Ты — мой самый глубокий шрам

Steve Lacy — Dark Red

      Невыносимо дышать, особенно когда ты этого вовсе не желаешь. Подача кислорода не должна приносить болезненные ощущения, и желание уйти в мир иной, так и не надышавшись напоследок, — лучшая мысль в минуту, как Вики узнала о том, что натворила. Эмоции уходят в ноль, лишь при одном осознании, — она убийца; беспощадный, эгоистичный палач, срубивший очередную голову невиновного. И, скорее, девушка отдала бы свое сердце прямо сейчас, чтобы Билли умер другой смертью, — не такой ужасной и без прямого попадания в Преисподнюю, где он будет вечность гореть в котле своих кошмаров. Его ужасом и станет дочь, которая разрушила к чертям все представление о мире. Кипятком словно прошлось где-то в районе позвоночника, а крылья в нервной тряске стали трепыхаться, — взгляд вправо-влево, — и они уже сложились в судороге. Дыхание участилось, а Вики глазами стала искать Люцифера, чтобы задать лишь один вопрос, — ты знал? Совладать с эмоциями ей было тяжело, будто бы и не она вовсе услышала эту душераздирающую новость, — но Уокер стоит покорно на своем месте, и лишь гвозди глотает, которые дырявят ее глотку до истошной боли. — Что? — огромные небесные зенки хлопают в непонимании. — Да не может быть, — истеричный смешок выскользнул из уст. — Вы изменили судьбу человека, — седовласый старик Кроули прожигает дырку в Уокер. Непростительный поступок выводит его из себя, ведь такой оплошности от дочери Серафима Ребекки он явно не ожидал. — Ваши импульсивные действия, бесконтрольные эмоции мешают нашему учебному процессу и не дают равновесию совладать с Вами, — он стал поглаживать ладонью стол, словно сам его вылепил собственными ручонками и никак не может отлипнуть от своего творения. Люцифер собирает руки в замок, — крутит, вертит ими; пытается не сказать лишнего, не вмешиваться в процесс, что, конечно же, замечает дьяволица, сидящая рядом. Мими аккуратно положила руку ему на предплечье, легонечко поглаживая его взбудораженную чернильную кожу, — но есть ли разница, если это не та-самая-нежная-маленькая-хрупкая-ладонь-Непризнанной? Не отталкивает подругу, позволяет мнимо успокаивать себя. Так легче, — он не станет, хотя бы, разносить в этом зале все, что движется и нет. Откуда такое до выворота кишок ощущение безысходности в демоне, который никогда не видел сложностей в решении проблем? Наверное, это и есть то слово, начинающееся на «Лю», а заканчивающееся на «Бовь», — только он отрицает. «Как же ты, блять, Уокер, постоянно вляпываешься в неприятности и с каждым разом они все сложнее-труднее-ужаснее и вообще, — заебала ты меня…» Ловит глазки Вики, а у нее они в тех самых слезах с тем самым серым отчаяньем. Денница не виноват, он это прекрасно понимает, — виноват Билли; жалкий бесхребетный трус, как считает Люцифер, раз уже покончил с собой из-за неумения слушать, сука. Самому больно от ее вида, а Вики чувствует это душой, — его сочувствие греет ее, и на жалость вовсе не похоже. — А тебе, мама, все равно на него? Ты же, вроде, любила отца. А сейчас строишь из себя хуй знает кого и… — Вики стала снова импульсировать, взмахивать крыльями, словно собирается наброситься на Ребекку и сломать ей ее дотошный ебальник, — перебил снова тот самый молоточек *словно бьют по голове беспощадными ударами* старого пердуна Кроули. — Виктория, если Вы будете продолжать общаться в таком тоне, то мы сразу же отправим Вас за решетку, — рычит, пес допотопный, вызывает бурление в самой груди, и рука Вики становится в позу *я сейчас зарежу вас всех здесь нахуй*. — А после незамедлительно казним, — съязвил Эрагон, впервые взглянув на девушку, стоящую перед ними. Ребекка молчит, сказать ничего не может, потому что дочь попала в самое сердце, несмотря на срок износа ее чувств к вдовцу. — Видите, — советник обратился к сидящим рядом. — Виктория опасна для нашего общества, — указывает прямо пальцем, — так нагло, нелепо, унизительно, — на нее и ее вздувшиеся вены от неконтролируемой злости. — Хочу возразить! — низенькая дьяволица встала места, изящно поднимая свою тонкую кисть и перебирая пальцами. — Я же, все-таки, свидетель, да, Кроули? — улыбка растеклась по лицу, а взгляды девочек столкнулись буквально на секунду, — но это была та самая нотка надежды. — Мы еще не дошли до части свидетельствования, Мими, — тихо произнесла Ребекка, а ее взгляд был пустой, будто и заседание ей уже было неинтересно. А может, человеческие инстинкты наконец-то забушевали внутри нее. — Так Вам, Серафим Ребекка, и говорить больше нечего, — усмехнулась та, выплевывая словно в лицо весь скопившейся яд. — Так что позвольте нам выступить, — не дожидаясь ответа, подруга нерасторопным шагом дошла до Вики, которая уже будто было не с нами. Все будто разрушилось вокруг, — она не видит никаких преград больше и лишь одна мысль о смерти не так сильно уже и печалит ее. Попасть в Небытие, конечно, легче, чем быть отцу в Аду за самоубийство, но все же. Пока Мими подготавливала свою речь, доставала листок с заметками, прокашливалась от волнения, — Уокер снова поймала Люцифера, который с каменным, ужасно бледным лицом наблюдал за ней, впервые лишь оттенком кожи прилюдно показывая свое волнение. Сын