, скорее, больнее переживать очередные нападки, ведь у меня язык не поворачивается сказать ему что-то мерзкое, досадное и крайне унизительное. Люцифер снова отстраняется, стремительным шагом подходит к комоду и начинает складывать вещи, которые и без того лежали собранными в идеальных стопках. Гонит от себя все дурные мысли, которые разрушают его личный Храм в голове — покой и тишина важнее всего. Не должна какая-то чертова Вики Уокер врываться в голову без стука, тормошить в ней все присохшие шестеренки. Денница знает — Непризнанная так и до сердца доберется, запустит его до пульса смертельного. Мысли проносятся и в моем разуме, словно летящие стрелы, которые пробьют сейчас череп, оставляя за собой дыры, несовместимые с жизнью. Осознаю всю несуразность ситуации, в которой мы оказались. Это тупик, в который мы самостоятельно зашли и теперь выбраться может только один. Люцифер не согласится выйти вдвоем, его злоба сильнее чувств, я предала стойкие убеждения. Это снова повторяется, цикл невозможно разорвать: любое действие Люцифера вводит меня в заблуждение — я его не понимаю. Екает мое сердце снова, стучит неравномерно, мы не можем прийти к счастливому финалу. Так и знала, что все закончится именно таким исходом, ведь иначе в моей жизни не бывает. Снова разрушается мой — когда-то надежный — барьер. Хлопок в грудине, снова щекотка, которая вызывает резь — нужно куда-то бежать. Ноги скашивает, я их больше не чувствую; чуть сгибаюсь и разрываюсь от смеха надрывного. Задыхаюсь, хриплю от каждого вздоха с хихиканьем звонким. Рот прикрываю, а другой рукой уже держусь за увечье на ребрах — рвется и дальше от любого движения. Не дам себе заплакать, нет, не стоит это все моих слез: ни мать со своей эгоцентричностью, ни Денница и его безразличие. Глаза режет от истерического смеха, вот бы не разрыдаться снова. Люцифер снова косится в мою сторону, и снова его одолевает недоумение. Считает ли он меня сумасшедшей? Однозначно, да; я убеждена в этом, а еще — мы друг другу не ровня. Губа верхняя дергается у него в осуждении, и я глаз не свожу — просто не могу, меня уже и вправду веселит все, что движется. Громкий удар по комоду заставляет опомниться, хоть я и продолжаю гоготать как умалишенная. — Ты — сука, Уокер, — стоит, словно вкопанный, но очи его наполняются цветом, что и из раны моей сейчас сочится. — Тупая, ебливая сука, — специально меня режет, проверяет на очередной пиздеж. Поверить своим ушам, глазам, всему не может. Не верит, отрицает. У Люцифера рушится очередной мир, где любви места не было. — Не-е-ет, Вики, ты больная, лицемерная, лживая сука, — алые радужки заливаются безнадежностью и пустотой, кажется, Денница и сам не верит в то, что говорит. Корни запустила слишком глубоко в его душу, они приросли, и сорвать их невозможно. Все вызывает страдание одно на двоих, но сострадание будто присутствует только в моем мире. И порез так и едет, слова разрезают с легкостью тонкую, тусклого цвета кожу; разъезжаются ткани к животу, и я кривлюсь так, что более мне не до шуток каких-либо. И вообще — не до жизни, хотя бы сейчас. Наверное, в этом и разница: знает ли половинка обо мне или нет — Люцифер сейчас способен держать себя в узде, нежели ранее. Пару часов назад, он и понятия не имел, что нужно язык прикусывать, чтобы не уничтожить меня. Но сейчас — Денница доказывает себе самому, что является монстром. Специально, ненадежно, но старательно. Нос морщится от боли, брови сводятся к переносице так сильно, что и лицо горит от тяжести всего происходящего. Решил ли Люцифер проверить достоверность суждений Геральда — один только черт знает, но тогда он окажется самым чокнутым ублюдком. Оправдываю демона в своих мыслях из раза в раз, они же и путаются в этом клубке из ненависти и любви. Хотелось бы мне выбрать одну из сторон окончательно, но эта привязанность убивает во мне здравый рассудок. — Вики… Чертова Вики! — срывается с места, сметает светильник, который стоит на тумбе. Следом хватается за голову, натягивает кожу на висках; думает, думает, сука, думает