Ты — мой самый глубокий шрам

Radiohead — Climbing Up the Walls

      Тишина. Спокойствие. Умиротворение. Ромашковое поле, расстелившееся в глуби леса, вызывает лишь восхищение. Клянусь, никогда такого не видела; и мне кажется, что Рай должен быть именно таким — нежным, светлым, цветами усыпанным. Луг освещается яркими лучами солнца — дорожки света блещут, больно на них смотреть, но они обязаны быть. Мокрая трава вызывает столько восторга, и в росу утреннюю лечь отнюдь не противно, а скорее — по-родному, словно я все еще человек. Холодом тело обдает, а запах настолько летний, свежий, из-за него разум перестает быть туманным. Мурашки — совсем легкие — бегают по коже, чуть дрожу из-за них, но и греться вовсе не хочу. Мне впервые так по-домашнему уютно. Запах луга и вправду напоминает родной дом, где папа каждое лето скашивает газон на заднем дворе, а мама сажает мои любимые ромашки — после, мы их срезали и ставили самособранные букеты в комнаты дома. Даже после смерти Ребекки, я продолжала ухаживать за клумбами, лишь бы цветы продолжали жить за нее. Лето — мое любимое время года, ведь именно в этот момент ты не зависишь от обязательств, которые усложняют тебе жизнь. Единственный, скорее, приятный минус, нежели плюс — частое времяпровождение с Билли. Эти частые прогулки, кэмпинги, ненавистная рыбалка — все терпела ради отца. В путешествиях мы всегда искали места похожие на сад, высаженный мамой: атмосфера дома, спокойствия, и — запах; тот самый запах свежей травы. Чувствую до боли в груди знакомую энергию — она отдает ностальгией, столь подходящей для места, где я сейчас нахожусь. Душа впервые позволила себе отдохнуть, и этот клубок внутренний начинает распутываться. Все ближе и ближе подлетает этот огонек, который с чувством родного дома было бы сложно спутать. — Виктория? — чуть сиплый голос окликивает меня, и я знатно пугаюсь, хоть и предчувствовала его, — это мой папа. Билли хромает на одну ногу, вижу уже издалека; худощавый силуэт заметен где-то на горизонте, а в руках его — букет, собранный прямо на этой поляне. — Папа? — все еще не верю своим глазам, сжимаю их до рези и белых пятен, а после снова открываю. — Папа! — бегу к нему изо всех усилий, что могу только приложить. Не боюсь споткнуться, даже под ноги не смотрю — это не имеет значения, ведь крылья меня удержат. О, черт, он, наверное, испугается. Но отец смотрит здраво, и даже не думает сходить с пути — ему не страшен мой новый облик. Врезаюсь в Билли с такой мощью, будто мы упасть оба должны были; но отец — крепче, чем кажется с первого взгляда. Может, я отвыкла от него, вовсе забыла, как выглядит он в этом человеческом мире. Лицо знатно осунулось, скулы впавшие, морщин стало куда больше, хотя, казалось, времени с моей смерти прошло не так уж и много. Гладко выбритая голова — вот, что неизменно в Билли, но почему-то покоя все равно не дает этот резкий всплеск внутри него; его что-то пожирает, я чувствую, что смерть направляется стремительно. — Моя девочка, — обнимает еще крепче в ответ, из-за чего выдирает меня из угнетающих мыслей. — Как же я скучал… — Я тоже, пап, — слезы сами непроизвольно накатывают, пытаюсь сдержаться, ведь всегда была сильной для него. — Я тоже сильно скучала, папа. И, кажется, я себе все выдумала — Билли здоров, свеж, молод. В самом расцвете сил: после нашей встречи, он отправится со своей компанией мужичков в бар, чтобы посмотреть очередной хоккейный матч. Выпьет пинту пива, а следом домой направится, где его будет ждать молодая жена — Ребекка, и она беременна мной. Бекка тоже не одна — в гостях у нее свекровь, то есть, моя бабушка. Весь вечер они выделили готовке и… Нотациям со стороны бабушки, ведь нельзя стирать ворсовый текстиль в стиральной машинке. И все равно, что этот аппарат у них только-только появился в семье, а до этого Ребекка стирала все руками. — Ты меня и правда не боишься? — задаю вопрос неловко, а сама уже крылья чернильные поджимаю, лишь бы папа не передумал. Но он молча кивает головой в отрицании, давая понять, что все в порядке, ему более не страшно. Улыбается так мягко, радушно, узнаю в нем и свои черты. Обнимаю снова, утыкаюсь носом в его плечо, шепчу тихо-тихо, только бы не спугнуть. — Я рада, очень и очень рада, папочка… Всхлипываю легонько, понимаю, что слабости — быть, здесь и сейчас. Сжимаю его в своих объятиях сильнее, понимаю, что все еще люблю. Его — действительно. Так не хватает по-настоящему близкого человека рядом, когда жизнь твоя еще, оказывается, не закончилась. И навряд ли кончится когда-либо. Пытаюсь бороться с чувствами, лишь бы не передавить, не спугнуть, ведь все еще не верю в реальность. Папа здесь, со мной. — Папа, расскажи, как у тебя дела? Что нового? Как там моя лошадь поживает, ты ее навещаешь, пап? — так много вопросов задаю с лету, еще не успеваю оттолкнуться от Билли толком. Но он стал немым, как будто. Хватило на пару фраз и, как будто, этого достаточно считает. Но ведь это не так, нам нужно еще многое обсудить. — Почему ты молчишь, папуль? — уже окончательно отодвигаюсь от Билли, но ужасаюсь в ту же секунду. Из глаз его черная кровь течет; кожа лица страшно натянута, будто ее содрали с него живьем, а после продырявили гвоздями по краю, — как смогли, — чтобы висела, хотя бы. Улыбается косо, кажется, Билли и не хочет вовсе испытывать радость, его просто заставили — изувечили, ранили, сделали марионетку из него. Голова его потихоньку наклоняется вниз, а я за плечи ухватываю отца, все еще в шоке пребывая. Что, блять, вообще здесь происходит? И почему папа оказался здесь… В нашем мире? Стоп. Нет, нет, ну нет же, черт! — Папа? — глаза сужаю, пытаясь разглядеть перед собой все-таки отца. Хотя бы единое доказательство, что это действительно он. Мертвый, и, походу, даже здесь не выжил. Черт, черт, черт, не может быть! — Папа! Папа, очнись! Трясу Билли изо всех сил, пытаюсь в чувства привести, ведь и ударить по щекам не могу — это же, блин, мой папа. Я не могу, не могу, не могу! Как же держать себя в руках, когда передо мной умирает мой родной человек, и я бессильна, сделать абсолютно ничего не могу. Хриплю, потому что голос от страха пропадает, паника душит и глушит одновременно, я не способна спасти отца. Я, блять, убиваю его еще больше. Чувствую, как ветер поднимается, а вместе с ним, папа с нижних конечностей начал словно растворяться. Песок, в буквальном смысле, начинает вместе с потоком ветра уноситься, а я лишь наблюдаю: его тело распыляется на множество песчинок. Это прах человека без сожжения, как же меня мутит прямо сейчас. Пытаюсь удержать его хотя бы за руки — каким бы страшным мой папа сейчас ни был. Но мгновение, и руки шершавые, за которые я держалась — разложились, и горкой пепла легли мне на ладони, покрытые кривыми линиями. — Нет! — кричу из последних сил, от испуга высыпаю на себя остатки песка, а после судорожно стряхиваю с себя. — Блять, да как же так? Встаю так резко, что в голове помутнение моментальное, но даже сквозь него решаюсь бежать вдоль поляны к лесу — а далее, только вглубь. И даже если я там потеряюсь, то не растеряю надежды вернуть Билли жизнь. Ноги заплетаются, в глазах один туман, и я снова чувствую эту ужасную боль от потери близкого человека. — Только. — рычу, заставляю себя не сдаваться. — Не. — дыхательного аппарата и вовсе не хватает, начинает колоть сердце, чего ранее со мной не происходило. — Умирай! — все еще не привыкшая к новой реальности, слепо верю, что люди — бессмертны. Бегу быстро, что шнурки развязываются на моих кедах, а я останавливаться не собираюсь. Если споткнусь о них и разобью свою головешку о камень — так мне и надо, дуре. На горизонте виднеется наш дом с той самой лужайкой. Я вижу деревья, посаженные мамой и тот самый стул, — под одним «из» проросших, — на котором всегда сидит отец. Кусты с ягодами, лужайка с маленьким прудом и… Ромашки, проклятые ромашки, блять!       