Ты — мой самый глубокий шрам

      Three Days Grace — I Hate Everything About You

      Голова настолько тяжелая, что просыпаться этим утром — абсолютно не ясным — совершенно не хочется. Едкий запах перегара разнесся по всей комнате, заставляя по кусочкам собирать события вчерашней ночи. Тысяча осколков режут и без того темную душу Люцифера, но он не понимает — отчего так тоскливо, все же? Чувствует каким-то природным чутьем, что совершил абсолютно непростительный поступок, и это чувство заставляет его прокручивать картинки в гудящей черепной коробке, словно она способна запустить процесс утерянных воспоминаний. Денница хрипло вздохнул, и голос его явно был знаком того, что похмелье будет диким. Утренний Люцифер — зрелище жалкое и отталкивающее даже для него самого. С трудом, преодолевая сопротивление каждой мышцы, он повернул тяжелое, непослушное тело на бок. И тогда он увидел ее — Ости. Она лежала рядом, уткнувшись лицом в подушку. Полоса утреннего света, пробившаяся сквозь щель в шторах, легла на ее обнаженное плечо, подчеркивая хрупкость ключицы. На ее лице, обрамленном растрепанными темными волосами, застыло выражение безмятежного покоя. Легкая, чуть загадочная улыбка трогала уголки ее губ. Ей снился сон. Возможно, тот самый, в котором он смотрит на нее не взглядом отвращения, а с тем вниманием, которого она так жаждала. Эта ее уязвимость, это наивное доверие, — запечатленное даже во сне, — обожгло ее сильнее, все равно. Но Ости была живым, дышащим свидетелем его самого жесткого падения. И вовсе не жертвой. Нет. Она была орудием. Тем самым лезвием, которое он взял в руки, чтобы нанести удар… Уокер. И в процессе изранил себя до костей, кажется. — Ости? Какого черта! — вырвалось, и голос, хриплый от недосыпа и отравленного алкоголем горла, прозвучал как рык загнанного зверя. Инстинктивно, еще не отдавая себе отчета в движениях, Люцифер рванул, пытаясь оттолкнуть вытолкнуть Ости с кровати; создать хоть какую-то физическую дистанцию между своим стыдом и ее безмятежным сном. Испуг за прошедшую ночь действительно пожирает мозг, заставляя вспышками вспоминать изнуренное лицо Вики. Дочь Соннелона не упала, лишь откатилась к самому краю широкой кровати, и одеяло, — как произвольный щит, — потянулось за ней. Приоткрыв глаза, она медленно приподнялась на локте. Взгляд ее, мутный от сна, за секунду прояснился, налился острым, болезненным пониманием. — И тебе доброе утро, — шепчет, а в голосе ее нет ни капли смущения или укора. Их глаза встретились. Мгновение, растянувшееся в вечность. В его взгляде бушевала настоящая буря: сюрреалистичный ужас идиота, обнаружившего, что он по своей воле шагнул в пропасть; паническое отвращение к себе; леденящий страх перед последствиями, которые уже нависли в воздухе, как грозовой фронт. Во взгляде Ости же плавала туманная, упрямая надежда. Нежелание видеть правду в очередной раз, питая надежду, что между ненавистными соулмейтами прошла буря и она снесла за собой всю надежду на будущее. Блять, блять, БЛЯТЬ! Денница виду особо старается не показывать, но как только он перекинул ноги и поставил их на пол — то стремительным шагом направился в ванную, чтобы дать себе передышку. Нужно все переварить, восстановить обрывки уходящих суток. Руками опирается о керамическую раковину, а в зеркало на себя стыдится смотреть — предатель, ублюдок, чертов психопат. Совесть впервые так сильно загрызает, ведь он же обещал более не причинять боль Вики. А отражение показывает не просто лицо с похмелья. Оно показывает лик предателя. Тени под глазами не просто фиолетовые — они в цвет синяков на душе. Взгляд, обычно насмешливый и острый, теперь тусклый, выгоревший. И все ведет к тому, что отвращение к самому себе заставляет видеть лишь жалкую пародию на собственного отца. Того самого Сатану, чье равнодушие и склонность к манипуляциям он презирал всей душой. Но где проходит грань между отвращением к тирании и использованием ее же методов, только более изощренных, более замаскированных под… Небрежность? Люцифер лишь стал кривым зеркалом, отражающим не силу, а глубинную, гнилую слабость, прикрытую показной дерзостью. Как минимум, ему так кажется. Он не просто причинил боль. Он сделал это осознанно, хладнокровно, выбрав самый грязный, самый низкий способ. Почему? Чтобы почувствовать? Чтобы получить ответную эмоцию? Нет. Это было глубже. Это было ритуалом самоуничтожения. Попыткой убить в себе ту часть, что слабела при мысли о серых, слишком человеческих глазах Вики Уокер. Денница попытался выжечь эту слабость огнем отвратительной близости с Ости. И теперь, глядя в зеркало, он понимал: слабость не сгорела. Она лишь покрылась толстым слоем пепла стыда, который душил его изнутри. — Люцифер, что произошло? — голос демоницы из-за двери прозвучал приглушенно, но в нем явственно слышался металлический отзвук. Люцифер дрогнул от неожиданности, как будто и вовсе не ожидал, что его снова вытащат из своего панциря. И тогда он ощутил прикосновение. Сначала — просто тепло сзади. Потом — легкое, почти невесомое давление ладони на его обнаженную спину, между лопатками. Пальцы, холодные и цепкие, медленно поползли вниз, вырисовывая на его коже невидимые, но отчетливо ощутимые узоры. Люцифер замер, сжался так сильно, будто сейчас уже происходит насилие. И это было не лаской, а актом реколонизации. Заявлением прав на территорию, которую он, по ее мнению, подарил ей прошлой ночью. Рука скользнула ниже, к резинке боксеров, и ногти, острые, как стилеты, слегка зацепили кожу внизу живота. — Могу тебя приободрить, — прошептала она, и в этом шепоте смешались и жалость к себе, и глупая, детская надежда, что физиология сможет заменить эмоцию. Вся сущность взревела внутри так истошно, что хотелось вырвать сердце и не возвращать его более никогда на место. Отвращение было таким острым, что граничило с физической болью. Но хуже было другое — внезапное, яркое, почти галлюцинаторное ощущение, что за этой дверью, в спальне она — Вики. Что ее лазурные, теперь наверняка выцветшие до цвета пепла глаза, смотрят сквозь стену прямо на него. И это ощущение с Люцифером впервые, и он никогда бы не подумал, что сможет ощущать столь страшное и незнакомое для него чувство в сторону кого-то. — Ости, хватит, — демон дергается от отвращения и ему кажется, что Уокер сейчас точно в комнату ворвется. — Блять! Ости! Рука отдернулась, дочь Соннелона, и вправду, только сейчас все осознала. Люцифер отчетливо слышит, как Ости делает шаг назад: в зеркале замечает ее отражение — полуобнаженную, в атласном белье, которое он вчера, к своему смутному утешению, даже не потрудился снять до конца. Она стоит отрешенно, прислонившись к косяку, и смотрит сквозь пространство. Шок уже сменился медленным, горьким пониманием. Прикусывает нижнюю губу, и это движение до боли знакомое — жест обиженного ребенка, который только что осознал, что обещанная игрушка снова не его. Молчание висит в воздухе: плотное, тяжелое — оно наполнено невысказанными обвинениями, несбывшимися надеждами, ядом вчерашних слов. — Вчера ты говорил обратное, — наконец произнесла она. Слова вышли тихими, но каждое было отчеканено из хрупкого, но острого льда. Голос ее дрогнул лишь на последнем слоге, выдав всю ту бездну отчаяния и унижения, что клокотала под тонким слоем гордости. — И почему же ты выбрал тогда меня, а не Уокер? И теперь, рана саднит еще жестче, еще противнее. Заставляет вспомнить все, что глифт выбил из головы к чертям собачьим. И что же заставило так сильно напиться, потерять рассудок полностью и поддаться искушению снова ради того, чтобы насолить той самой Вики Уокер? И сначала даже забавно становится снова в моменте, вспоминая ее негодование каждый раз, когда Люцифер снова подначивает ее плохому настроению. Но не в этот раз, чует на тонком плане, что уже в воздухе витает что-то более серьезное. И фрагменты в памяти снова всплывают, когда вспоминает состояние хрупкой девчонки после разговора с отцом. И если быть честным с самим собой, то Люцифер презирает Билли за то, что тот наговорил Вики, хоть и сгоряча. Да, Уокер совершенно иначе отнеслась к словам своего отца, ведь ее человеческое нутро все еще старается проколоть новый характер.