так старательно. Запутался совершенно, не может сложить все свои чувства воедино. Пазл складывается: почему же его так тянет к какой-то простой непризнанной. Отрицает, не может быть такого. — Ты даже здесь всем помеха. Лучше бы тебя не было. Лучше бы ты умерла, Вики, а не прыгала с ебучего обрыва, — губа его дрожит предательски; в глазах — ахуй полнейший, будто Люцифер впервые испытывает такой всплеск всевозможных эмоций внутри. И это разъедает его душу, погруженную в кислоту; мучается, кричит, понять одного не может: почему я так долго молчала? Чувство такое странное: кажется, из меня сейчас все органы вывалятся. А если, все же, выпадут, то, надеюсь, Денница растопчет мое сердце. Надавит на него мысом ботинка с особым усилием, так, чтобы не вставить его обратно в мою грудную клетку. Снова звонкий хохот исходит от меня, и Люциферу это, как обычно, не нравится. Выражение лица только сменилось: в нем теперь скопление боли, злости и обиды. Причем на саму себя, и только. Я готова простить демона за все сказанные фразы; хочу залечить все его раны, ведь я виновница язвы, прорастающей на застывшей травме. Плачу горько, и под одеждой все липкое — эта кровь ровно того же цвета, что и зенки, которые в недоумении глядят на все происходящее — теперь-то демон верит. Кровь уже не может впитаться в черную ткань. Снимаю с себя пиджак, прикладываю твиловую ткань к мокрому пятну, тщетно пытаюсь остановить кровотечение. И во мне осталось что-то человеческое, видит Шепфа, я хочу простить Люцифера. Никто и никогда не прощал его, знаю же. И он всегда был настолько одиноким — что прощение молил лишь у матери покойной. Даже когда она давно в Небытие пребывает, а тело ее уничтожено, стерто с лица этого края света. Губы потрескались, слиплись меж собой из-за засухи во рту, и слезами своими не напиться — слишком мало жидкости в организме. Рот приоткрываю, пытаюсь выдавить хоть что-то стоящее. Хочу сделать верное действие, принять впервые нужное для нас двоих решение. — Люцифер, прости… — привкус крови чувствуется на кончике языка, правда верю, что легкие внутри тоже лопнули. — Продолжай, прошу… Молю лукавого о чем-то непосильном; о том, чего сама не желаю, но верю в слова, что были адресованы мне. И освободить его от позора — в виде меня — хочу больше всего на свете. Нет здесь места любви, и никогда не было. Я все испортила, как обычно. Денница смотрит на меня вопросительно, и горечь недосказанности попускает его. Но я не верю более в нашу возможность выстроить будущее. И если эту насмешку не избежать иначе; и даже если судьба снова бросает мне вызов, несмотря на то, что я давно загнана в угол — пускай все оборвется. Я обречена на несчастливый финал, предугадываю заранее, что это не конец кромешного пиздеца. — Ну пожалуйста, — мольба истошная исходит, рычу сквозь плач, стараюсь вынудить демона добить меня. Не даю отчета своим действиям, желаниям, мыслям, отчего Люцифер сейчас и сам на грани сумасшествия. — Продолжай же, чего ты молчишь? — вижу, как брови его сводятся снова, и он никогда не покажет смятение — лишь очередной намек на это чувство. — Добей меня, чего ты боишься? Если ты меня не прикончишь, то я обязательно найду выход, обещаю. Что-то переворачивается внутри демона, его выражение лица наконец-то не в его контроле. Триггер срабатывает моментально, но мне не особо ясно: почему? Нервно сглатывает, глазами хлопает быстро, а после снова вглядывается в картину перед собой. Слова режут и его, но ментально, болезненно по правде. — Тебе, возможно, и не плевать на проявление любви в твоей жизни, Люцифер. Но я тебе не ровня, так что, все просто — убей ме… — темнеет перед глазами стремительно, слышу отголосок своей фразы последней. Уверена, что договорила; уверена, что Денница просто дождался моей отключки, а сейчас — избавит нас двоих от вечных мук. Чувствую теплые прикосновения рук: они трогают мой лоб, осматривают аккуратно место, где рана пульсирует; чувствую тряску, басистый зов моего имени. Пытаюсь веки раскрыть, да получается с трудом. На ухмылку сил