Вскакиваю с кровати, а сама задыхаюсь. Воздуха не хватает, пытаюсь набрать его ртом, но не получается. Хриплю, кашляю жутко, а руки так предательски трясутся — я не могу ими и стакан с водой взять с тумбы. Пытаюсь пульс проверить, хотя зачем — не понимаю, я же бессмертная. Мне надо, как можно быстрее, прийти в себя и принять тот факт, что отца я больше не увижу. Но чувствую, что сон меня точно не обманывает; это не очередной кошмар, который пытается мне сознание порушить, нет же. — Вики? — Мими лениво поднимается, зевает и глаза потирает. Ночник подсвечивает ее тело, поэтому и страха большего не разрасталось. — Опять кошмарит? Все еще быстро дышу, руку запускаю в волосы и оттягиваю до боли, но обращаю внимание лишь на одно — что за чертовщина мне сейчас приснилась? Билли мне не снился со времен моей смерти, тем более — так красочно. — Мне нужно проверить отца, — все еще руки трясутся, сажусь на край кровати, молюсь, чтобы это был и правда — просто кошмар. — Мими, я… Мне срочно надо его проверить! — демон вздрогнула от повышенного тона, ведь это не самое приятное, что можно услышать спросонья. — Мне приснился сон, и он будто вещий, что ли… Кажется, Билли… — губы поджимаю, произнести тяжело, не могу все еще признать, что умирать способна не только я. — Вики, людям свойственно покидать их мир, рано или поздно. Она, как и все остальные, могла спокойно вершить судьбы людей и забирать их жизни, когда приходило время. Ей откровенно все равно на смерти, которые приносит людской мир, но и смотреть на мою тряску без сожаления не может. — Мими, это мой папа. Представь, если бы такая ситуация произошла с Мамоном! — Ты же знаешь, что Фенцио запретил мне водить тебя к чаше, — цедит сразу сквозь зубы, пытаясь не думать о том, что я сказала. Но где-то теперь на подкорке вертятся все самые отвратительные сценарии. — И ты же сама понимаешь, что это вовсе не из-за того, что мне все равно на тебя, — подруга томно вздыхает, но это перепутье теперь разрывает ее душу, грызет и обвиняет. Слишком все невовремя, не хочется теперь брать на себя вину, если Билли и правда умирает. — Ну Вики! — Ты, видимо, не понимаешь, как мне важен отец, — ругаюсь себе под нос, и Мими все отчетливо слышит. Вскакиваю резко с кровати, пружинки в матрасе звук издают из-за прыжка. Собираюсь в психозе так быстро, что сама не замечаю, как быстро цепляю на себя вещи. Мысли путаются, понимаю, что, скорее всего, мне наступит конец. Предчувствую, что путь ведет в бездну, но понять не могу — почему? Голос шепчет противно, что дочь Мамона права, ее мысли прозрачнее стеклышка — а я лишь похожа на ходячую бомбу. — Ты сама твердила мне, что не нарушать правила — табу для демонов, верно? — все еще в бреду пытаюсь доказать Мими свою правоту. — Так вот, если ты так сильно боишься пойти против Фенцио, то я сделаю все сама, — тон повышается, а фразы мои задевают демоницу еще сильнее. Она нервно сжимает одеяло в кулаке, но молчит — ведь ссориться не хочет, уже проходили. Ничем хорошим это не заканчивается, как в воду глядит. — Да потому что мне не все равно на твою жизнь, Вики! — едко, но все равно — вскрикивает. Черными зенками пробивает мне, словно пулей, лоб — лучше уж так мне сгинуть, чем навлечь на себя более страшные последствия. — Не тебе решать, что делать с людским миром, — током окончательно пробивает, но понимаю, что не могу молча смотреть за тем, что могу изменить. Как назло, погода сегодня решила подсобить моему состоянию — дождь настолько проливной, что если я прямо сейчас выбегу под открытое небо, то меня капли сотрут с лица этой реальности. Ненавижу сырость, мне холодно. Очень холодно. Боюсь, что замерзну и никто более не поможет. Останусь здесь — опустошенной статуей, и дела нет никому до нее. Ну же, думай: кто бы забил на все правила, сделал бы так, как сердце велит, даже если и думает, что этот орган у него вовсе отсутствует? Нужно думать, как Люцифер. Нужно действовать, как Люцифер.

Неделю назад.

      В этих покоях нет места солнцу. Раскрывая свои веки, ты никогда и не поймёшь — какое время суток за окном. А этот извечный холод, заставляющий трястись даже под пуховым одеялом. Мужчины и без того мазохисты, ведь предпочитают извечный холод заместо жары, но Люцифер… Сколько бы он не учил меня согреваться мысленно, убеждая каждый раз, что я — мертва, а мое тело — плод моего сознания, и оно находится исключительно под моим контролем: ничего из этого не помогало. Моя рука машинально потянулась за краешком одеяла, чтобы забрать его у демона, который тихо спит и видит уже десятый сон. Понимаю сквозь красочные картинки, что сила, с которой я пытаюсь перетянуть одеяло на себя — уже слишком мощная, и это будит. Слышу, как Денница чуть ворчит, потому что тревожить его в ночи — верная смерть, никого не простит же. Рычу тихо в ответ, сама же хочу и спать, и согреть себя в этом жутком мерзляке. Открываю глаза окончательно, они ужасно болят из-за слез, что лились из меня буквально несколько часов назад. Теперь настигла сухость: она режет очи, сосуды полопались, из-за чего белки глаз слишком красные. Протираю веки, в попытках привести себя в чувства. Хочется снова залечь на дно, спрятаться в своих мечтаниях, при этом не быть в сознании хотя бы еще немного. — Шепфа, что за?.. — хриплым голосом проговариваю, когда осознаю, что мы лежим в одной кровати с Люцифером. Собираю все воспоминания воедино и моментально краснею. Голова раскалывается из-за прошедшей истерики, а ощущение, будто я пережила самый худший запой в своей жизни. Боковым зрением замечаю часы, они тикают противно, из-за чего еще больше извожу себя на нервозность. Стрелки показывают «08:57», и я сразу же пугаюсь того, что пропущу занятие Мисселины. Пытаюсь подняться, но рана на животе дает о себе вспомнить ноющей болью. Черт, как же мне жить теперь все это время, пока шрам стягивается так старательно? — Да что же это такое?.. — шиплю протяжно, руками трогаю область рядом с раной — все горит и пульсирует. Но надо делать ноги, нельзя пропадать из-за этого с обучения, ведь теперь за нами присматривает Геральд. Ему и без этого было тяжко подтирать за мной грязь, а сейчас — все уже выглядело, как явная подстава, отдавало полным неуважением в сторону учителя. Нет, нужно доказать ему, что проблем я более не притащу за собой. Встаю, точнее, заставляю себя подняться с кровати мягкой — там было уютно, признаю. Прищуриваю глаза, пытаюсь разглядеть что-то в темноте, и лишь тот самый луч, меж двумя шторами, чуть освещает центр комнаты. Подхожу к креслу, на котором были скомканы мои вещи — они все в крови. Снова тошнит от увиденного, воспоминания режут мою память. Что же теперь мне ожидать от жизни, которая теперь, будто, зависит не только от моего контроля? Ждать ли мне очередного удара, и являюсь ли я уязвимой, если демон теперь знает, чем может манипулировать? Губы поджимаю — они тоже сухие, потрескавшиеся. Еще больше боюсь, что Денница застанет меня в таком виде — страшной, измученной, невыспавшейся. Пытаюсь отряхнуть пиджак, счистить с него — хоть как-то — присохшие бордовые пятна. Чуть пошатываюсь из-за слабости в ногах, из-за чего случайно врезаюсь в обшитое тканью кресло, и оно со скрипом двигается в сторону. Замираю от страха, что разбудила Люцифера, молюсь всем, кому только возможно, лишь бы не выругался снова. Не хочу быть раненой, хотя бы сегодня. Стою спиной к кровати, но чувство странное — мне кажется, меня прожигают с макушки до ног те самые алые зенки. И я оказываюсь права, когда слышу легкое покашливание. — Проснулся? — все так же не поворачиваюсь, лишь в руках переминаю ткань от вещи. — А ты уже собралась уходить? — выдыхаю с облегчением, а после решаюсь глазами нацелиться на Денницу — кажется, настроение его от пробуждения хуже не стало. Люцифер потирает глаза, пытается сфокусироваться на мне, и уже ухмыляется, видя мои ноги спички, которые так нелепо торчат из-под его широкой футболки. Стесняюсь, с ноги на ногу перекатываюсь, а сама уже желаю убежать из поля зрения демона. Денница приподнимается, а его прядь волос спадает на лицо. Выглядит еще красивее, быть честной — легкая неаккуратность ему кстати. — Учеба ждет, — улыбаюсь кратко, а сама пытаюсь стереть эту резь под ребрами. Смотрит на меня как-то странно, с неким прищуром, а ухмылка смягчается, уже больше походит на улыбку с… Умилением? А я же еще больше робею от его вида, ведь одеяло прикрывало лишь низ — тело само оголенное, торс накаченный, руки массивные в чернильных рисунках. Глазами начинаю бегать по углам комнаты, и он видит, сука, замечает и забавляется. — Болит? — Люцифер и хаотичность по утрам, видимо, его конек. Резкие действия приводят к растерянности. Одним моментом, он уже сидит у края кровати, и абсолютно нагло, по-хозяйски, приподнимает край футболки, чтобы рассмотреть рану. Воспринимаю, как необходимость, ведь без этого — Люцифер и пальцем меня не трогает в иных смыслах, как будто сначала ищет знаки, которые дают ему разрешение. Теперь он аккуратен, нежен, хоть и не позволят нам быть ближе. — Нет, не болит, — вру. — А мне кажется, что болит, — ну еще бы, Люцифер, ты бы никогда мне не поверил. Тем более, после вчерашнего. Денница, — внезапным движением руки, — притягивает меня к себе за талию, но, будто бы, он вовсе ничего не вкладывает в этот жест. Большим пальцем проводит по коже, у которой температура выходит за пределы нормы. Тело дубеет, но