Тем вечером.

      Мы шли по пустому коридору, и эта тишина была не просто отсутствием звука: это физический груз, давящий на плечи, на виски, на сам воздух, блять, делая каждый вдох вязким и трудным. Гробовая тишина, тягостная, как та пауза после опускания гроба в могилу, когда любое слово кажется кощунством, разрывом священного, пусть и скорбного, молчания — и именно это сейчас происходит на душе Вики. Чувствую же, сука, и не могу понять: почему она так оплакивает своего отца, которому и не стыдно было наговорить мерзостей в адрес родной дочери? Время от времени я бросал на нее взгляд, быстрый, украдкой, будто боясь, что сам факт моего наблюдения может ее ранить. Уокер шла, опустив голову, вовсе стараясь не попадаться на лучи света, исходящих от светильников в коридоре. Измученный вид, тусклое лицо было маской из воска, и выглядела Вики страшно. И замечаю, как в ее глазах, — тех самых, чертовых глазах цвета ебаных незабудок, — набегали очередные слезы. Они скапливались на нижнем веке, делая длинные ресницы тяжелыми и влажными. Моргала Вики так быстро и часто, что слипшиеся от влаги ресницы превращались в жесткие пучки. И это всего лишь ее встроенный механизм, отточенный до автоматизма: не позволить боли вырваться наружу. Пыталась казаться сильной, из-за чего самому уже настолько смешно, что истерика так и пытается вырваться наружу за Уокер. И знает Шепфа — ее внутренний стержень, та самая стальная воля, что поражала всех, был уже надломлен. Не сломан — именно надломлен. Треснул по всей длине, и теперь каждая вибрация, каждый неверный шаг угрожали окончательным разрушением. Вики слабела на моих глазах, но признать этого, допустить, что эта слабость имеет право на существование, — она не желала. Это было бы предательством по отношению к самой себе, к той легенде о «сильной, блять, Уокер», которую она сама же, зачем-то, и создала. Уголки ее губ подрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я почти слышал, как в ее голове мысли крутились безостановочно, в бешеном темпе: обрывки разговора с Билли, чувство унижения, горечь, страх, гнев на себя, на него, на весь мир. А она все еще молчала — и тишина была громче любого крика. Мне отчаянно, — до физической боли в горле, — хотелось прервать это невыносимое безмолвие. Не из желания помочь — я и сам не знал, как это делать. А просто чтобы не слышать ее прерывистое, истеричное дыхание; Уокер сейчас, и вправду, просто задохнется от нехватки воздуха. Каждый вдох, каждый выдох выбивали из нее все живое, оставляя лишь пустую, дырявую оболочку. Она привыкла быть защитой для других — для Ади, для Мими, для всех, кто приходил к ней со своими проблемами. Но для себя самой опоры у нее не было. И, по правде говоря, Вики и не была сильной в том смысле, в каком хотела казаться. Ее сила была в упрямстве, в ярости, в способности идти напролом, но не в умении выдерживать тихую, душную, психологическую пытку. Ее маска — притворство, от которого тошно; под ней обнажались оголенные нервы — живые, дёргающиеся от любого звука, от любого прикосновения, от самого факта и моего присутствия, тоже. — Вики, — окликнул ее снова, и мой голос прозвучал в тишине слишком неуклюже. Вики будто нарочно сделала вид, что не слышит, — но тело выдало ее. Снова раздирает свои губы, кусает в кровь. И начинала — как обычно — осторожно, потом все сильнее, пока на нежная кожа не лопнула к чертям. Ее руки, беспомощно висевшие вдоль тела, вдруг задвигались. Пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Ногти одной руки, длинные и острые, впились в ладонь другой — той самой, что еще хранила на себе следы не зажившей раны. Девушка, с каким-то ярым упорством, начала раздирать кожу, углубляя старые синяки, открывая новые микропорезы. Не в силах смотреть на это самоуничтожение, блядскую, тщетную попытку физической болью заглушить душевную — я пальцами обхватил ее тонкое запястье. Сжал так крепко, почти до посинения кожи, на грани причинения новой боли, но с иной целью. — Я рядом, — на выдохе произношу, не ослабляя хватки. Слова вышли хриплыми, но твердыми. В этот момент я не думал об утешении, лишь об остановке. Пусть лучше она вонзит свои ногти в мою руку, оставит на моей коже шрамы — но не причинит себе больше вреда. Не понимая до конца, что именно я чувствую к этой девчонке — смесь раздражения, одержимости, ответственности и чего-то еще, невыразимого, — я все равно пытался оберегать. Сейчас. В этот миг, когда помощь, пусть и такая неумелая, грубая, была ей нужна больше всего. И в этой мысли, как укол раскаяния, пронзило: хотел бы я быть рядом всегда? Не только в моменты, когда ее разрушение становилось слишком очевидным, а всегда? Как опора, как защита, как… что-то большее? Ее неумение справляться с эмоциями, эта детская, прямо-таки инфантильная реакция — причинять себе боль, когда так ебано внутри, — грозило уничтожить ее из-за любого пустяка. Вики была так уязвима, и не телом, а именно изнутри. И я почему-то это остро чувствовал, не как иначе: словно между нами протянулась не просто связь Шепфы, а более тонкая, нервная нить. С каждым мгновением, что мы стояли так — я, сжимая ее запястье; она, замершая в моей хватке, — во мне росло темное желание, не подходящее для моей сути — стать для нее щитом, как и Уокер для остальных. И не просто присутствовать, а оградить — от мира, от нее самой, от всего. Я не умел различать влюбленность. Для меня это слово было абстракцией, оберткой, за которой скрывалась неизвестная субстанция. Я не знал, как она должна проявляться, ведь давно закрылся от этого в своем собственном мире. Но знал четко, предельно ясно, что происходило внутри меня при виде ее страдания — у меня сжимается душа до состояния перетоптанной тряпки. И все именно так, как Вики сама когда-то, в порыве откровений, описывала свои ощущения рядом со мной. И вдруг, поверх этой боли, всплыло другое воспоминание. Не связанное с ней. Детское, теплое, утраченное. …Мягкие объятия мамы. Нежные, пахнущие полевыми цветами и чем-то своим, родным. В них засыпалось лучше всего. Даже самые страшные кошмары — а их в аду хватало — отступали, потому что ее тепло, тихое пение или просто мерное дыхание наполняли меня трепетным спокойствием. Ценность той любви нельзя было сравнить ни с чем в мире. Настолько искренне, настолько безусловно она проникала в самую глубь моей еще формирующейся души, чтобы согревать ее. Всегда с ней. Всегда рядом. Маленький Люцифер был готов шагнуть в самое Небытие, лишь бы снова увидеть ее улыбку. Ту самую улыбку, от которой на щеках появлялись ямочки, когда Люцида смотрела на свое единственное чадо, на маленькое подобие ее собственного, неподдельного света, который не смог погасить даже Ад. — Я выслушаю тебя, — снова попытался окликнуть: мягче, но настойчивее. Моя хватка на ее запястье чуть ослабла, превратившись скорее в прикосновение. — Скажи хоть что-нибудь. Просто слово. И я буду рядом. Я уже рядом, Вики. Молчание длилось