хватает, когда понимаю, что Люцифер испугался знатно и теперь вовсе не притворствует: нет смысла, он думает — я в коме. Грубой хваткой пальцы обхватывают мои щеки, что заставляет меня хоть как-то приоткрыть глаза. — Блять, да ответь ты уже что-нибудь, — еще сильнее сжимает, фиксирует голову в одном положении. Взгляд фокусируется на его растерянном, но не менее красивом лице. Улыбаюсь криво, ведь щеки мои сдавлены под напором, а после хриплю что-то невнятное. Впервые вижу в его глазах что-то особенное — ранее Люцифер скрывал в себе ту радушную часть, которая способна на глубокое сочувствие. Не владеет он способностями, как Дино — взять и забрать боль, которую испытывает любой другой. Жалеет, что оказался слаб, ведь явно желал быть сильнее даже здесь. Страх, безнадежность, ненависть к себе — Люцифер снова разочарован в себе. Резким движением головы вырываюсь из хватки демона, не позволяю ему утопать в отвращении к себе. Сознание снова в расцвете, нельзя давать себе отключиться вновь. — Дай мне уйти… — пытаюсь встать, пока демон все ещё продолжает акцентировать все свое внимание на моем животе: пытается признать поражение, он снова проебался. Я не жду никаких эмоций более от него, ведь принятие своей вины — самое непосильное действие даже для меня, а для Люцифера — тем более. Но он проиграл, а я, в глубине души, довольна таким финалом. Снова ладонь накрывает мою — сухую, холодную. Пальцами вдавливает ее в пол, да с такой силой, что встать невозможно: я в его цепях, а по другую сторону — живот расходится, будто. Такая боль, что я становлюсь недееспособной точно. — Люцифер… Дай. Мне. Уйти! — вою уже так громко, что нет сомнений — другие комнаты в курсе о происходящем здесь, и Денницу это выбешивает еще сильнее. В голове крутится куча сценариев моей кончины, потому что прожигающая боль сейчас перейдет в агонию, и я точно погибну здесь. В комнате своей главной головной боли. И это все лишь паранойя и богатая фантазия, но ощущение смерти меня не покидает. Банальный человеческий страх. — Никуда ты, блять, не пойдешь, идиотка, — шипит последнее слово старательно, осуждающе, но Люцифер не сразу понимает, что снова причиняет мне очередную боль. Опешил моментально, совесть грызет — она существует внутри него. Обхватывает меня руками, прильнув телом к моему — и все равно, что оставлю на нем свои кровавые отпечатки. Это некая метка, что мы связаны, Люцифер верит окончательно. Сжирает себя за все содеянное, уже и не думает о том, как шею мне свернуть, да язык лживый вырвать с корнем. Ладонь легонько ложится на макушку, приглаживает волосы белоснежные, а мне даже на пару секунд стало уютно до степени принятия, что было бы неплохо так провести целую вечность. В горле встает очередной ком: меня не просто тошнит, это буквальный заворот всего функционирующего в моем теле. Эта паранойя выходит на новый уровень, тревожность не дает мне здраво мыслить — я и вправду никогда не сталкивалась с таким ужасающим чувством, поэтому паническая атака имела самые яркие краски для того, чтобы прорасти внутрь моего серого вещества. Денница шумно дышит, грузом валится на мое плечо щекой. Принимает, отпускать не желает: невидимый белый флаг в его руках красуется, но главное, что он заметен мне. — Люцифер, — чуть отталкиваюсь от демона снова, но уже с опаской. Зрачки расширены до предела — он глядит в них, как в черную дыру, в которой разгадкам нет места. — Я сейчас, кажется… — Уокер? — грубо произносит, но все равно удерживает мое тело, неспособное даже усидеть на месте. — Мне так плохо сейчас, — руки в тряске нервозной. Смотрю на них, вперед выпячиваю, ужасаюсь еще сильнее. — Я снова умираю, кажется… Люцифер, я не… Паническая атака полностью овладела моим телом. Воздуха не хватает от слова — «совсем». Делаю тяжелый вдох, но кислорода словно нет в этой комнате, Денница весь забрал. Молча Люцифер наблюдает, с первого же хаотичного действия понимает, что со мной происходит вновь. Позволяет себе наглость и приподнимает верхнюю часть одежды, чтобы рассмотреть увечье на животе. Веки