уже из-за мурашек, которые так предательски покрывают мое тело. Стыдно. Люцифер не смотрит на меня, но вижу, что снова довольствуется собой — ему смешно, блять. Но понимаю, что я не могу себя более контролировать, кажется, я и вправду влюбилась в него. Теперь, по-настоящему. Хочу верить в это, отталкиваю мысли про навязанную связь. В руке у меня все еще свисает пиджак, и я ничего лучшего не нахожу, как свое внимание снова уделить бесполезной тряпке. — Моя одежда испачкалась. — Ты можешь взять мою, — чуть прикусывает губу, но все еще вглядывается внимательно на зашитый им порез. Хочет убедиться, что опасности это все деяние не влечет за собой. Видит впервые, но не признается, что и самому не по себе. — Тебе же не важно, в чем до комнаты дойти? Или ты, может, модница, и я о тебе чего-то не знаю? — Да-а, конечно, — закатываю наиграно глаза, и слышу хриплый смех, но в нем теперь что-то изменилось. Теперь уютом отдает, как будто Люцифер и сам не понимает, насколько нежен стал за мгновение. — У тебя красивое тело, Уокер, — Шепфа, да когда же ты прекратишь вызывать во мне волну смущения. Снова поджимаю губу, зубами прикусываю до боли. Эта странная реакция меня добьет, я уверена, но я, как будто, разучилась воспринимать комплименты — даже столь резкие — за должное. Конечно, будь куда хуже, если бы Денница меня унижениями пытался задобрить, после вчерашнего — уж тем более. Спустя ночь, я и вправду боюсь последствий его фраз. Он встает рядом, совсем близко. Голову чуть приподнимаю, ведь демон куда выше меня. Хочу схватиться за него, не отпускать, не имею и малейшего понятия — как жить дальше, особенно, без него? Еще вчера я молила убить меня, а сегодня — готова отдать ему в руки свою судьбу, поделить ее и на себя, тоже. Но что-то резко щелкает, — я отчетливо слышу, — внутри демона, его мягкость снова переменяется на безразличие. Как будто, снова что-то спугнуло, и я не могу поверить, что чувства он считает за слабость. Да, говорил. Да, отрицал эти все прихоти, нужные сердцу. Но он бывает иным, ему хочется по-другому. — Тебе пора уходить, Непризнанная. Скоро занятия. — Уже прогоняешь? — чуть саркастично произношу. — Да. — сухо. Четко. Предельно ясно. Да что же с тобой такое, чертов ты демон? Что произошло в эту секунду, когда я была нужна тебе? Почему, когда мои эмоции сменяются на бесконечное желание быть рядом, а не прятаться — ты ведешь себя с точностью наоборот? — Мы не обсудим то, что между нами произошло? — Обсуждать нечего, Уокер, — вводит меня в полнейший ступор своим ответом. Я поднимаю руки, это бесполезно. Как же он любит разбивать мои розовые очки, клянусь, я не выдерживаю. Хочется воткнуть себе клинок в сердце, ведь если я завишу от Денницы теперь на вечность, то пора избавить себя от мучений. Снова эта паранойя, да что же со мной такое творится? Нервно выдохнув, осознаю окончательно, что Люцифер вовсе не собирается решать проблему, повисшую над нами. Ему это не нужно. Он прав — абсолютно. И Денница предупреждал, говорил еще давно, я не могу заставить его любить меня. Видимо, это лишь мое бремя, и я не верю в союз наших душ — он полная противоположность меня. — Может ты перестанешь говорить загадками?.. — Ты сама себе их придумываешь, — дерзит, но снова прав. — Тебе самой не смешно от мысли, что мы будем вместе? Дышу нервно, все расставляется в голове по полочкам. Прокатил меня на эмоциях, но дал понять в очередной раз, что я не его уровень. Точнее, у нас разное представление о будущем. — Да, смешно… — уголки губ скривились в глубоком отвращении к самой себе же. Сжимаю руки в кулаки, веки снова дергаются от накатывающих слез. Не хочу верить в это, я не могу найти выход из ситуации. Люцифер играет на моих нервах, как на расстроенных струнах гитары. Он сейчас порвет их, грубыми движениями извилистых пальцев. Ничего не понимаю. Так все запутано, Денница как будто и добивается этого — закатать меня в кокон паутины, а после оставить на пожирание. И мысли примут такую добычу, сведут меня с ума и не оставят во мне ни гроша рассудка здравого. — Я не понимаю тебя, Люцифер, — смотрю вбок, рассматриваю углы этой темной комнаты. Замечаю на тумбочке кучу странных записей на оборванных бумажках. Интерес берет вверх, но и спросить за них не могу — меня буквально прогоняют из своей жизни. — У нас ничего не выйдет, Непризнанная, — раздраженно произносит, как будто и сам перебарывал себя — думал, что выйдет быстрее меня согнать с пути. Снова переходит границы, отталкивает меня уже физически, ближе к двери. Вижу в его лице сожаление, но уверена, я сама себе это придумала. — Ты не знаешь меня, но я знаю тебя, — останавливаемся на мгновение, а я снова голову запрокидываю, пытаясь в нем загадку разгадать. — Читаю тебя насквозь, Вики. И я знаю, к чему это все приведет. — Хватит. — Что? — смешок вылетает из его уст. — Хватит играть со мной в эти игры, — он так близко. Очень близко. Сердце выпрыгивает из груди, хотя оно и вовсе неживое. Быть может, Люцифер лишь из жалости мне помогал? Трудно ему было признать, что, на самом деле, он является сейчас подобием своего отца, поэтому и сжалился. Все слова его — наичистейшая правда, и Денница меня терпеть не может, лишь маску натягивает. Был добр ко мне, пока не убедился, что я в порядке. — Нам будет легче друг без друга. Снова путаюсь. Опять. Крыша едет окончательно. Глаза заливаются едким огнем, а после я отталкиваю Люцифера первее, из-за чего он немного опешил, но снова натянул на себя эту маску безразличия. Демон все ещё стоит — с непринужденным видом, нависает снова надо мной, а я снова и снова толкаю его в оголенный торс. — Тебе будет легче без меня, Люцифер, — рычу злобно, глаза мои темнеют и приобретают красноватый оттенок. Довел. Пробираюсь сквозь свободное пространство, убираюсь уже сама отсюда подальше. От него прочь.       Гляжу на него глазами, что заполнены одной лишь болью и… Тревогой. Не могу принять тот факт, что Билли довел себя до такого состояния — он бледный, истощенный, изнуренный. Это не он, не могу поверить. Снова что-то так сильно терзает изнутри, до такой муки неистовой, что хочется выпрыгнуть из своего же тела. Шоковое состояние не дает и рта раскрыть, зато Мими, все-таки, рядом и она все без слов понимает. Сама отстраненно наблюдает за Билли, но представляет, что же я сейчас испытываю. Если бы он умер, мне было бы и то легче, думаю так, по крайней мере. Не могу смириться с тем, что время бежит еще быстрее; что я и глазом не успею моргнуть, а уже потеряю отца навсегда. И как же меня пожирает чувство вины за то, что не уследила. Что все свои скопленные проблемы решила разрешить за раз, позабыв вовсе о Билли. Если бы не мои неудачи, в которые я так ловко вливаюсь — с папой все точно было бы хорошо. — Папуль, ну и как давно ты начал курить? — наблюдаю, как отец, сидя на стуле, что стоит в том самом — нашем саду за домом, достает пачку сигарет, причем дешевых. Прикуривает руками трясущимися, а я губы в кровь раздираю ногтями. Ковыряю до язв, которые будут долго заживать. Слеза стекает предательски по моей щеке, оставляет больной ожог, кажется. Только словив чувство опустошения, от которого и правда жилось куда легче — я снова ощущаю боль. Мне снова, блять, больно, когда же я освобожусь из этой клетки проклятой? Мими аккуратно кладет свою руку мне на плечо, и сама же щекой прислоняется, пытается быть рядом, как бы эмпатия не подводила ее. А меня глубокое чувство вины сжирает, так и шепчет — твое искупление лишь там. Спаси его, и будешь спасена и сама. — Вики, люди не вечны, — поддержка слабая, но идет от чистого сердца, верю. Мими не была бы рядом, не будь ей так важно. И она здесь не из-за Билли, явно. — Мне надо понять, что с ним произошло, — протираю слезы, а само лицо — каменное, нельзя позволять эмоциям брать меня под контроль. — Может, есть шанс все исправить. — Ты ничего не можешь сделать, Вики. — Нет, — слезы льются уже большим потоком, но выглядит со стороны жутко. Я позволила боли окутать каждую мою внутренность, но снаружи — нельзя впадать в исетрику окончательную. Можно лишь искупить вину. Дать шанс на более долгую жизнь. И даже если его поглотила старость, я постараюсь дать жизнь тому, кто заслуживает. — Я помогу ему. — Вики, это запрещено. Ты сделаешь только хуже! Нельзя влиять на естественный процесс! — осуждающе смотрит на меня дочь Мамона, а сама уже отошла от меня на пару шагов. — Что у тебя в голове, Вики? Что вообще с тобой творится, блять, я тебя не узнаю… Злюсь на нее за правду. Она колющая, неприятная. Но смотрю с таким же осуждением, а в радужках — серая тоска, и я уже, наверное, смирилась со своим нынешним положением. Его