бесконечно, либо я сам себе уже все выдумал. Шепфа, да что со мной такое? Мокрые ресницы продолжали хлопать в такт неровному, сбивчивому дыханию. Из-под них, когда она на мгновение поднимала взгляд, проглядывали глаза. Но они цвета вовсе не ее — красивого, необычного. Радужки приобрели мутный, серо-стальной, почти трупный оттенок. Точь-в-точь как я видел однажды у Мальбонте после особенно травмирующих событий — взгляд, который смотрит на мир из-за толстого слоя льда. Волосы, обычно сияющие белоснежным каскадом, были небрежно собраны в низкий пучок, из которого выбивались пряди. Бледное лицо, всегда живое и выразительное, казалось еще безжизненнее, словно Уокер стала фарфоровой куклой. А под глазами проступала сетка лиловых, тонких сосудов — следствие бессонницы, слез и стресса, делая ее похожей на хрупкого, изможденного мертвеца. Но лишь внешне. Внутри, я знал, все еще бушевала жизнь — уродливая, искалеченная, но жизнь. И даже в таком состоянии, даже будучи этим призраком самой себя, она притягивала меня с силой, превосходящей любое притяжение. — Вики. Прошу, не молчи, — в моем голосе резкой волной прокралось раздражение от собственного бессилия. Я не мог понять ее чувств, не мог проникнуть в этот ледяной кокон, хотя она, казалось, с самого начала ощущала мои эмоции каждой клеткой, будто мы были соединены каким-то болезненным нервом. Порой, в самые темные моменты, мне приходила в голову извращенная мысль. Мне хотелось вывести ее из себя по-настоящему. Не просто разозлить, а оскорбить, унизить, обидеть так глубоко и сильно, чтобы это навсегда связало нас. Чтобы общий шрам стал импровизируемым мостом, по которому я смогу, наконец, пройти и прочувствовать ее душевный мир изнутри. Разделить эту боль, от которой Вики так неумело убегает. И, возможно, забрать часть ее на себя. Но я знал — она не позволила бы себе причинить мне настоящий вред. Не сделала бы плохо тому, кого, как мне иногда хотелось верить, она успела полюбить? Хотел бы я в такие моменты не отрицать с такой яростью свои собственные мысли об этой девчонке, не сомневаться в своем влечении, которое было куда сложнее простого желания. Мне просто отчаянно нужна была связь, которую нельзя покинуть; которую не разорвешь, не уничтожив что-то в себе. Пока я не почувствовал железной хватки Вики за мою душу, я не мог обуздать свою дьявольскую сущность, свое стремление к хаосу. И не мог перестать отрицать то очевидное место, которое она заняла в моем бесконечном, скучном существовании. В памяти снова, как отголосок, всплыла другая картина. Не здесь, не сейчас. Люцида заперлась в своей комнате. Тяжелая дубовая дверь была наглухо закрыта. Но из-под нее, тонкой, ядовитой струйкой, проползал запах сигаретного дыма. Он выдавал ее присутствие, ее тихую агонию. Она снова переживала очередной срыв мужа. Не его ярость, направленную на нее, а его собственную — саморазрушительную. И она, как всегда, была рядом. Как груша для битья, которая позволяет себя мять, бить, уничтожать, лишь бы абсорбировать его агонию, превратить его во что-то менее разрушительное. Ей, в своем безумии, хотелось защитить самого Сатану от него же самого, сделать его счастливее… А их сын, маленький Люцифер, стоявший по ту сторону двери и стиснувший кулаки, — ненавидел. Ненавидел отца за причиняемую боль. Ненавидел мать за ее слабость, за ее принятие этой боли. Защита Люциды стала его главной, священной задачей. Он был маленьким рыцарем в воображаемых, сияющих доспехах. Всегда начеку, всегда готовый ринуться в бой, чтобы спасти ее от горьких, соленых слез. Но дверь была заперта. И он был бессилен.       Избегать Вики сейчас — значило бы повторить ту детскую травму. Это признание своего бессилие, а далее — лишь побег. Потеря контроля над ситуацией окончательно. И мне снова, — как подлая, трусливая тварь, — захотелось скрыться. Пообещать что-нибудь успокаивающее, туманное и исчезнуть. Свернуть в клубок все свои чувства и сделать вид, что ничего не происходит. Это была абсолютная правда обо мне. Быть таким — равнодушным, эгоцентричным — было куда легче. Так можно было сохранить свою душу, то, что от нее осталось, в железной, непроницаемой клетке, где до нее ничего не могло добраться. Но Вики… Вики и была тем самым контролем. Парадокс. С ней, рядом с ней, я этот контроль терял. Мои эмоции выходили из берегов, мои поступки становились непредсказуемыми, мои мысли путались. Без меня, я знал, терялась она. Спиралась в такой же клубок боли и саморазрушения. Но как заставить ее почувствовать мою боль? Как сделать так, чтобы она увидела ту пустоту и хаос, что царили во мне? Если причинение боли — единственный язык, на котором мы могли говорить, единственный способ ощутить хоть крупицу подлинности, хоть намек на счастье в наших искалеченных, кривых жизнях? Может, через взаимное уничтожение мы сможем, наконец, найти друг друга? — Постойте! Вики вздрогнула, будто ее хлестнули плетью. Ее глаза, только что мутные и отсутствующие, забегали в панике. Все ее тело, которое только начало понемногу расслабляться в моей хватке, снова напряглось, задрожало мелкой, частой дрожью. Что так пугало ее в этом оклике? Возвращение в реальность? Необходимость снова натягивать маску? Или просто неожиданность звука? Ади уже бежал к нам, размахивая рукой, с глупой, беспечной улыбкой на лице. Я и не заметил, как он оказался прямо перед нами, опираясь руками о колени и тяжело дыша. Отдышка мешала юному демону пробежать и пару метров без усилий, не говоря уже о соревнованиях по Крылоборству, где он всегда оказывался в хвосте. — Ади, чего тебе? — устало спросил я, и само как-то вышло, что инстинктивно, — почти рефлекторно, — завел Вики немного за спину, пытаясь своим телом скрыть ее состояние. Создать хоть какую-то иллюзию приватности. Наверное, Уокер этого бы и хотела. Но демон не был слеп и уже заметил тот паралич страха и отчаяния, что сковал Вики. Она стояла, прижавшись ко мне спиной, и пустым, невидящим взглядом сверлила дыру прямо сквозь Ади, будто он был призраком. Ади оглядел ее с ног до головы — быстрый, оценивающий взгляд — и его улыбка исчезла моментально. Ну, блять, нет. Рывком прикрываю ее собой полностью, встав между ними. — Что с ней? — глаза парня округлились от удивления и тревоги при виде подруги в таком, невиданном для него, состоянии. — Мы торопимся… — скалюсь, разворачивая нас от него спиной. — Люцифер, что произошло? — Ади пристально смотрел на меня, прожигая мне крылья этим взглядом с укором. Он был отличным манипулятором, чувствительным к слабостям других. От него, особенно в моменты, когда мои собственные защиты давали трещину, было сложно что-то утаить. Его потенциал в иные минуты мог превзойти мой — не силой, а именно этим умением вскрывать чужие раны. — Ты ее все-таки пустил к отцу? — демон перешел на осуждающий крик, не боясь нарушить тишину коридора. Его голос звенел от возмущения и неподдельной заботы. — Ади, а как иначе мне было поступить? — закатываю