прикрывает, они чуть дрожат из-за испуга, а после, с глубоким вдохом, снова направляет взгляд на кровоточащую рану. Пальцами не касается, лишь рядом ими водит по горячей коже. Ничего более не произносит, лишь подхватывает мое тело и заносит в душевую кабину. Усаживает на кафельный пол, стягивает с меня топ, и я моментально нахожу место смущению, несмотря на жуткое головокружение. Рукой грудь прикрываю, колени под себя поджимаю и слышу, как Денница возмущается. Ему не нравится, что я сейчас голову забиваю очередной бредовой мыслью, ведь Люциферу всегда было все равно на то, в каком виде я пред ним пребываю. Включает воду холодную, морщусь от ледяных капель, а Люцифер уже переживает, что я к чертям собачьим примерзну. Холодный поток действительно отрезвляет на пару минут, но вода быстро сменяется на теплую. Тело все еще колотит от страха, который окутал мой разум, и Люцифер уже присаживается рядом со мной, пытаясь промыть меня от всей крови запекшейся. — Люци, ты же сейчас намокнешь… — улыбку болезненную натягиваю на себя, но Люцифер осуждающе смотрит на мои попытки выстроить атмосферу всеобщего принятия и бесконечной любви. Мы, блять, не в мире розовых пони живем, Вики, очнись. Люцифер аккуратно промывает рану на животе, пока я все еще смущенно прикрываюсь руками, выстраивая личную крепость во имя защиты. Порез снова кровит, когда вся присохшая сукровица срывается из-за потока воды. Прозрачная вода становится оттенка с розовинкой, а мой разум уже выдумывает запах гнили, будто осталось мне не так долго. И, возможно, от такой раны можно было умереть на Земле, но точно не здесь. — Не надо, я сама, — всё ещё пытаюсь приложить усилия, хоть он максимально игнорирует мои слова. Прижимает меня спиной к холодной плитке, придерживает рукой, чтобы не пыталась вырваться, не дай Шепфа, с места. — Нет, слушай, меня сейчас стошнит, клянусь, — рукой рот прикрываю снова, пытаюсь притупить позывы, но взгляд снова падает на разорванный живот. Осознаю, что все это происходит в реальности, и демон правда сейчас сидит рядом со мной. Правда, на лице у него эмоции нечитаемые блещут тенью; не имеет ни малейшего понятия, что я вытворю следом. — Красивая такая, но глупенькая, — не смотрит даже на меня, лишь шепчет то, из-за чего краснею моментально. Румянец снова появился на моей побледневшей коже. — Пиздец глупенькая ты, Вики, — Люцифер все еще направляет струю воды из лейки по всей длине пореза, промывает старательно, а другой рукой касается всех видимых шрамов, которые он когда-то оставил печатью на моем теле. — Прошу тебя говорить всегда правду, Вики, я же не такой черствый на самом деле. Не такой… — впервые замечаю блеск его глаз; принятие дает сбой, но Люцифер ни за что не даст себе заплакать. Нельзя, это ни к чему, как бы больно ни было. — Почему ты всегда говоришь много, и все не по делу, но когда нужно — молчишь? И ответных фраз найти не могу, ведь он прав, в целом, как и всегда. А правда больнее делает, мне — уж точно. Ладонью касаюсь его руки, пальчиком провожу по венам, которые выпирали на тыльной стороне. Вижу чернильные очертания, и уже ногтем обвожу каждую линию, а сама теряюсь в своих догадках. Кажется, мы пережили уже столько моментов, которые доказывают, что мы друг другу не безразличны, но я все равно не могу довериться окончательно. И даже сейчас: Люцифер со мной — рядом, он не прогнал, не ушел, не позволил мне самоуничтожиться. И даже если этого сделать невозможно на самом деле, то я бы все равно не оставляла попыток. Сегодня я впервые подумала о смерти во имя любви и одновременной мести, а значит — моя система окончательно дала сбой. — И я идиот. Просто законченный идиот, — чуть задумывается, а меня снова вырывает из мыслей, где я пытаюсь привести себя в порядок. — Да как нам суждено быть вместе, если я такое умудрился с тобой сотворить? — Не вини себя, — кладу ладонь на его щеку, щетина чуть колит мне кожу. Но не успев поддаться единой ласке, Люцифер резко оттолкнул мою руку. Денница буквально уверовал в то, что он — монстр, и что жизни мне счастливой