нет рядом. В этом и весь ответ, а значит — можно доказать свою значимость одним путем: спасти Билли Уокер. — Послушай меня, пожалуйста. Если ты ослушаешься, то потом и тебя могут убрать отсюда, — Мими взмахивает руками раздраженно, достучаться не может никак. Но и сама осознает, меня редко можно остановить — уж слишком мы упрямы вдвоем. — Тебе могут не простить нарушение устава. — Мне все равно. И правда, пустота уже выплевывает мои кости. Я готова отдать свою вторую жизнь за попытку помочь единственному человеку, который — вот-вот — и потеряет последнюю возможность пожить чуть дольше. И, наверное, сейчас меня ничего и не сдерживает. Будь здесь хоть одна зацепка за хорошую жизнь — я бы предприняла попытку остаться в точной, безоговорочной безопасности. Выметаюсь из комнаты, даже не обращаю внимания на недовольные возгласы Мими. Все это ни к чему, и она знает; понимает, что лучше не мешаться мне на пути, потому что я все равно не послушаю. Перекати-поле сформировалось из-за кучи хлама под черепной коробкой, трогаю свой лоб ладонью, а он снова горячее обычного. Лихорадит из-за стресса, никак иначе. Слишком много дерьма скопилось за последнее время, нужно поскорее вылезти из него, пока совсем не потонула. Бегу по лестнице, под ноги даже не смотрю, как вдруг спотыкаюсь о чью-то ногу и стремительно падаю вниз на кафель. Локтями ударяюсь о пол, но это лучший исход, который мог меня ожидать. — Черт, черт, черт! — нервно шиплю себе под нос, пытаюсь встать, как вдруг голос в голове — до жути знакомый — догоняет меня.

«Под ноги смотреть научись, дура.»

Абсолютно резко, бестактно откликается на подкорке. Сразу не понимаю, но глазами ловлю знакомый силуэт. — Черт возьми, Маль, подожди… — слишком тихо произношу, когда пытаюсь встать обратно на ноги. Понимаю, что слабость уже бьет по всему телу, поэтому упускаю из виду метиса, которого так долго хотела увидеть: мне правда нужна хоть какая-то, даже если она добьет.

***

      Огненные врата Ада всегда служили некой обороной от слабонервных ангелочков, которые дрожали от одного лишь упоминания о доме Сатаны. И в самом деле, правитель был не очень доволен тем, что школа дала разрешение на посещение местной библиотеки. Сатана считает, что Небесной литературы куда более, чем достаточно для обучения, а на его тщательно собранную золотую коллекцию никто не должен покушаться. Но мало кого волновали истинные желания Сатаны, когда для баланса он обязан соблюдать нейтралитет, созданный более высшими цивилизациями. Давление и температура в Аду пагубно влияют на всех праведных: спустя продолжительное время, неопытные ученики и ангелы страдают от чувства помутнения, испытывают некую туманность в сознании. Только Дино, — за счет своего многовекового опыта, — мог спокойно просиживать в библиотеке часами и потихоньку догонять рекорд Люцифера. Денница, в целом, больше всего ценил искусство — особенно книги, которые он открыл для себя еще будучи в детском возрасте. Он любил максимально погружаться в сюжеты, проживать их внутри себя, пытаться познать эмпатию к тому, что чуждо. Люцифер не менее поражался тому, что книги, обычно, создавались людьми, и как они вообще способны — за столь короткую жизнь — создавать культовые шедевры всех времен? — Люцифер, какого хера? — Мими бьет кулаком по столу, за которым сидит Денница, а тот лишь медленно поднимает взгляд на взбешенную подругу. Она двумя ладонями упирается, а сама все ближе тянется к лицу демона — взглядом сверлит с едким осуждением. — Ты, по-моему, совсем берега попутал! — Закрой рот, Мими, ты мне мешаешь, — Люцифер все так же сидит смиренно, сам лишь книгу прикрывает, но палец все равно держит у страницы, на которой остановился. — Мной только мама командовать может! — она скалится, из-за чего Денница уже действительно начинает вестись на провокации девушки. — Ты ведешь себя, как идиот. Ничем не лучше своего папаши. Эта фраза выбесила Денницу за долю секунды. И Мими действительно знала, как вывести демона на эмоции — быстро и эффективно. Она не боится последствий от слова — совсем, ведь знает, что Люцифер ее никогда не тронет. — Блять, что ты несешь? Мими улыбается самодовольно, даже клыки ее белые видно — сверкают так, что Денница сейчас же ее придушит. Придушил… бы, да. Но не может, лишь вена, взбухшая на шее, говорит о том, что демон выходит из себя. Они пилят друг друга взглядом, но демонице нужно сбежать от этой натянутой струны — диалог ведь продолжить надо. Замечает книгу в бордовом переплете, она так и подходит именно Люциферу. Смеется с того, что выбирал, наверное, по обложке, а не по сюжету. — М-м, ого! — протягивает с издевкой дочь Мамона, но на лице Денницы не появляется ни единой новой эмоции. — Да ты у нас, оказывается, романтик, Люцифер. Если бы знала, то могла устроить ужин при свечах. — Мими, что ты здесь забыла? — Люцифер сжимает челюсть, да так, что жевлаки шевелятся заметно. Встает, опирается о стол, сделанный из дуба. Кулаки вдавливает в доску, кажется, вот-вот и проломит. — Вики на Землю отправилась. От одного лишь имени снова сердце переворачивает в груди, и теперь оно работает неверно: ритм сбившийся, слишком скорый. Подавать виду нельзя, ведь Мими точно язык за зубами не сдержит. Но и себе врать не хочет, ведь Непризнанная так и лезет в одни беды, и смотреть на это — тошно. Пообещал же себе, что уберечь от себя попытается. Что так будет легче только ей — Вики, но снова проскальзывает где-то мысль, что без него девчонка совсем пропадет. — И? — лишь бровью дергает, не понимает, в какую роль вживаться. — Да ее сразу прикончат, как только узнают, — демоница все еще в образе, питается энергетикой Денницы и подстраивается под его поведение. Вальяжно присаживается на стол, машет ногами, которые, даже при большом желании, никогда не дотянутся до пола. — Все, из нашего окружения, в курсе, что у Билли диагностировали рак. — Он умирает? — Тупой вопрос, идиот, — дочь Мамона начинает сдавать позиции, ей нужно, чтобы Люцифер срочно последовал за Уокер и остановил ее перед судным днем. — Вики же абсолютно не думает, когда поступает столь импульсивно, — пытается словить этот огонек в зенках давнего друга, ну же, ну давай. Рвани за ней, ты единственный способен повлиять на Вики. Денница чуть расслабляется, более не стоит воинственно настроенным. Сейчас уже не до вражды и колких фраз, ведь он стоит на перепутье: надо выбрать нужную дверь, но, как будто, каждая из них ведет к бездне. Либо для Люцифера, либо для Вики. Но как же демон боится поддаться чувствам, тем самым — окрыляющим, нежным, нужным. Как любить безболезненно, снова не боясь потерять? Любовь слепит, дурманит, а после несет за собой разочарование. Уже знает, проходил. — Тебе, и только тебе решать, как поступать в данной ситуации, Люц, — касается мизинчиком костяшки на руке, которую демон уже ослабить успел. — Ты ее родственная душа, и мне это давно известно, — Люцифер снова весь сжимается от услышанного, плечи поджимает и выглядит уже совсем озадаченным. Знает, что Мими давит, причем сильнее обычного. А еще, она с точностью понимает его болевые точки в моменте. — Или я обращусь к Дино. Он точно решит эту проблему. Чувство ревности мгновенно поглощает тело Денницы — оно разъедает, как никогда прежде. По-новому, более колко. Вспоминает уже, как сын Фенцио и не скрывает наличие стояка на девушку, которая принадлежит другому. Люциферу, блять, она принадлежит ему. И чует, Дино в курсе об этом еще давно, лучший, чертов, друг. И что же за щелчок, который мигом раздробил железное сердце Люцифера, заставил его вдруг запомнить столь красивые переливающиеся радужки в глазах Виктории. Они смотрят в его душу так пронзительно, слишком глубоко копают, вскрывая все тайники. Пухлые, искусанные в кровь губы каждый раз молили о прикосновении к ним, но даже от столь мягкого жеста Денница терялся, ведь это еще сильнее привяжет. Он запомнил слова, что произносила Вики, раскрывая все те же припухлые губы. Все о смерти — это пугает, настораживает; не отталкивает, но заставляет вспомнить — из-за чего Люцифер боится привязываться. Именно смерть лишает его мягких, теплых, трепетных чувств. Повторение ошибок — табу. И Вики сказала это сгоряча, знает же, чувствует. Денница видит в Вики ту самую, которая способна прознать его с совершенно иной стороны. С той, которой оценила бы только мать, как будто, ведь остальным нет дела до настоящего него. Чувствует, как витает в воздухе ее любовь не к оболочке, а душе, которую она так тщательно изучила за столь короткое время. И Уокер бы не позволила Люциферу сгинуть так просто, даже разговора не добившись. Так чем Денница тогда хуже?