глаза в немом отчаянии, понимаю, что никто и не поймет цель моего поступка. Спорить, оправдываться, объяснять тонкости наших отношений, мое безвыходное положение — у меня не было на это ни сил, ни желания, ни энергии. — Да ты совсем больной? — шипит в ответ, и его щеки краснеют. С одной стороны, его ярость была справедлива. Он видел результат. С другой стороны, в тот момент мне хотелось лишь одного: чтобы он пошел нахуй со всей своей праведностью, которая взялась из ниоткуда. — Тебе ли не знать, как это больно? Как это… разрушает? — снова бросает взгляд на Вики, которая, кажется, вовсе не вникает в смысл их перепалки. Она где-то далеко блуждает в сломанном сознании, в своем ледяном коконе. — Ви, — голос Ади смягчился, стал почти нежным. — Пошли потусуем. Выпьем чего. Забудем эту хрень. — Нет, — я оскалился, хватая Уокер за руку снова, теперь уже более жестко. — Она устала. Ей нужно отдохнуть. — Может, Вики сама хочет ответить? — Ади не сдавался, гнул свою линию. Им двигала не только забота, но и демоническая гордость, и неумение отступать, идти на компромисс, когда он считал себя правым. И тогда произошло отнюдь не то, что я ожидал увидеть. И именно тогда пошел отсчет, который привел меня в одну комнату с чертовой Ости. Вики слегка, словно сквозь сон, вышла из-за моей спины. Не поднимая глаз, глядя куда-то в район ботинок демона, она тихо, но четко произнесла: — Было бы здорово, Ади. Ее губы, когда она говорила это, были совсем иссохшими, потрескавшимися. Она выглядела вымотанной до самого предела, до точки, за которой начинается Небытие. Но какого черта? Какого черта она согласилась? После всего этого? После той тишины, той боли, которую я только что пытался… не знаю… Унять? Демон, получив согласие, тут же заговорил с ней — о чем-то простом, бессмысленном, о какой-то глупости, которая произошла на уроках. И она пошла на контакт. Кивала. Издавала короткие, односложные звуки. Я слушал их этот дурацкий, поверхностный диалог, и у меня в желудке скручивало так сильно, что злость перерастала в тошноту и полное отвержение всего живого. Не могу терпеть, когда люди притворяются так по-фальшивому, вижу же, когда она маски примеряет, якобы — все в порядке. И все же — я не ушел. Не покидал ее ни на шаг, как тень, как надсмотрщик, как ревнивый страж. А ее глаза, цвета того самого грозового неба, даже не смотрели на меня. Они смотрели на Ади, или сквозь него, или в никуда. Но только не на меня. И в этом был мой проигрыш. В этой простой, детской способности Ади дать ей то, чего не мог дать я — иллюзию нормальности, легкого забытья. Я давал только боль, тишину и непосильную тяжесть правды.

***

      Сигареты — это не привычка. Это ритуал самоуничтожения, растянутый во времени. Медленное, эстетичное отравление, разрешенный вид членовредительства для тех, кто боится крови, но жаждет боли. Люцифер знал механизм досконально: никотин — антагонист, временно облегчающий тревогу, но взамен встраивающийся в метаболизм клетки, делая все живое в нем — заложниками. Физическая зависимость была ничто по сравнению с психологической — сигарета была его костылем, жестом, паузой для сбора масок, особенно после Виктории Уокер. Он сросся с этим запахом до такой степени, что табачный душок стал неотъемлемой частью его ауры. Даже Вики, с ее обостренным, почти животным чутьем, ассоциировала его с этим — со смесью горького дыма, цветочного и чего-то глубоко подгорелого. Эта ассоциация злила его, потому что была правдой. Самого себя за эту слабость он презирал, а Вики — еще больше. Но тут же включался защитный механизм рационализации: будь девчонка не здесь, а все еще живой — на Земле, то ее человеческая оболочка, хрупкая и смертная, все равно отдаст концы от какой-нибудь земной хвори с куда большей статистической вероятностью, чем от вторичного табачного дыма. Парадоксальная забота палача, подсчитывающего, какой из ударов будет смертельным. Денница утешался не тем, что вредит ей меньше, а тем, что вредит иначе. Выйдя на крыльцо в тот вечер, он машинально зажал сигарету между губами. Щелчок зажигалки прозвучал в вечерней тишине невыносимо громко. Первая затяжка — едкий дым заполнил легкие, и на секунду мир сузился до этого жжения, оттеснив хаос мыслей. Он нервно выдохнул, струйка дыма смешалась с прохладным воздухом, и его взгляд, острый и беспокойный, метнулся по освещенному холлу внутри. Искал ее. Подсознательно ждал, что она выйдет — уже отмытая от слез, с привычной маской легкой насмешки на лице, веселая, беззаботная и, что самое главное, ничего не подозревающая о буре, что клокотала у него внутри. Люцифер жаждал увидеть Вики обычной, чтобы это оправдало его собственное стремление к разрушению. И вдруг, сквозь табачную завесу, прорвалось другое воспоминание — не вчерашнее, а из глубин детства, выжженное в нейронах навечно. Денница, маленький, прижался лбом к прохладному стеклу окна, наблюдая, как за дальними горами гаснет багровый отсвет адского светила. Из-за двери родительских покоев доносились не крики — ссоры отца и матери всегда были тихими, и от этого они были в тысячу раз страшнее. Потом дверь скрипнула, и он обернулся. Люцида вышла, притворяя за собой тяжелую дверь с почти невесомой осторожностью. Ее рыжие волосы, обычно сияющие медным огнем, были растрепаны и тусклы. На щеке алел свежий, отпечатанный пальцами синяк. Но увидев сына, она замерла, а затем на лице расцвела та самая улыбка — светлая, широкая, абсолютно фальшивая и от этого бесконечно прекрасная в своем материнском героизме. — Обманывать нехорошо, мой зайчик, — Люцида провела тыльной стороной ладони по щеке сына, скрывая хватку Сатаны на запястье, оставившую болезненные синяки. — Я не зайчик, — буркнул Люцифер себе под нос, прядка волос упала ему на глаза. Люцида хрипло усмехнулась и склонила голову набок, любуясь красотой своего чада. — И ты врёшь. Всегда мне врёшь. Её сын — умён не по годам, а нежности и любви в нём — безгранично. Он чувствует её боль так, будто проживает её вместо неё. Люцида хрипло, сдавленно усмехнулась, склонив голову набок. В ее глазах стояли слезы, но она не позволяла им упасть. Она любовалась им, своим сыном, в чьих темных глазах уже тогда бушевала недетская ярость и понимание. — Ну а кто же ты ещё, мой солнечный зайчик? — Люцида улыбалась сквозь едкие слёзы. А он был недоволен: топал ногами, складывал руки на груди, выкрикивал что-то невнятное, но твёрдо знал — виноват отец. — Мама, давай уйдём от него. Бросим, спрячемся. Тебе не будет больно. Люцида продолжала смотреть на него — на это хрупкое, нежное создание, рожденное от такого скверного, могущественного мужчины. В ее взгляде была горькая гордость и бездонная печаль, и ответить она не в силах была. Люцида взяла маленькую руку в свою и крепко сжала. Ее молчание было громче любых слов, и оно так и говорило:

«Мир устроен иначе, мой мальчик. Иногда уйти — значит обречь на что-то худшее. Иногда боль — это цена за тень безопасности».