не видать, пока рядом существует нечто уничтожительное. — Люцифер! — Прекрати мне врать, хотя бы сейчас, — шипит, а после выключает душ и помогает мне встать на ноги, чтобы обмотать мое тело мокрое полотенцем. Даю ему свободу в плане выбора своих действий, лишь бы перестал верить, что способен убивать все, что принадлежит ему. Он не ядовит, просто плещет тем, что способен в себе искоренить, но не постарался когда-то. Люцифер подхватывает меня на руки, чтобы я не напрягалась лишний раз и рана, не дай Шепфа, разъехалась. Заносит меня снова в спальню, в ней прохладно — он открыл окно. Мысли наконец-то очищаются, паника сходит на «нет». Укладывает меня на постельное белье черного цвета, оно тоже отдает прохладой, из-за чего кожа моя мурашками покрывается моментально. Мокрые пряди волос потихоньку приобретают волнистую форму, накручиваю одну «из» на палец, а сама пытаюсь взгляд сфокусировать на действиях Денницы. Вижу, как он бродит по комнате в поисках… Вещей, наверное? Ведь что можно так старательно искать, тем более, если все страшное уже позади? Но демон снова, как на иголках, взъерошенный и слишком вдумчивый. Меня в действительности пугает его состояние, есть ощущение, что он грызет себя абсолютно за все теперь: даже то, что я смолчала о важном аспекте его жизни. — Люци, это не твоя вина, — демон на секунду остановился, как будто я в точности попала в его укоризненные мысли. Они жрали беспощадно его совесть, забрали все мои плохие поступки и перебросили только на одного. Люцифер чуть трясет головой в отрицании, параллельно дергая верхней губой. Выглядит настолько забавно, что я не могу скрыть смешок умиления. Выдвигает финальный ящик, ведь в поисках демон находился долго, а после находит ту самую аптечку, которой он пользуется крайне редко. Но и медикаменты у него необычные — их банально нет, ведь достает он из коробки только иглу и нить. Смотрит на меня кратко, алыми зенками сверкает в издевке, а после подсаживается рядом. — Нет, нет, нет, — вскарабкиваюсь выше по кровати и бьюсь головой о подголовник. — Ауч! — Да не парься, будет всего лишь больно, — смеется тихо своим басистым голосом, а после продевает нить через иглу. Понимаю, что буду не способна пережить этот пиздец, ведь до этого я буквально разъехалась по швам. Второго захода я не переживу, тем более на живую. Начинаю ворочаться, словно ребенок, по всему периметру кровати, а Люцифер пытается словить меня одной рукой, стараясь второй не проткнуть меня заранее иглой. Отбиваюсь уже ногами от него, из-за чего случайно попадаю Деннице куда-то в бок. — Блять, Вики! — Ну пожалуйста, не надо, я не хочу! — продолжаю брыкаться, несмотря на то, что понимаю — это необходимо. — Подними полотенце. — Что? Нет! — Вики, иначе мне будет сложно зашить полностью рану! — переходит уже на ругань, и это заставляет меня на несколько секунд остановиться. — Вики, да ты только что полуголая сидела в ванной, — снова розовею, что не проходит мимо глаз Люцифера. — Ты серьезно думаешь, что покажешь мне то, чего я никогда не видел? Злюсь, смущаюсь, трясусь одновременно, но понимаю — деваться некуда. Обратно ложусь на поверхность матраса, стягивая с себя полотенце; снова прикрываю рукой область груди, а внизу, благо, я осталась в нижнем белье. Глаза закатываю, и на это у меня все еще хватает сил — на перманентный сарказм. Эта ухмылка снова расползается по лицу Денницы, ему так и смешно со всего, что происходит — и не важно, что он всего лишь пытается не думать об этом всем, как о постфактуме после взрыва. — Красивые стринги, Непризнанная, — уже не притворяясь смеется, понимает, что я уже в ловушке. Не упускаю шанс снова пихнуть его коленом, но после резкого движения, рана все-таки дает о себе знать — снова ноет, как впервые. — Ну аккуратнее будь, пожалуйста. Молчу в ответ, лишь веки сжимаю — из глаз вот-вот снова польются слезы из-за рези, но все же сдерживаюсь. Слышу, как Люцифер зажигалку включает, чтобы иглу подогреть, а у меня непроизвольно колени сдвигаются вместе, а пальцы тонкие уже сжимают простынь