***

      Меня выбросило неподалеку от моего района, где я ранее проживала. На Саут-Энде все так же шумно, много людей прогуливается в районе парковой зоны, но машины изредка проезжают через улочки. Тем не менее, именно здесь мне было всегда неуютно. Дома в викторианском стиле мне никогда не нравились, казалось, будто архитекторы попытались приблизиться к Англии таким образом. Благо, наша семья проживала на Бэк-Бэе, там располагались на улицах уже частные дома, а значит — район был еще тише и безопаснее. Проходя мимо знакомых переулков, я все чаще ловила до боли ощутимые воспоминания. В одиночестве быть здесь — снова дома, ощущается, как необратимая ошибка. Натыкаюсь на слишком уязвимые места. Вижу ту самую обожаемую закусочную Билли, в которой он так любил заказывать те самые говяжьи бургеры, у которых булочка была по-особенному засахаренной. Когда Ребекка умерла, отец не имел малейших сил для того, чтобы готовить обеды своему чаду, поэтому, с тех времен, мы стали постоянными посетителями. Как минимум до того момента, пока я не выросла и не заставила Билли потреблять, хотя бы раз в неделю, здоровую пищу. Он так ненавидел брокколи, каждый раз я усмехалась с его гримас, но папа понимал, что надо. И денег сэкономили прилично, и желудок излечили, хотя бы, на минимальный процент. Вижу свою школу, когда подхожу чуть ближе к улице, на которой расположен мой дом. По счастливой случайности, родители успели выкупить дом по низкой цене, несмотря на то, что все удобства — то же образование ребенка — были в шаговой доступности. Школьные времена я не любила, в отличие от колледжа, в который я после поступила. Становление личности тупилось, саднило больной раной у меня, ведь из-за смерти мамы я не могла обрести смысл верного существования. И у меня не было проблем с коммуникацией со сверстниками, но, казалось, как будто мы все общаемся на разных языках. Пока девочки проживали свою бурную подростковую жизнь, и каждая наша встреча заканчивалась рассказами об очередной вечеринке у старшеклассника — я лишь думала о том, как вытянуть своего отца из долгосрочной депрессии и подарить ему новый смысл жизни, если меня одной недостаточно. Казалось, ребенок его вовсе не сдерживал своей любовью и потребностью в единственном родителе. Любовь для Билли — это мертвая Ребекка Уокер. С каждым шагом ловлю сильно ощущаемое чувство дежавю, приближаюсь к каждому прожитому этапу своей жизни, а мне становится все более мерзко. Не могу понять: почему же я не могу снова полюбить место, в котором родилась, выросла, стала собой? Не думала, что родные края будут так сильно отталкивать мощной волной. И только сейчас задумываюсь о том, что если бы мне предоставили еще один шанс прожить жизнь на Земле — я бы отказалась, даже и мысли не заимела для обдумывания. Несмотря на свою бесконечную любовь к отцу — нет, мне легче от мысли, что он — живой, здоровый. Пытается быть счастливым и наконец-то воспитал в себе броню. Не могу поверить, что Билли снова отдался в лапы тому, что так длительно его убивало. Все мое молчание — обнулено, так может сейчас у меня выйдет вселить в него надежду? Перехожу на свою улицу — Ньюбери-стрит, и вижу сразу же подростков, разодетых в клетчатые рубашки, в широкие дранные джинсы, а под ногами у них — скейтборды. Улыбаюсь невольно, ведь вспоминаю, что и я так до школы добиралась. Понимаю, что когда-то была типичным американским жителем — и мой менталитет был засорен ненужной бурдой. Всегда хотела сбежать в Европу, во Францию, к примеру. Казалось, я была способна устоять перед теплыми круассанами по утрам, зато жизнь моя приобрела бы новые краски на чистом листе. Дети пинают футбольный мяч на одной из лужаек частного дома, кажется, он сейчас выкатится на дорогу, и не дай Шепфа, мальчишку собьет скейтбордист. Они ведь совсем не смотрят по сторонам. Внимательно наблюдаю, почему-то именно сейчас меня волнует судьба незнакомого мне ребенка. Понимаю, что это чуждо для меня, и что-то здесь явно не так — но осознать времени не было, я врезаюсь в широкое мускулистое тело перед собой. — Что за?.. — раздражительно произношу, злюсь на свою же невнимательность, которая, клянусь, погубит меня быстрее, чем что-либо другое — более опасное. — Дино? Опешив сильно, я и слов подобрать более не могу. Что. Мать. Вашу. Он. Здесь. Забыл? Ангел взъерошен, видно, что бежал и старался ещё чудом не привлечь к себе внимание иначе. Сильная отдышка не давала ему сразу сказать в ответ — ну хоть что-то — на мое топорное молчание. Головой киваю в непонимании, глаза округляются до размера в самую огромную бездну. — Вики! — хватает меня с силой за локоть, а после разворачивает обратно — даже и шанса осознать происходящее не дает. — Я тебя по всему городу ищу уже битый час! Шепфа, Вики, чем ты думаешь вообще? — Дино, я… — не могу даже закричать, обругать его всеми непристойными словами: слишком мягок его взгляд, несмотря на разъяренный вид. Впервые его таким взбаламученным вижу. — Что ты здесь делаешь? — Ты что здесь забыла, дурочка? — зрачки становятся его меньше из-за солнечного света, который слепит так сильно. — Твой дом, вроде, там, — пальцем указывает по правую сторону дороги, смотрю и невольно киваю, хотя понимаю — зря. — Да. — Значит, мы уходим обратно, — улыбается наигранно, а после тянет меня за собой. И брыкаться нет смысла, у меня просто физически не получается противостоять сыну Фенцио. — Нет! — Я тебя даже спрашивать не собирался, — цедит, а после получает несколько толчков в плечо. Тщетно пытаюсь выбраться из произвольных цепей, пятками врезаюсь в асфальт, но я не дам сойти себе с пути. Я должна попасть домой. — Дино, отпусти! Сейчас же отпусти! — висну на его рубашке белой, ведь сил больше сопротивляться не имею. Это ставит и его в ступор, ведь выглядит все с ноткой сюра: либо я маленький ребенок, либо, он — маньяк, и прям сейчас пытается затащить меня в свое логово. — Я должна навестить Билли! — Нельзя мешать судьбе, Вики! — повышает голос на меня, глушит басом, хоть он намного выше, чем у Люцифера. Все равно дрожь по телу проходит, а вместе с ней — радужка моя снова приобретает алый цвет, о котором, быть может, Дино и вовсе не знал. Даже и подумать не мог, что со мной что-то произошло. И как-то все завязанное на Мальбонте прошло мимо его ушей. — Что за?.. — повторяет мою же манеру речи, но она уже оправдана. Ангел испугался такой резкой перемены, и вовсе он не узнает во мне ту старую, чистую часть. — Войди в мое положение, я больше никогда не увижу своего отца, — лицо тоже становится пурпурного оттенка, еще немного и я лопну от злости. Нельзя вставать на пути, когда дело касается чьей-то жизни, чертовы вы уроды без грамма рассудка. — Да отвали от меня! — рычу так, что сыну Фенцио давно уже нужно было понять — мы разные, перестань меня спасать из ситуаций, где я делаю осознанный выбор в пользу собственной кончины. Знаю, я абсолютно осознаю, чем это может мне грозить. Но хватит пытаться меня останавливать, когда я так сильно стараюсь оставить хоть где-то светлый отпечаток от своего существования. Дино хватает меня за талию двумя руками, ставит прямо перед собой и пытается преодолеть свою неуверенность передо мной. Я ему — не враг, и вбивает так старательно себе в голову, несмотря на мой уродливый шрам на шее. Это не имеет значения, когда ангел убежден, что любит меня сильнее того, кто даже не осмелился явиться за мной. — Вики, послушай меня внимательно и прекрати истерить! — трясет легонько тело мое хрупкое, а я противлюсь — не хочу, чтобы Дино был здесь. — Билли болен, ему уже не помочь. Он глубоко вздыхает, когда видит, как выражение моего лица сменяется на необоснованное разочарование в… Нем. Уже представляет, какой спектакль сейчас предстоит ему наблюдать, поэтому даже не пытается перебить. Знает, что бесполезно. — То есть, ты знал? — нерв щемит под глазом, ярость пробирается глубоко под кожу. Хочется убить сейчас всех, кто молчание выбрал вместо правды, и разрыдаться прямо здесь — тоже. Лечь пластом на проезжую часть и смиренно ждать, когда меня задавит какой-нибудь неуклюжий водитель. — Вы все знали и молчали? — перехожу на крик, из-за чего глушу