Это воспоминание, как заноза, сидело в нем всегда. Оно было фундаментом, на котором строилась вся его противоречивая сущность. Ненависть к отцу-тирану и яростное, всепоглощающее желание защитить мать. И страшное, подспудное знание, что любовь и боль — суть две стороны одной монеты, отчеканенной в самых глубинах мироздания. Стоя с сигаретой, Люцифер мысленно, как археолог на раскопках собственной души, продолжал копаться в пластах того рокового вечера. Память выдавала не связный сюжет, а сенсорные вспышки, каждая — с кодовым словом «Вики». Вспышка: она грустная. Сидит на подоконнике в пустом классе, уткнувшись лбом в стекло, пока Мими собирает все нужное, для проведения вечеринки. Вспышка вторая: она улыбающаяся. Искренне, по-дурацки широко, что-то рассказывая Ади. Ямочки на щеках, глаза сузились до щелочек. В этот момент она выглядела так беззаботно, что Деннице самому стало физически не по себе. Еще вспышка: она веселая, пьяная. Белоснежные кудри, словно шелковое облако, разметались в такт музыке. Она прыгала, смеялась, держалась под руку с Мими, и ее смех, чистый и звонкий, резал слух. А Люцифер наблюдал, изображая холодное безразличие, играя роль того, кем, как ему казалось, он должен быть. Вел себя так, будто между ними — ровная гладь, будто ничего не произошло. Но он-то знал настоящее лицо Вики Уокер. Не то, что она показывала миру, а то, что проступало в моменты абсолютного краха: лицо, искаженное безотрадными, немыми слезами; лицо, пылающее агонией такого накала, что, казалось, должно оставить ожоги даже в воздухе; лицо, застывшее в синей, космической тоске, от которой нет спасения. Он был единственным свидетелем этих метаморфоз, и это знание было его проклятием и его наркотиком. Почему это так въелось в него? Почему образ этой Непризнанной клинил в сознании, вытесняя все остальное? Между ними — лишь призрачная нить, подарок или же проклятье Шепфы; связь, приносящая одни проблемы. Логика диктовала одно: выжечь это дотла. Стать бесчувственным. Стать подобием отца — эффективным, холодным, невосприимчивым к чужим страданиям. Но тут же, как в черном зеркале, возникал другой страх — боязнь посмотреть в настоящее отражение и увидеть в нем не Сатану, а Люциду. Ее улыбку сквозь слезы. Ее принятие боли как неизбежности.

«Ты такой же, как и я: светлый, чистый внутри. И только цвет твоих глаз — от папы».

Ее слова, сказанные когда-то в порыве нежности, теперь звучали как приговор. И Люцифер лишь мысленно разбил вдребезги это чертово зеркало в своем сознании. Спрятался под непробиваемой завесой сарказма, цинизма и напускного безразличия. Ни единой эмоции наружу. Внутри же должна была остаться лишь выдуманная, презренная мразь — олицетворение всех его слабостей, — которой было приказано сидеть смирно и не рыпаться.

Тем вечером.

      Никто не знал, как Мими выкрала ключи от актового зала, но почти вся школа собралась именно там. Грохочущая музыка, столы, заваленные алкоголем, пьяные потные тела — атмосфера, напомнившая Вики её колледжевые вечеринки. Вечеринка была в самом разгаре, за полночь, но энергия только нарастала. Люцифер сидел в углу на кожаном диване, и на его лице было написано откровенное, почти физическое страдание. «Убейте меня, пожалуйста», — саркастично кричала каждая его поза. Но Вики, что было самым мучительным, полностью, тотально игнорировала его присутствие. Она не бросала в его сторону злых взглядов, не искала его глазами — девушка просто вычеркнула Денницу из своего пространства. Что так сильно задело ее в тот день? Тот разговор с отцом? Его собственное, непоследовательное поведение? Люциферу оставалось только гадать, и эти догадки, как черви, точили его изнутри, заставляя снова и снова каменеть в ее сторону. Его терпения, его знаменитого умения ждать и наблюдать, не хватало. Ему отчаянно, истерично хотелось моментальной ответной реакции. Хотелось, чтобы она закричала, заплакала, ударила его — что угодно, лишь бы не это ледяное, безразличное молчание. Будто он и не совершал всех тех поступков «до». Будто Люцифер для нее — пустое место. — Мы идём туда! — демоница подбежала к Вики, выдернув ее из компании Люцифера. Уокер снисходительно усмехнулась пьяной выходке подруги, а потом бросила на демона кроткий взгляд: снова до черта жалобный. Это читалось в самой глубине ее взгляда — словно если просверлить глазное яблоко и разобрать его на части, как конструктор. — Ви, ты должна наконец повеселиться, к черту это все… — Мими продолжала, перекрикивая музыку, но Люцифер уже ничего не слышал. Демон глубоко вдохнул и без того спёртый воздух. Он не понимал, в какие новые, изощренные игры с ним играет эта «озлобленная на весь мир» Уокер. Впервые. Она всегда, всегда раньше падала в его разгоряченные объятия, стоило ему сделать шаг навстречу. Смотрела на него пьянящими, полными надежды глазками, будто моля не уходить, пришить себя к ней навсегда. А сейчас? Сейчас она приняла сторону ипостаси Люцифера — того вымышленного, равнодушного монстра, которого он сам же и изображал. Вики игнорировала его, но эти взгляды… Они были неоднозначны. В них читалась и боль, и вызов, и какая-то новая, незнакомая ему твердость. Манипуляторша чертова, блять. Но кто кого манипулировал? Люцифер все еще сидел на диване, заливая в себя бокал за бокалом крепчайшего глифта, и его взгляд, липкий и тяжелый, жадно преследовал ее мокрое от пота тело, мелькавшее в центре зала. Похотливые, оценивающие взгляды других демонов, старших и младших, скользили по ее изгибам, задерживаясь на открытых участках кожи. И ревность — не благородное, а темное, примитивное, животное чувство — закипала в нем, как кислота. Ему хотелось в тот миг стать серийным убийцей, маньяком, перехерачить всех вокруг. Смотрят. Губы облизывают. Думают, что могут прикоснуться. А потом ебла по кускам не соберут. Мысли текли грязным, похабным потоком, оправдывая его ярость. Со стороны, в своем пьяном веселье, Уокер выглядела маленькой и беззащитной. Но Люциферу казалось, — или он хотел, чтобы так казалось, — что, когда девчонка напивалась, в ней просыпалась какая-то иная истина ее души. Не та, что он знал, что-то… Доступное для всех, но не для него. Именно так он формулировал это в своем опьяненном сознании, наблюдая за ней, как за собственностью, которая вдруг начала вести себя неподобающе. Бокал за бокалом — крышу сносило окончательно. Вики взяла за руку Мими, они начали танцевать вместе, извиваясь, тесно прижимаясь, их лица почти соприкасались. «Такие дохуя подружки», — с горечью и злобой подумал он. Они привлекали еще больше внимания, смеялись, и этот смех резал его, словно ножом. Люцифер закатывал глаза с преувеличенным презрением, хотя в штанах от этой картины нарастало уплотнение, и сидеть становилось физически невыносимо. Ненависть и вожделение сплелись в тугой, болезненный узел. — Сейчас приду, — Вики аккуратно провела ладонью по плечу подруги, и ее движение было удивительно нежным, даже в опьянении. Затем она направилась к столу с алкоголем, пошатываясь, но с грацией. Мимолетные взгляды на демона, казалось, закончились. Теперь ее внимание было приковано к высокой фигуре в белой футболке, стоявшей у того же стола. — О, Дино, — Вики чуть поджала губы, и в этом жесте читалась не злость, а усталая обида, как у ребенка, которого снова отчитывают за старую провинность. — Чего забыл? — ее слова были слегка заплетающимися, вздохи сквозь речь выдавали глубокое опьянение, но она все равно тянулась к бутылке, чтобы подлить еще. Ангел молча наблюдал за ее действиями, а его