под собой. — Расскажи мне что-нибудь. Отвлечешься так. — О ч-чем тебе рассказать? — чуть запнувшись, спрашиваю я. — Да мне все равно. — Нет, Люци, расскажи о себе, — нервно тараторю, понимая, что не в силах сейчас ни единого рассказа о себе сформулировать. — Я не смогу сейчас и писка издать, я знаю себя! — требовательно взвываю, из-за чего демон приподнимает взгляд на меня, да так, что его бровь изгибается в изумлении. — Разговаривать надо не мне, а тебе, — снова бровями дергает, а лицо остается таким же непоколебимым. Касается аккуратно подушечками пальцев кожи на моем животе и подносит иглу все ближе и ближе. Снова начинаю дергаться, извиваюсь на кровати, лишь бы не смог меня достать и воткнуть в меня эту чертову иглу. — Да Вики, блять! — уже вздыхает раздражительно, но понимает, что лучше сейчас потакать моему положению. — Я не знаю, о чем тебе рассказать можно. — Да не притворяйся, Люци. Ты тот еще экспонат, — хрипло смеюсь, и снова пихаю его, но уже рукой. Позволяю слишком много тактильности, но пока есть возможность быть ближе — действую. — Ну же, мне правда интересно слушать тебя. Чуть протирает лоб рукой, в которой лежит игла; Понимает, что я не дамся делать из себя Франкенштейна, пока он не начнёт хоть о чем-то болтать. И здесь нет выбора в сторону него и только — нужно хотя бы раз подыграть ради того, чтобы снова не ловить меня по всей кровати, а то и комнате. Люцифер уже не сомневается, что я способна и с самым тяжелым ранением выпрыгнуть с окна, лишь бы не видеть этих иголок. — Ладно, трусиха, — прикусывает губу, а после на пару секунду его взгляд замирает ровно на моем лице — ниже не спускается, уважает личное пространство и мое стеснение. — Люцида и мать Мальбонте были неразлучными подружками, знаешь, и они крайне часто собирались у нас дома для очередных посиделок, — чувствую, как игла входит в кожу, пробивает ее до колющей тупой боли, но стараюсь даже не мычать — не хочу перебивать Денницу. Он снова молчит, кидает кроткий взгляд в мою сторону, но оценивает мою стойкость. Либо желание послушать о его жизни. — Кстати, моя мама начала называть меня Люци, — теплеет немного от накативших воспоминаний, следом снова пробивает ткань, из-за чего из меня все-таки исходит тихое мычание. Губы поджимаю до посинения, но все равно слушаю. Все равно запоминаю. — Потом, подхватила Мими, ну, а за ней — ты, — говорит с некой неловкостью, как будто я нахожусь в списке значимых для него людей. — И в один день они снова собрались вместе, а мы, как обычно, играли с Малем. Брат был действительно замечательным ребенком: Люцида часто акцентировала внимание на добрых качествах Мальбонте, и не менее пыталась привить мне их тоже. Тогда же, меня раздражали эти упреки, которые сейчас я могу лишь назвать воспитательным процессом. Но из-за отца, мне казалось, что я обязан сломить в себе всю схожесть с ангелами. Но это не схожесть с ними, нет. Это обыкновенная доброта, которая должна царить в каждом из нас, верно же? — Денница как будто и забыл, что рассказывает мне простую историю жизни. Сейчас это все походило на внутренний, но слышимый монолог — исповедь Люцифера за неправильное виденье и сломленный характер. Кожа моя дубеет от боли, которую пытаюсь перетерпеть, поэтому каждая дырка, каждый прокол становятся более сложно проходимыми. — В моменте, я решил устроить спор, но правила его были максимально… Глупыми, что ли? Либо Мальбонте должен был выпить целый бокал глифта со стола, и это могло понести за собой и расстройство матерей, да и жесткое наказание; либо я отрываю голову его игрушке — жирафчику, как он его звал. Ну, это был его единственный друг. Как ты понимаешь, ему пришлось выпить этот блядский бокал с глифтом, после чего — он вырубился на сутки, примерно, — на секунду останавливается, чтобы отрезать нить. — Но когда Маль очнулся, у жирафа башки все равно не было. Сколько было криков, ты бы слышала, но Мальбонте с тех пор так и ни разу не пил. Хихикаю тихо, наблюдая за тем, как Люцифер убирает все по своим местам. Голову чуть наклоняю, чтобы