парня в моменте. — Чертовы предатели! — осознаю, что все, кому я хоть как-то доверяла, выбрали ложь заместо меня: Дино, Мими, Ади, Сэми… Люцифер! — Ты правда считаешь, Ди-но, что я обязана перед всеми отчитываться, пока вы мне даже правду сказать не можете? — Успокойся, Вики, — Дино глаза прикрывает, ведь понимает — я даже слушать его более не собираюсь. — Отвали от меня, еще раз повторяю! — толкаю его в грудину массивную, бью так сильно, чтобы агрессию всю на нет спустить на очередном изменнике. — Хватит притворяться, так поступают только те, кому все рано на чувства другого! Мне нужна была эта правда! И тут, ангел взрывается. Впервые. По-настоящему. Сам же выталкивает меня из своих объятий, а после мечется направо-налево, шаги высчитывает, прежде чем выпалить на меня все скопившееся. И лицо его белоснежное само заливается всеми оттенками розового, но это не румянец стеснения. Это его неестественная природа, и он ей поддался. — А Люциферу, хочешь сказать, прям важно? — При чем здесь он? — вскидываю руками, а сама же скукоживаюсь от одного упоминания о демоне. — Да ему наплевать на тебя, Вики! — выругивается громко, из-за чего люди на улице уже пристально наблюдают за нами. — Здесь сейчас я, а не он! Я, Вики, я, здесь я! — повторяет как мантру, а я уже и ухмылки не скрываю от всей абсурдности ситуации. Ну нашел же время для того, чтобы выяснить отношения между нами. — И да, меня будет раздражать тот факт, что вы с ним… Родственные души, оказывается. Самой не смешно, Вики, от того, что сейчас здесь находится вовсе не Люцифер? Распоясывается перед тобой не он — принц твоей мечты, а я? Сама не понимаю, что так сильно сейчас пробирает мою душу: его слова или, все же, упоминания о том, кто действительно послал меня к черту? И мне сказать нечего, онемела будто, но выражение лица все еще не сменяется — кажется, я застыла. Дино за голову хватается, его волосы, собранные в хвостик, лохматятся моментально, и мне действительно жаль, что все так выходит. Не хочу, чтобы кому-то было больно из-за меня, ведь я себе обещала не быть той, кто когда-то и мне жизнь травил до кислотного привкуса. И даже если ангел сейчас вину на меня перевешивает — он не виноват, Дино слишком много терпел. — Прости, Дино, — прислушиваюсь внимательно к его сердцебиению, но, кажется, оно стало еще быстрее из-за извинений. Не могу поверить, что кто-то может меня любить буквально ни за что. Но и колом в мое же сердце вонзается осознание, что Денница меня никогда не полюбит с такой же силой, как тот, от кого я не жду таких подачек. — Прости, пожалуйста, я не хотела причинять тебе боль. Смотрим друг на друга кратко — ангел с удивлением, как будто и сам не ожидал услышать от меня столь мягкой реакции; а я — кратко, со стеснением легким. Подхожу отстраненно, но все равно тянусь к нему — Дино мой лучший друг, блять. Я не могу бросить его в переживаниях, это выше моих сил. Теперь сама заключаю в объятия: теплые, нежные, но дружеские. Но для ангела — это все совершенно другое означает, видит Шепфа. Дино ладонь мне свою теплую на макушку кладет, гладит с осторожностью, но радуется очередной близости. Понимаю, как сильно Дино отличается от Люцифера, но не могу иначе. Я и правда, теперь, и сама не могу прервать свой бесконечный поток всевозможных чувств к демону. — Вики, пошли домой, — снова повторяет, из-за чего я глаза закатываю. — Хватит, пора отступать и думать о себе, — произносит тихо, понимаю, что твердит правду. Но нет. Нельзя поддаваться его ауре успокоения, нужно бить в уязвимость и доказывать до последнего, что меня с места не сдвинуть, если я приняла окончательное решение. Ну же, решай, Вики, иначе сын Фенцио не отступит. Это у них в крови течет. Недолго думая, зубами цепляюсь в его плечо, а после, пока тот в шоке пребывает — делаю ноги так быстро, чтобы из виду его пропасть снова. Желательно, навсегда, иначе за такой проступок мне точно настанет конец.

***

      Вижу обшарпанный дом, но он все еще оставил на себе следы белоснежной краски. На втором этаже — моя комната, но окна почему-то досками заколочены. Что, блять, вообще происходит с Билли и зачем он заколотил вид на улицу? Головой нервно машу, когда вспоминаю — за мной гонится Дино, и, наверное, теперь-то он приколотит меня к дереву гвоздями за отпечаток моих же зубов на его теле. Перепрыгиваю через шаткий забор, отец его так и не починил с момента моей смерти, но — ладно, оправдано. Мне бы тоже было не до своей безопасности, когда ты теряешь абсолютно всех родных в своей короткой жизни. Но он должен знать: я жива, мама тоже, а значит — у него есть шанс быть рядом, даже если умрет здесь. Не надо поддаваться панике, верно, Вики? Все можно исправить, и я сделаю это. Забегаю во двор, а ромашек давно нет — они загнили, как и в целом, весь сад. Казалось, наблюдая за отцом, все через отражение будто приобретает дополнительные краски, лишь бы не так страшно, как в реальности. Бегаю глазами по территории, понимаю — Билли в доме, а где же еще ему быть? Но в эту же секунду меня снова перехватывает чья-то сильная хватка. Нет, это Дино, вот и прибыла моя кончина. — Ну пожалуйста… — взвываю так громко, что и вовсе забываю, что папа — рядом. Он услышит. — Л…люци? — словно током меня сейчас ударили, причем — самым высоким разрядом. Я, кажется, уже умерла, да? Не может быть такого, Денница заявлял, что больше не появится рядом со мной. Он не может быть здесь. — Что ты… — губы настолько сильно кривятся, становлюсь снова слабой при виде него — не верю в любовь его, но все же вижу перед собой. — Люцифер, у меня папа… — все. Я сдалась. Слезы полились ручьем, горько плачу с раскрытой душой — снова. — Умирает. Ты знал, ты все зна-ал… — протягиваю истошно, но сама же зарываюсь в объятия демона, пока тот — с полным сочувствием во взгляде — наблюдает. У самого брови сводятся, и губы почти в точности повторяют изгиб моих же — только в Люцифере лишь сострадание, не более. Демон сжимает мое тело так сильно, что, кажется, ребра сейчас треснут, но я этого и хочу — слиться с Люцифером в одно целое. И мне не важно, как он поступил — ведь сейчас его поступок говорит об обратном, верно же? Дино был неправ, хочу верить своим мыслям, догадкам, глазам — в конце концов. Лицом утыкаюсь в рубашку, машинально вытирая слезы ею. Всхлипываю, когда Люцифер руку кладет на мою спину и нежно, медленно, с особой осторожностью поглаживает ее. — Вики, я не знал, — шепчет тихо. — Я тебе не верю, — бормочу что-то, кулачком тру глаза. В его объятиях выгляжу, как маленький брошенный ребенок. — Тебя заставили, ты бы сам… Ни за что… — проговорить не способна все то, что скопилось, но пустота снова заполняется присутствием демона. Но он все понимает: я клоню все к тому самому дню, где Денница дал понять, что мы не будем вместе. Голову запрокидывает назад, понимает, что натворил очередных плохих вещей, которые несут за собой импульсы мои же. — Вики, прекрати плакать, — произносит, но вовсе не с укором. Пытается внушить мне чувство безопасности рядом с собой, раз уж все равно пришел. Сам не верит, что повелся на провокации Мими и явился сюда — за мной. — Воу, малышка, ты видела, что твой отец за ромашками не ухаживает? Откуда он знает про цветы, которые я так сильно люблю? И какая, к черту, малышка? Ты же меня видеть не хочешь, Люцифер… Еще сильнее рыдать начинаю, сама уже не понимаю — почему? Не хочу выпускать его из своих объятий, а он и не противится. Стоит смиренно, ждет, когда я наконец-то в себя приду. — Люци, я должна поговорить с папой, — сглотнув ком в горле, неуверенно отстаиваю свое мнение, снова. — Если ты хочешь меня остановить, то не стоит… — Я не буду тебя останавливать, Вики. Отстраняюсь медленно, заплаканными зенками хлопаю в удивлении, и, кажется, слезы сами перестали накатывать по новому кругу. Не понимаю, зачем тогда Люцифер явился сюда? И с чего бы он не противится моим действиям? — Тогда… Зачем ты пришел? — Поддержать тебя. Я знаю, какого это терять близких, Вики, — проговаривает неуверенно, но в глаза читается тоска мимолетная. — И я не буду противиться твоим желаниям. Люцифер чуть склоняется ко мне, пока я снова немею, но