взгляд, обычно ясный, сейчас был затуманен не столько алкоголем, сколько тревогой и обидой. Он метался с ее лица на бутылку, и обратно. Вики старалась игнорировать его, будто объявила молчаливый бойкот сразу двум «самым ахуенным мужикам школы», как она, наверное, мысленно их и называла. Дино, не выдержав, резким движением выхватил у нее бутылку с глифтом из рук. Не со зла, но чтобы заставить обратить на себя внимание. Добиться хоть какого-то, пусть даже неадекватного, скандального диалога. — Ну-у-у… — прорычала Уокер сквозь зубы, медленно поднимая на него взгляд. В ее глазах вспыхнули искры раздражения. — Что ты хочешь? — Поговори со мной, — сказал Дино просто. В его голосе не было требований, только усталая, измученная просьба. Вики резко, почти истерично заулыбалась, увидев его ошалевшие, полные боли глазки. Что-то просьб стало так много за один вечер, что самой уже смешно от абсурдности. — Пьяный Дино, — хихикает с издевкой. — Что же скажет Фенцио? Да ты, я смотрю, пустился во все тяжкие, — она заливисто рассмеялась, и в этом смехе не было веселья, только горькая, едкая издевка. Она ткнула пальцем в его грудь, а он стерпел, снова. Ангел всегда терпел нападки Уокер, в отличие от Люцифера. — Почему ты опять послушала Люцифера? — его голос стал тише, но жестче. — Ты вообще в курсе, что о твоем поступке уже доложили в Цитадель? Твои контакты с отцом… — с каждым словом его клыки, обычно скрытые, удлинялись, проступая сквозь кожу, делая его похожим, как минимум, на саму Вики в моменты ярости. — А почему я должна была идти с парнем, который меня пытался остановить только из «огро-о-омной любви»? — ее голос был сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид. Язва поганая. Ее язык, острый и безжалостный, изводил его еще сильнее, загоняя ситуацию в тупик. — Это называется забота, Вики. Ты иногда такая глупая, — прошептал он, сделав глоток из своего бокала. Затем подошел вплотную, нарушая личное пространство, пытаясь уловить знакомый, сводящий с ума запах ее кожи — вишневые нотки, смешанные с чем-то электрическим. Взгляд Вики начал метаться в панике. Она отшатнулась, но спина уперлась в край стола. Пульс, видимый на ее тонкой шее, участился. А Люцифер наблюдал за этим со своего уже как будто личного дивана, и вена на его же шее вздулась и заструилась темным светом, будто вот-вот готова была лопнуть под давлением ярости. Он видел, как руки ангела, движимые отчаянием и алкогольной уверенностью, начали по-хозяйски, грубовато хватать за плечи девушку, пытаясь притянуть к себе. А она даже не сопротивлялась как следует. Лишь слабо упиралась ладонями в его грудь. Позволяла, сука. Она знала, что он смотрит. Это был спектакль для него. И Денница был главным зрителем в первом ряду. — Ты снова начал признаваться мне в чувствах! Дино, блять, — она болезненно, с надрывом рассмеялась, будто давилась этими чужими, нежеланными чувствами. Сама во всем виновата, дура. Не смогла вовремя остановить эту машину. Хотя… кто мог знать, что бесславный ублюдок Люцифер оставит в ее душе такой глубокий, рваный шрам, рядом с которым все остальное казалось царапинами. — А я просила тебя больше не заводить этот разговор… Ну что-о-о ты хочешь от меня? — Вики совсем наклюкалась, ее несло по скользкой дорожке собственных слюней, отчаяния и желания дойти до точки. — Потрахаться? Ну, я не против. Почему бы и нет? Дино хмурился, его прекрасное лицо исказила гримаса гнева. Ему не нравился ее тон, эта самоуничижительная, грязная откровенность. — Вики, это тут при чем? — прошипел он, и его клыки обнажились полностью, полностью делая его не ангелом, а таким же раненым зверем, как она. А Денница в этот момент горел изнутри холодным, синим огнем. Он не слышал слов за грохотом музыки, но читал по губам, по позам, по микромимике. И этого было достаточно. Ревность, черная и удушающая, обволакивала его сознание. Демон думал о ней в этот момент как о драной, заблудшей кошке, которая лезет к первому встречному. Ему хотелось напиться еще сильнее, стереть эту картинку, отомстить ей так, чтобы забыла дорогу к кому бы то ни было, кроме него. Хотя он сам не чувствовал ничего внятного, кроме этой дикой, бессмысленной агонии. Влюбленность? Это слово казалось ему мелким, человеческим, не способным описать тот ураган, что крушил все внутри. Он путал ее с пожаром ненависти к себе, который лишь разжигал его предубеждение против всех и вся. — Люцифе-е-ер… — сладкий, сиплый голос донесся до его уха. Как лиса, подкралась Ости, опустилась рядом на кожаный диван, а ее колено намеренно коснулось его бедра. — Скучаешь? Он молчал, не отвечая, не отстраняясь. Все его внимание было приковано к своей «добыче» там, у стола. Словно Люцифер попал в документальный фильм о дикой природе: он — высший хищник, наблюдающий за тем, как к его подраненной жертве суется падальщик. Все остальные в зале — лишь статисты, звенья в пищевой цепи, где он был на вершине. Демоница видела его пристальный, будоражащий взгляд; ухмыльнулась уголком губ, ведь ей нравилось это напряжение. Она, вроде как, и не при делах — всего лишь дала несчастной Вики пару советов, как встрять Люциферу, а та не сумела правильно ими воспользоваться. Не ее проблемы. А дурочка Непризнанная как-нибудь переживет. Ости положила руку ему на бедро и начала аккуратно, с нажимом, проводить ладонью к внутренней части бедра, пытаясь вынудить его сдаться, переключить внимание. Мол, пусть невинная овечка Уокер не заслуживает такого, как ты, а Шепфа просто ошибся, связав вас. Но Люцифер оставался неподвижен. Зато Вики, будто обладая радаром, все прекрасно замечала. Ее глаза, только что полные слез и ярости к Дино, медленно, как механические затворы, перевелись на руку Ости. Взгляд стал тяжелым, свинцовым, разъедающим. Казалось, от ее взгляда на коже демоницы должны были остаться реальные ожоги. И Люцифер увидел это. Он увидел, как глаза Вики налились алым, червонным светом — истинным цветом ярости демона. Он ухмыльнулся про себя, обрадовавшись, словно ребенку, нашедшему спрятанную игрушку. Вот оно! Истинное лицо Уокер. Ее гордыня, ее попытки быть сильной — пали. Осталась лишь голая, беззащитная безысходность, которую она так тщательно прятала. И тогда Люцифер сознательно, демонстративно позволил Ости продолжать. Он наклонил голову к ее шее, сделал вид, что шепчет что-то на ухо, позволил ее руке блуждать. Сам же лишь украдкой, сквозь полуприкрытые веки, поглядывал на блядскую Уокер, изображая полное, блаженное безразличие к происходящему вокруг. — Дино, — произнесла Вики, и ее голос был странно чистым, звонким, как разбиваемое стекло. Она все еще смотрела на Денницу, и ангел это наконец заметил. Он проследил за ее взглядом, и его лицо исказилось от понимания и новой боли. — Я тебя сейчас поцелую. Расширенные от алкоголя и боли зрачки Уокер медленно перефокусировались на самого Дино. Они сверкали цветом старой, червонной крови. Тот лишь растерянно мешкался, не зная, как реагировать на эту внезапную, пугающую решимость. Но Вики уже действовала. На цыпочках и с неуклюжестью пьяной, она подлетела к нему, обвила рукой его шею и притянула к себе. Не давая опомниться, она проникла языком в его приоткрытый от шока рот, раскрывая его, словно скованный цепями замок. Поцелуй был вовсе не нежным. Он был робким, механическим, лишенным какой бы то ни было страсти. Ей было некомфортно, Дино чужой. Она прекрасно понимала — не любит, не хочет этого. Но делала. Целовала с упорством, только с ледяным расчетом. Казалось, в этот момент ее сердце разрежется пополам