посмотреть на новый шрам. Уже потихоньку смиряюсь в голове с тем, что всю жизнь придется прожить с боевыми ранениями, но, будь я на Земле, копы бы сразу смогли опознать меня. — Это была история о том, какой ты наглый подлец? — улыбаюсь, прикусывая губу. Чуть приподнимаюсь к изголовью кровати снова, а рукой все так же придерживаю грудь. Кажется, и стеснение во мне почти испарилось. — Нет, Вики. Эта история о том, как нельзя мне доверять. Выражение лица Люцифера снова приобретает серьезную окраску, а холодок уже пробегает по моей спине от его багряных зловещих зенок. Нет, пожалуйста, не рушь все то, что мы только что выстроили. Молю, не уходи, не покидай меня снова. Только дурак не поймёт, к чему ведет этот идиот. Но пока что Денница рядом: прямо сейчас, здесь, стоит передо мной в одной комнате. — Да ну тебя, — отшучиваюсь, хотя голос дрожит. Он улавливает эту нотку, понимает, что сейчас лучше не нервировать меня своими предсказаниями будущего. — Правда, не неси ерунду. Хотя бы в эту ночь.

      Любовь — слово громкое, но желаемое для каждого; но если страсть между двумя навязана Небесами, то это непреодолимое чувство, способное вывернуть тебя наизнанку, а после перемолоть в мясорубке. И, поверьте, вы все равно будете ощущать невыносимую боль, если это все не имеет стабильности.

Люцифер зашторивает окна, чтобы при наступлении утра — я смогла позволить себе более длительный сон. Лишь маленькая щель между штор пропускает лунный свет, который освещает профиль Денницы. Именно в темноте он кажется куда более печальным, ведь при свете лампы он не мог дать себе слабину; воля эмоциям — табу. В очах печальных читается мольба о прощении; о шансе, которого бы он так сильно хотел. Дает мне свою футболку, которая размером в три раза больше меня самой, казалось. И мое утрирование сейчас кстати, ведь моя поза «клубком» уменьшает меня в размерах сильно. Надеваю на себя быстро хлопковую ткань, неловко отворачиваясь от демона, а он снова смотрит на тот самый шрам на спине. Чувствую, как позвоночник горит из-за взгляда пристального, а в голове Денница себя ненавидит еще сильнее. Не может никак произнести слова заветные: «Прости меня, Вики». Это выше его сил, хотя сожаления его мне куда более, чем достаточно. Укладывается рядом со мной, а сам, будто машинально, одеялом плотным укрывает мое тело. Боится сближаться, но все-таки ложится ближе, наши носы почти касаются друг друга. Дышу слишком часто, губы сами чуть приоткрываются, но дотрагиваться до Люцифера — страшно. Как будто, он — иллюзия, и если я совершу попытку коснуться его, то он испарится. Ебаный мираж, не более. — Что будет с нами дальше? — голос предательски подскакивает на верхнюю ноту, хотя стараюсь говорить почти бесшумно. Хочу сказать, что боюсь потерять его; что эта ночь не должна быть последней, ни в коем случае. — Не знаю, — кратко произносит, почти сухо. Но сухость не из-за безразличия, нет. Просто Люцифер и правда запутался в себе и в том, что ему важнее: быть рядом со мной и калечить, либо сберечь всех от своих травм. Хочется доказать ему, что мы все преодолеем; что он не один; что в нем есть тот самый отпечаток прошлого Люцифера — маленького, светлого, нежного ребенка. Легонько касаюсь его щеки, веду медленно, будто и это действие для меня — серьезный шаг. Как вдруг, моя голова снова загудела так противно и знакомо, отчего сразу же захотелось втащить этому нахалу. — Не лезь в мои воспоминания! — рычу злобно, из-за чего мои радужки в глазах чуть потемнели. — Ну мне же интересно, что именно ты скрывала от меня все это время, — ухмыляется, значит, и вины даже не испытывает. — Да ладно тебе, иди сюда. Денница притягивает меня к себе: нежно, по-родному, как никогда еще не делал. Так осторожно заключает в объятия, боясь ранить. Крылья трогают от неожиданности, но я даю себе возможность расслабиться именно здесь и сейчас, рядом с ним, ведь он же рядом. Улыбаюсь легонечко; вдыхаю его запах — и как же мне нравится он. Уютно, словно я дома. Ведь именно это испытывают родственные души, когда соединяются?