уже не от шока — это что-то сильнее бабочек; оно так сильно дурманит, душу сворачивает, из-за чего зрачки, даже при ярких лучах солнца, расширяются до самых крупных размеров. Его пальцы аккуратно поднимают мой подбородок, а я машинально привстаю на мысочки — мы слишком близко. Вдыхаю его запах, который единственный по-родному отзывается, а демон легонько целует меня в лоб, оставляя горячий след от своих мягких губ. — Я постараюсь тебя защитить, Вики, — произносит тихонечко, а после подталкивает к входу. Внутри все поменялось местами, я и поверить не могу, что Люцифер снова рядом. Что его поступки — сильнее слов, которые любят противоположностью стрелять в меня. Неуверенно ступаю за порог, но напоследок снова кидаю краткий взгляд в Денницу, который уже самодовольную ухмылку натянул на свое лицо — маски меняет так, словно это его данность. Напрягаюсь чуть, из-за чего постучать в дверь и вовсе забываю. Я вновь оказалась здесь — в своем кровном доме. Здесь царит тишина гробовая, несмотря на звуки телевизора, который смотрит Билли, явно. Слышу диалоги, которые присущи только всяким людским детективам — точно отец за ящиком сидит, это его любимый жанр. Вдыхаю запах смолы, которая присохла к деревянным дощечкам, приколоченным к стенам коридора. Каждый уголок — как будто уже мне и не принадлежит, все слишком пустое. Прокрадываюсь в гостиную, вижу диван бежевого цвета — остался здесь со времен, когда мама была жива. Она любила пастельные оттенки, поэтому подбирала мебель, не изменяя своим вкусам. Вижу ослабшую, тонкую руку, а в ней лежит пульт от телевизора. Билли, кажется, и вовсе забыл, что смотрит очередной сериал, крутящийся по каналу по несколько раз в году. Может, он уснул просто? — Пап… — даже и не знаю с чего начать. Ведь здесь и фраз не найдешь иных: все ведет к одному исходу — неистовый испуг. Молюсь, чтобы сердце Билли не остановилось раньше времени, ведь перед ним стоит живой труп. — Папа? Со второго раза отец понимает — ему не показалось. Резким движением головы, Билли развернулся ко мне лицом и так же быстро прикрыл рот ладонью. На ней были старческие пятна, и сама по себе — она очень сильно выдавала возраст. И болезнь, тоже. — Что за нахер?.. — папа, естественно, не ожидал увидеть что-то подобное, поэтому, не долго думая, он вскочил с дивана и прижался к подоконнику рядом. Смотрю на то, как быстро шевелится его грудная клетка — нельзя допускать ему излишнее волнение, Шепфа, как же вывернуть диалог в нужное русло? — Пап, только не пугайся, прошу, — вытягиваю руки перед собой, пытаюсь успокоить и дать понять, что все — реальность; и я — не иллюзия. — Все в порядке, я дома… — Живая… — прошептал так отчетливо, из-за чего и у меня мурашки побежали по коже. Холод схватил во власть мое тело, как же по-ужасному звучит эта фраза. Я и правда мертвая, не то, что Люцифер. — Господи, ты живая… Его бешеный взгляд бегает по моему образу: туда-обратно, пытается оценить ситуацию здраво, но здесь и я башней уехать могу, клянусь. А Билли — тем более. Краем глаза тоже замечаю, что на тумбочке стоят препараты, прописанные врачом, и среди всех баночек вижу морфий. Это конец, папа правда мучается, хоть и виду не подает, даже в такой ситуации. Может, он думает, что сам умер? — Пап, присядь-ка, — указываю обратно на обшитый тканью диван, сама хочу присесть, ведь ног от страха совсем не чувствую. Но я и дар речи теряю с каждой секундой — что мне, мать его, говорить отцу? — Папуль, я все объясню сейчас… Ты… Ты только не пугайся, па… Мысли впервые вообще не собираются ни в какую кашу — в голове пусто. Из-за этого паника накатывает сильнее, лучше бы я не приходила, нет! Все это — бред, как мне разъяснить ему верно, что жизнь не имеет конца? Кошмарная ситуация и такой же исход — вот, что я вижу перед собой. Я дура, просто самая настоящая. Взбираясь на гору, я и не заметила, как трос давно оборвался, и если я слечу — точно разобьюсь о скалы. И реакцию Билли уловить четкую не могу, ведь в нем что-то изменилось. Надежды все истратились, жизни в нем, как будто, давно уже нет. Лишь один туман, вместо ясности хотя бы одного дня. Лицо его осунулось, скулы впали; тело настолько худощавое, что кости, кажется, трутся друг об друга. Хочу видеть отца здоровым, как раньше, но это возможно лишь при новой жизни. — Виктория, чему я должен напугаться?.. — неуверенно задает вопрос отец, прежде чем разорвать меня на кусочки. Я чувствую, что он слишком медленно, но тщательно разжевывает увиденное. В голове проводит цепочки, как бы тяжело сейчас ни было. — Ты и вправду инсценировала свою смерть? Но… Зачем? Господи, Вики… — Нет! Пап, что ты… Нет же! — Ничего не понимаю… — мужчина губы поджимает в единую полоску, да так, что кожа вокруг рта белеет моментально. — Господи, что за бред? — смеется нервно, но прокашливается сразу из-за боли в легких — слишком много воздуха набрал. — Пап, я правда мертва, но я живу… Все еще живу… И мама тоже. Представляешь, я видела Ребекку… Она… — удар по батарее перебивает меня, а звук знатно оглушает и заставляет дрогнуть. Сжимаю веки так сильно, что в глазах лишь боль одна скапливается. — Хватит нести эту чушь, Вики! — Да я правду тебе говорю! — снова перехожу на крик, из-за чего в голосе проскальзывает нотка угнетения. — Ну вот же, — вскакиваю так резко, из-за чего отец сначала в сторону уклонился. Все еще не верит своим глазам, боится. — Потрогай мои руки, пап, они ледяные… Билли смотрит мне прямо в глаза, ищет ответ в этих голубых очертания — в точности, как у него. Лишь изумрудная крапинка — напоминание о давно ушедшей Бекке. Белки его краснеют, очи, что были иссушены — снова набирают жидкость, впервые за последнее время. Неуверенно, с осторожностью касается моей кожи и убеждается в том, что температура моего тела слишком низкая для человека. Но отец всегда был склонен к атеизму, как бы мама когда-то не внушала ему, что Бог — есть, главное сердцем верить и любить его. И если это даже правда, то Билли ненавидит его за ту шутку, которая сейчас скачет перед его глазами, доказывая свое бессмертие. Отец отстраняется снова, трясет головой, а веки не шевелятся — он и моргнуть не может, слишком сложно. Невозможно, скорее. Если закроет глаза — потеряет меня из виду, уверует, что сошел с ума окончательно. — Я скучала, пап… — на выдохе произношу, а сама смеюсь кратко, но истерично. Не верю, что снова вижу его, как и он, в целом, тоже. — Вики… Что за бред? Я тебя похоронил, а ты здесь… Жива, здорова, — начинает заикаться, а меня снова холодок пробирает от страха, что с отцом что-то произойдет сейчас страшное. — Я не жива и не здорова, па… — Замолчи! — грозное шипение ошарашивает меня, ведь я впервые слышу, как отец ругается. Тем более, на меня. — Блять, да я жизнь потратил впустую на оплакивание, получается? Захоронил и себя заживо, когда твое тело в землю вкапывали! И ты ещё смеешь упоминать мать, которая правда погибла? Понимаю, что все выходит из-под контроля, Билли буквально перестает верить во все, что слышит от меня. И оправдать его можно несомненно, любой бы так отреагировал. Шепфа, да чего же я ожидала, когда шла сюда так стремительно? Что люди правда смогут понять и принять то, во что они так старательно верят? Но ведь при столкновении с реальностью — они лишь резко сменяют позицию, тогда к чему все это верование в Господа единого, который Рай и Ад создал для лучшей, вечной жизни. — Папа, ну не говори ты так, прошу тебя… — взвываю от безысходности, не знаю, как теперь выкручиваться из ситуации. — Мама правда жива, только в ином мире. И я пришла сказать тебе, что… — и снова меня перебивает. Снова и снова. Билли даже не собирается выслушать, он слишком верит своей правде и… Глазам, которые видят меня совершенно целой и невредимой. Но разве папа и правда верит в то, что мне бы хватило смелости изувечить свое тело в аварии, чтобы ещё и закопать себя заживо? Ведь он целовал меня в лоб на прощание, цеплялся за мое тело руками — чувствовал ту же температуру, которая подстроилась под новую реальность. — Что тебе нужно, Виктория? Деньги? Дом? Наследство пришла забрать? — маразматичные, стереотипные возгласы, не более. Не могу слушать