прямо в груди, а кишки выпотрошит невидимый мясник. Люцифер был тем самым мясником. А она — скотиной на убое, соглашающейся на свою судьбу. А Люцифер в этот миг испытал настоящий, физический шок. Его тело ерзнуло на диване, он вперился в них едким, испепеляющим взглядом. Глаза метались, руки сжимались в кулаки так. Но он ничего не делал: не вскакивал, не отталкивал Ости, не бросался разнимать их. Он замер. Потому что был сам виноват. Он сам запустил этот маховик. А Вики, в свою очередь, изо всех сил сдерживала слезы, пока Дино, наконец опомнившись, начал отвечать на поцелуй. Ангел поддался чувствам, хоть и все осознавал. Не хотел терять этого шанса, даже такого грязного, даже такого болезненного. И если Уокер думала, что только ей одной в этот момент так тягостно и больно — нет, она была эгоисткой. Это был пиздецкий, низкий поступок с обеих сторон. — Вики… — Дино чуть отстранился, его дыхание было прерывистым. — Я не железный. Остановись. И девушка прекратила этот дивный для него и невыносимый для себя поцелуй. Понимала, что неправа. Не хотела мучить ангела, безответно и так искренне влюбленного. Они могли бы быть прекрасной, светлой парой, если бы не одно «но» в виде Люцифера. И Люцифер прекрасно все понимал, наблюдая за этим: душу его резало, но, как ему казалось, недостаточно. Боль была острой, но не смертельной. Вики не была его, но и не сделала ему достаточно больно, чтобы он сломался. Значит, он должен разрезать ее еще глубже. Она задела что-то живое в нем, взбудоражила спящие клетки души, но не довела дело до логического конца — до того самого рубежа, за которым либо смерть, либо прозрение. А она… она была всего лишь марионеткой в его руках. Дешевой куклой, на которой можно вымещать злость на весь мир и на себя самого. Он был пьян, очень пьян, и рассуждал как последний, законченный мудак, оправдывая свою жестокость чужой. И Денница сделал свой ход — повторил то же с Ости. Но уже не пассивно позволяя, а активно участвуя. Он повернулся к ней, схватил ее за затылок и поцеловал — со страстью в глазах, с диким, напускным желанием, которое должно было быть видно через весь зал. А у Вики в этот момент незаметно для других, в тени у стола, провелась новая линия на запястье, снова. Там же. Кожа разъехалась, тонкая красная линия выступила на поверхности, но боли она уже не чувствовала: то ли от опьянения, то ли от наступившего болевого шока, не дававшего вдохнуть полной грудью. Их игры могли привести к возможной смерти — эмоциональной, духовной. Его игра вела к смерти абсолютной — к уничтожению всего, что в ней оставалось светлого и живого. Вики подарила Дино безэмоциональный, леденящий поцелуй, а ангел, оторвавшись от ее губ, уже вытаращил глаза на «сладкую парочку» Люцифера и Ости, и в глазах его читалось полное крушение мира. Уокер уже не плакала. Слез просто не осталось. «Доигралась», — пронеслось в ее помутневшем сознании. Она не видела смысла уже ни в чем. Так сильно, так болезненно зависима душа от партнера, что привязалась, как безродная дворняжка к прохожему, который однажды кинул ей кость. Готова была существовать на этих крохах внимания, но не жить полной жизнью. Не видя больше ничего вокруг, она развернулась и молча, пошатываясь, ушла из зала, оставив Люцифера наедине с его триумфом.       Денница мялся, мысленно признавая ошибку, хоть и понимал, что накосячили оба — и он своей жестокостью, и она своим отчаянным ответным ударом. Дойти до ее комнаты, постучать — он боялся. Думал, что Виктория Уокер в сердцах убьет его. Или, что еще страшнее, не откроет вовсе. Но какая-то глупая, упрямая стойкость, остаток того самого «солнечного зайчика», победила. Эмоции демон снова загнал в самую глубь, выключил на ноль, надел привычную маску безразличия. Дверь открыла Мими, и на лице дьяволицы тоже виднелись следы ночи — усталость, разочарование, но в первую очередь — холодная, безмолвная ярость за подругу. — Что забыл? — она подтянулась, заблокировав проход, но сказано было не так уж и озлобленно. Люцифер, в свою очередь, строил из себя паиньку, виноватого мальчика. Упирался плечом в косяк и растягивал губы в своей привычной, саркастично-нелицеприятной ухмылке — прямо как в детстве, когда они друг друга недолюбливали, но вынуждены были сосуществовать. Мими чуть подтаяла от этого знакомого, почти ностальгического жеста. Но не сдалась. Вышла за порог, прикрыв за собой дверь, и скрестила руки на груди. — Ты ее обидел. Очень сильно, — дьяволица мялась, подбирая слова. — Я не видела вашу ссору, не лезла. Но… — демон свел брови, ожидая продолжения, но Мими лишь кривила губы, глотая ком в горле. — Ты ее сильно разрезал. Опять. На руке. Она пыталась скрыть, но я видела. Люцифер выругался так громко и грязно, что эхо от его рыка расползлось по спящему коридору, будто живое существо. Не помнил он этого. Совершенно. Очевидно, в пылу своей демонстрации с Ости, он даже не заметил. И Мими, видя его искреннее, неконтролируемое потрясение, поверила. Все-таки поверила, что демон не хотел этого видеть, но от этого не стало легче. Денница зашел в комнату тихо, почти на мысах, будто входит в святилище после осквернения. Уокер лежала на кровати, свернувшись клубочком, спиной к двери, к миру; смотрела в стену и будто не дышала. Или дышала так мелко и редко, что казалось — вот-вот остановится, задохнется, позволит себе это удушение. Люцифер, не зная, с чего и начать, опустился на пол рядом с кроватью. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, он положил ладонь на ее бедро, поверх одеяла. Начал поглаживать нежными, почти робкими движениями, пытаясь вернуть ее из той бездны, куда она ушла. — Вики, — прошептал он, и даже шепотом его бас звучал властно и густо. — Вики, повернись. Посмотри на меня же. Но Вики не шевельнулась, даже не думала поддаваться ему. Тогда он осторожно взял ее за руку — ту самую. И увидел. Увидел свой шрам. Тот самый, который он оставил когда-то в порыве ярости. Страшный, грубый, некрасивый, он лежал на ее коже, как клеймо, как личная подпись Денницы. И только этот шрам, казалось, и был материальным воплощением его истинных, невысказанных чувств. А рядом… Рядом была целая россыпь свежих, тонких, почти изящных ожогов. Они не были сильными, но их было много. И в отличие от его монументального, вечного шрама, эти мелкие раны, вероятно, должны были затянуться, регенерировать. Но они не регенерировали, потому что Вики, видимо, наносила их снова и снова. А рядом с ними — синяк, все еще цветущий лилово-желтым. Ее рука помнила удар металла, помнила предательство отца, и забывать не собиралась. — Пиздец… — вырвалось у него, голос сорвался. Едва касаясь кожи, дрожащим пальцем он провел по каждому новому шраму, будто читая слепую письменность ее боли. — Зачем ты это делаешь? — скривился Люцифер, и в его голосе прозвучала не злость, а неподдельное, животное недоумение и ужас. Смотреть на эти раны, которые она сама себе наносила, было невыносимо. Это было страшнее, чем любая рана, нанесенная им. Он не стал ждать. Собрав остаток сил, осторожно, но твердо повернул Уокер к себе. Она сопротивлялась слабо, как во сне. И тогда он, не находя слов, прижал ее изрезанное запястье к своим губам. Не целовал, а именно прижался, закрыв глаза. Это был жест капитуляции, мольбы, отчаяния. И в этот момент Вики тоже сломалась. Сначала это было тихое хныканье, потом всхлипы, а затем плач перерос во что-то жутковатое, первобытное — в настоящий вой затравленного, загнанного в угол существа. Слушать это было невозможно. Это резало по живому: но резало не Вики, не их связь — резало его самого. Душу, которая, оказывается, все еще была жива. Все еще была способна на сострадание, на нежность, на боль за другого. И это открытие было самым шокирующим. — Не трогай меня, — наконец, первая членораздельная фраза, выжатая сквозь рыдания. — Уходи, Люцифер. Просто уйди. А он сидел на полу, с места не двигаясь, все так же держа ее руку в своих. — Нет, — выдохнул он. Кратко. Понятно. Без вариантов. — Иди. Иди трахайся с Ости, — говорит, стараясь не смотреть на него, думая: может, это совпадение, предположение, игра ее больного воображения. Но в глубине души знала — правду не скрыть. Она всегда ее чувствовала. — Уходи, я не хочу тебя видеть, — пыталась сдержать новые слезы, ненавидя себя за эту слабость, за то, что даже сейчас, после всего, его присутствие заставляет ее тело реагировать, а душу — метаться. Вики было дурно от самой себя, она не узнавала ту Викторию Уокер, что славилась стойкостью и несгибаемостью. — Ты меня разрушаешь. Любовь не должна так делать, — очередной всхлип, будто лезвием острым по стеклу. — Ты делаешь мне больно! — Это ты мне делаешь больно, Вики, — сорвалось у него, сам не осознавая, откуда берутся эти слова. — Ты меня любишь, потому что привязана из-за этой… Связи. Потому что тебе некуда деваться. А я… — он запнулся, слова застряли комом в горле. — А я просто не понимаю тебя. И себя… Я не понимаю, что со мной происходит. Уокер даже в глаза ему не смотрела. Ее взгляд блуждал по потолку, по трещинам в штукатурке, выискивая там узоры, похожие на карту ее сломанной жизни. Она надеялась, что потолок обрушится на нее прямо сейчас — снесет память к чертям, уничтожит сердце, сделает из нее протез без чувств, и она наконец станет бесчувственной, холодной сукой, которой, кажется, он и хотел ее видеть. — Что ты… Люцифер? — спросила она на выдохе, почти беззвучно. — Что ты вообще такое? Ты даже признаться не можешь самому себе в том, что чувствуешь, зато приходишь ко мне каждый раз с обещаниями, которые тут же нарушаешь. Катаешь меня на этих… Горках, хотя сам до безобразия безликий. Ни один мускул не дергается на твоем проклятом лице, лишь натягиваешь свою идиотскую, кривую улыбку! — Вики не сдерживалась больше, и каждый крик был как плевок в его душу. — Ты хоть кого-то любил в этой своей «бесконечной» жизни? Хоть к кому-то способен что-то испытывать, кроме злости, презрения и желания обладать? — сама не верила в свои слова, со страхом смотрела на него, но взгляд не отводила, бросая вызов. — Оставь меня в покое. Пожалуйста. Это все, о чем я прошу. Люцифер кипел. Слушать эту правду о себе, выкрикиваемую хриплым от слез голосом, он не хотел. Но и уйти просто так, выполнив ее «прихоть» — тоже не мог. Это казалось поражением. Он метался внутри: либо оскорбить ее в ответ, унизить до основания и послать к черту, разорвав все окончательно, либо… Сдаться. Уйти. Но ни тот, ни другой вариант не казались правильными. А сам Денница, по большому счету, не знал, чего хочет на самом деле. Она что-то еще бормотала, размахивала руками, и этот поток слов и эмоций не давал ему сосредоточиться, найти хоть какую-то точку опоры. Не мог. И тогда его взгляд, сам того не желая, прилип к ее губам. К ее дрожащим, влажным, пыльно-розовым губам, которые только что выкрикивали обвинения. И больше демон уже ничего не видел. Не видел слез, не видел ран, не видел отчаяния в глазах Вики. Видел только их. И ту невыносимую, натянутую как струна нить между ними, что вот-вот должна была лопнуть от напряжения. Он не думал. Действовал на чистом инстинкте. Люцифер резко обхватил ее лицо ладонями — жест был бесцеремонным, грубым, почти насильственным — и разорвал эту нить. Он притянул ее к себе и прижался губами к ее. Начало было грубым, отчаянным, попыткой заткнуть ей рот, остановить поток боли и правды. Но в тот миг, когда их губы соприкоснулись, что-то перещелкнуло. Напряжение в воздухе, копившееся между ними неделями, вдруг нашло выход. Давно желанные, запретные губы получили то самое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки, а внутри все перевернулось. Несмотря на грубое начало, его поцелуй быстро смягчился, стал исследовательским, почти робким. Он стал легкой, жаждущей памятью на ее губах, молящей о ее согласии, ее ответе. Уокер, как всегда в моменты его неожиданной нежности, сначала опешила, застыла. Но потом ее лазурные, еще полные слез глаза, зажглись изнутри каким-то новым, хрупким счастьем. Грудь вздымалась от тяжелых, прерывистых вздохов. Его глаза, алые и беспокойные, гуляли по ее лицу, считывая каждую эмоцию. Он оторвался на секунду, снова выжидающе замирая. И Вики ответила. Сначала просто улыбнулась — маленькой, неуверенной, но самой искренней улыбкой за весь этот кошмарный вечер. Потом ее руки, словно сами собой, обвились вокруг его шеи. И тогда Люцифер, получив разрешение, снова погрузился в поцелуй, уже глубже, увереннее, жадно. Грубо, словно пытаясь доказать, что она — его собственность. А Уокер таяла в этих эфемерных, противоречивых нотах чувств — в смеси боли, нежности, отчаяния и всепоглощающего влечения. Люцифер прикусил ее нижнюю губу, достаточно сильно, чтобы вызвать неожиданно приятную, острую боль, и Вики вся вздрогнула, пальцами впиваясь в ткань его футболки. Она боялась пошевелиться, спугнуть этот миг, снова потерять его — как запуганный, битый котенок, который все же лезет на руки, лишь бы его не выбросили обратно на холод. От поцелуя у нее кружилась голова, мир сузился до точки их соприкосновения. Его знакомый табачно-ванильный запах, смешанный с чем-то сугубо мужским, одурманивал, развращал сознание, стирая все границы. В следующий момент она уже сидела у него на коленях, не прерывая напористый, властный поцелуй, инстинктивно терлась о его ногу, а ее рука, словно сама по себе, гуляла по торсу под футболкой, нащупывая рельеф мышц. Легкий, непроизвольный стон вырвался из ее уст. Услышав его, Люцифер усмехнулся прямо в поцелуй — усмешка была немного снисходительной. Ему нравилось, как быстро, как ярко перевозбудилась Вики от первого по-настоящему страстного поцелуя; забавлял и трогал факт ее неопытности, этой детской жадности к ласке. И Люцифер был бы сам не против пойти дальше — он хотел ее физически еще с первой их встречи, ее запах, ее смесь силы и уязвимости сводили с ума, выделяясь из всей толпы демонов, ангелов и прочих. Но взять ее прямо сейчас, после всего этого пиздеца, после слез, ссор, порезов и поцелуя с другим — это было бы низко даже для него. Это было бы не завоеванием, а окончательным надругательством. И в этом осознании, на мгновение, проступила та самая, давно забытая часть его — «солнечный зайчик», желающий защитить, а не поработить. — Вики, не торопись, — демон прошептал, мягко отрываясь от ее губ. Он улыбался, но в улыбке этой была уже не насмешка, а какая-то усталая нежность, пока Уокер засыпала его лицо мелкими, нервными поцелуями и снова возвращалась к его губам. Люцифер чувствовал, как влажно и горячо между ее ног даже через слои ткани — она оставляла мокрое пятно на его брюках, и, осознав это, смущенно замерла, покраснев, как провинившаяся девочка, пойманная на чем-то запретном. Люцифер продолжал смотреть на нее, на эту смесь невинности и страсти, и в его глазах что-то таяло. Аккуратными движениями демон поглаживал ее спину под футболкой, успокаивая. — Не хочу сделать тебе снова больно, — сказал он наконец, и в этих словах, возможно, впервые за всю их историю, была не ложь, не манипуляция, а горькая, выстраданная правда.