весь этот бред, но и покинуть дом — поздно, причем слишком. Я не хочу бросать Билли, хочу доказать ему, что мы… Я буду ждать его в новом доме, обязательно дождусь. Только дай мне шанс все разъяснить. — Пап, ну как же так? Я люблю тебя, я не могла так поступить с тобой, — пытаюсь взять Билли за руку снова, но он лишь отмахивается, но к стене ближе уже не прижимается — он четко убежден в своей версии. Теперь я — главная тварь, ничтожное существо для него. Да, да, именно такие импульсы я чувствую, и, кажется, они более, чем верны. — Убирайся отсюда, Виктория, — цедит, диалог больше не хочет продолжать. — Не такой я тебя воспитывал, Вики. И кем ты стала, Боже? Моргаю так быстро, что и сама не могу осознать услышанное. Слезы так предательски закрывают мне вид, что эта пелена кажется такой уже приевшейся. Я хочу видеть лицо Билли, но, походу, он уже отошел куда-то в сторону. Слышу, как кнопки стационарного телефона звуки издают, отец явно набирает чей-то номер. — Я сейчас в полицию позвоню, Виктория, если ты не покинешь дом. И молись, чтобы они тебя в дурку не отвезли. Твои бредни схожи с записками сумасшедшего, — тараторит так быстро, из-за чего и сам похож на поехавшего. — Я не уйду, — произношу тихо, но четко. Слышу тяжелый вздох, понимаю, что Билли буквально мечтает о том, чтобы я удрала отсюда как можно скорее. — Не уйду! Не уйду! — кричу на весь дом, а у самой эмоций никаких на лице более не написано. Кажется, это был финальный выстрел за эту чертову неделю. Я официально схожу с ума. Теперь, я даже не против того, чтобы и правда слечь с психиатрическую больницу. Надеюсь, Билли, все-таки, вызовет санитаров специально для меня. Слышу гудки на другом конце телефона, отец пытается меня запугать. Но он даже и понять себе не может, как мне все равно на это. Пустота разрастается снова, эта дыра никак не стянется, из-за чего уже привыкание само наступает к этому состоянию истошному. Капли стекают по бледным щекам, они настолько прозрачны, что сквозь них можно рассмотреть сеточки из сосудов на моей коже. Неуверенно начинаю пропевать песню, которую Ребекка так часто исполняла мне в детстве, особенно перед сном. Тихо пою, голос дрожит сильно, но я и не обращаю внимание на это — сейчас мой мозг пытается проститься с тем, что я снова загубила. И самое неприятное последствие — теперь Билли считает меня сбродом, не более. И он действительно способен так резко сменить свое мнение, ведь я не один раз видела, как именно по его вине мы теряли все связи с нашими родственниками. И именно они оставались грязным пятном на его родословной, но не нашей. — Виктория, лучше бы я и дальше думал, что ты мертва, — замолкаю после этой фразы. В голове окончательно прокручиваю конец. — Видимо, я был плохим отцом, мужем, человеком. Поэтому, получаю сполна в конце своей жизни, одно лишь понимаю.       Одно мгновение, и я не осознаю, как уже оказалась за пределами своего прошлого дома. И как обычно — я все испортила. Мне противопоказано прикасаться ко всему, что так сильно хочу возродить. Моя разрушительная сила несёт лишь одни беды, и жить мне с этим грузом вовсе не хочется. Брожу нервно по газону, протаптываю его ещё сильнее. Голову опускаю, смотрю лишь под ноги — не могу взглянуть в глаза Люциферу, потому что стыд поглощает меня с макушки до кончиков пальцев. И мне действительно дурно от мысли, что я ослушалась снова, подвергла всех опасности ради того… Чтобы снова оказаться в самом худшем положении, в котором только можно пребывать. Так сильно ярость к себе захватывает дух, что воздуху вовсе нет места в моем теле. Задыхаюсь, хоть и брожу совсем неуверенно по маленькому периметру. Все конечности ломит, хочется лишиться всех чувств, я устала. Прокручиваю в голове последние слова отца, прежде чем даю себе слабину окончательную. Вскрикиваю, словно чужим голосом, а после бьюсь кулаком о железный забор соседа — сука, я, кажется, руку сломала. — Пиздец! — выругиваюсь еще громче, когда понимаю, что звездочки ловлю перед глазами от адской боли в районе костяшек. — Что ты творишь, дура? — Люцифер следом наносит мне очередное увечье на той же руке чуть ниже — а после тяжко вздыхает из-за того, что снова потерял бдительность. — Блять, прости, прости меня, — перехватывает меня за запястье, а ладонь моя не разгибается более. Вслушиваюсь в раздраженные извинения, но это действительно удивляет. — Вики, у нас на Земле регенерация не действует. У тебя все заживет только при возвращении домой. Сажусь на траву зеленую, ноги подгибаю, а после пытаюсь сжать себя в комок. Чем больше я спрячу себя от мира, тем меньше вреда нанесу всем, кого люблю. Смотрю на Денницу, который, в целом, и слов подобрать не может, лишь взглядом прожигает мою опухшую руку. Понимаю, что, кажется, и его невольно травмирую, хоть и вместе мы не так много времени проводим. Да и о чем говорить: меня только что возненавидел мой собственный отец, и Люцифера это ждёт — тоже. — Я правда дура, Люцифер, — сиплым голосом произношу, наблюдаю лишь за муравьями, которые ползают рядом по земле. — К чему бы я не прикоснулась — все стремительно рушится. Я контроль теряю, Люцифер! Мне так жаль. Мне очень жаль… Вглядываюсь в безоблачное небо — оно чистое такое впервые; и все равно не вижу никого и ничего из живого там — вверху. Да конечно, блять, как Билли может поверить в существование паранормального, когда жизнь его превратилась в сущий кошмар, Ад наяву, не более. И это не более-менее уютный дом Денницы, сидящего напротив меня. Это реальный котел, состоящий из всех главных страхов Билли. Все превращается в руины, ненависть к себе возрастает с каждой минутой. Сначала смерть, после Люцифер и наша с ним навязчивая любовь — она душит, терзает каждого по-своему; чертов Мальбонте, который и ответа дать не может мне четкого: что он со мной сотворил? В кого я превратилась, если меня уничтожить мало теперь. И мама, которая на вид, вроде, та же — а внутри нее сидит настоящее чудовище, которому она позволила выйти наружу. Очередное отвержение со всех сторон, когда я и не мечтала выйти из круга одиночества, которое я так долго обороняла ото всех. А Билли — он был единственной надеждой на спасение, если быть честной. И я снова все потеряла. Хихикаю тихо, когда понимаю, что я саму себя завела во все проблемы, которые теперь не отлипнут от меня еще несколько веков. Только если сдать себя на сожжение, словно ведьму, ведь теперь на меня именно так смотрит добрая часть моего нового существования. И смех разрастается, когда вспоминаю эти глупые рожи всех, кто узнал про мою связь с Мальбонте. Как же теперь они боятся меня, как проказу, а я — быть честной — даже рада, что теперь моя личность снова будет пугающей, никому из-за этого ненужной. Гогочу так истерично, из-за чего недавний шрам на животе снова напоминает о себе новой резью — но она приятная, наконец-то я снова ощущаю облегчение. Хочу, чтобы Денница снова прошелся по мне правдой, которая заберет из меня все нынешнее сумасшествие. Не могу больше испытывать это перманентное чувство из боли. И чувствую я ее только душой, не телом — как же мне снова найти баланс между белым и черным?.. Не замечаю, как Люцифер толкает меня на землю; я спиной ударяюсь о — рядом расположенный — корень дерева. Ноги снова поджимаю, колени прислоняю к груди, и я маленьким калачиком все-таки умудряюсь свернуться. Но меня все равно видно. Ему — точно, особенно, когда я так раздражающе хохочу. — Вики, прекрати, — вспыльчиво произносит Денница, а после нависает надо мной. Руки его — произвольная клетка для меня, и теперь мне точно не сбежать. Снова сбежать, лишь бы давящее чувство снова не нагнало в ответ. — Блять, хватит! Одной ладонью хватает мои обе руки, а после с силой поднимает их над моей головой. Плечи ноют сразу же, чувствую, что мне больно. Но иначе бы я не остановилась. Ловлю его взволнованный взгляд, нет, не хочу, чтобы Люцифер себя грыз за то, что ничего поделать со мной не в состоянии. Глядим друг другу в глаза, и в моих снова слезы накатываются. Как же я устала от этих приступов; скучаю по времени, когда я была в порядке — хотя бы немного. — Люцифер, я хочу домой… Отведи меня домой!