Сатаны умеет сопереживать, если ему так удобно, — если кто-то посягается на то, что ему действительно нужно. Глаза пылают огнем; он сейчас разъебет всех, если голову глупой Непризнанной захотят свернуть прямо здесь. Он убегает от девушки с омутом в глазах, но догоняет ее проблемы, не желая лишаться столь интересной жизненной игры в глубоких эмоциях. А Вики стоит, оттаивает, глядя на него, — очень сильное притяжение, что греет душу даже в самые безвыходные ситуации. Играет, завораживает своим небом в очах, ресничками хлопает, словно кукла, а после проводит пальцами по шее, где красуется уже родной до скрежета сердца шрам, — ведет так проказливо, поднимется выше и заправляет прядь белоснежных волос за ухо. Сучка, играется даже на грани смерти, — и пугает одно: как она выключила свои эмоции, если это далеко не в ее стиле? Словно Непризнанная забыла о дыре внутри, которая только разъехалась из-за суицида конченного Билли. Ее швыряет из стороны в сторону, заставляя одновременно радоваться тому, что дышать сил уже нет; привыкла к пиздецу, постепенно принимая за должное свои страдания. — Я — не только ее близкая подруга, поэтому не собираюсь защищать Уокер только из этих побуждений, — Мими грациозно выпрямилась, сминая листок в своих руках. — Да и перечислять с листка смысла нет. Это пустые факты, которые вы, конечно же, пропустите мимо ушей, — дьяволица закатила глаза, а Уокер с устрашающим ожиданием поглядывала на мятый кусок бумаги. — Вики, жертва обстоятельств. Вы вообще знали, что учитель Фенцио крутит какие-то дела за Вашей спиной, Кроули? — Дино встрепенулся от услышанного. — Вы пригрели крысу за спиной, а по итогу собираетесь казнить Викторию за его проступки. Это низко, грязно, бес… — взгляд Мими пал на Уокер старшую. — Бесчеловечно. — Откуда доводы, Мими? — Серафим Кроули поправил воротник рукой. — Вы сейчас занимаетесь ложными обвинениями. — Пф-ф, то, что я демон, — не значит, что вечно пытаюсь обмануть. Тем более, когда на кону стоит жизнь Вик… Виктории, — самой демонице было непривычно произносить, вместо привычной «Ви», что-то супер сложное-длинное-странное. — Вы не видите ее прогресса, — потому что вам так удобно. — зашипел Ади, стоявший на том самом «казенном» месте, привлекающее тысячу глаз. — Я не собираюсь обвинять, грозить и прочее, но Вики — прекрасная ученица, способная обогнать саму Ребекку, — демон словил на себе осуждающий взгляд Кроули, поэтому поправил. — К-хм, Серафима Ребекку. И ваш необдуманный поступок может стоить вам мест, господа. — Уокер даже не удивлена, что ее круг общения состоит из одних лишь язв, которым лишь дай команду и они сожрут любого. Глаза смотрят в пол, когда Дино сменяет Ади, — а ангел, словно везет за собой повозку с железным грузом, сутулится от горести на душе, но идет в защиту. Чуть помявшись, понимает, что в обвинения ему надо приплетать отца; парень достал лоскуток пергамента. — Я постарался подготовиться, честно говоря, — его перышки зашелестели, когда Дино почувствовал пристальный взгляд Уокер за спиной. — и хочу лишь сказать, — Виктория Уокер имеет куда больше потенциала, чем вам кажется. Как подметил Ади, выгонять ее нет резона, ведь Вики, — потенциально сильный демон, и я это проверил на собственном опыте, — чуть улыбнулся, а речь его звучала, словно признание в поражении. — Я старался быть ее наставником, когда Уокер действительно требовалась помощь в проработке своих данных, — поглядывает в листок, чтоб не сбиться из-за все еще наблюдающих зенок Вики. — И она талантлива, правда, хоть и боится признать это. Вот он — открытый, смущенный, милый Дино, которого тянет к бесчувственной в его сторону Вики, — клинком острым разрезающая его сердце, беспощадно вытаскивая все чувства. Ангел широких взглядов отказывается от принципов, словно готов отречься от будущего, отказаться от всего ангельского ради демонической красоты Уокер. Да смешно даже, — сидит перед всеми Серафим Уокер-старшая, а младшая словно из детского дома взята. — Я — учитель старшей школы Ангелов и Демонов, демон высшего ранга — Геральд, прилюдно признаю свою ошибку в допущении Мальбонте к Виктории. Но я являюсь ее тренером, наставником, тем же учителем и заявляю, — она не несет никакой потенциальной опасности, — Мисселина окинула волнующим взглядом демона, переживая за его будущее не менее, чем за жизнь виновницы торжества. Он рискует раскрыть правду не только «всезнающей» Ребекке, но и остальным советникам, — лишатся головы вдвоем, в крайнем случае. — Подозрения к Фенцио, прошу, откинуть. Информация витает в воздухе из ниоткуда, а ученики попутно верят, — да и он сам же верит. — Но я не позволю вам уничтожить то, что сидит в ней так глубоко. Это бессмысленно, сила Мальбонте переместится на кого-то другого. Да на того же меня, и что будет? А Виктория имеет самоконтроль. Геральд, как отец, пытается отстоять девчонку, на которую накинулись все, не зная правды. Пытается быть полезным хоть для кого-то и не плошать, как раньше. Не упускать из виду явную проблему, а после прощаться с очередным учеником, провожая его в Небытие. Белая рубашка отлично подчеркивает накаченный силуэт демона, и руки его как обычно в карманах, — всем видом не показывает слабость перед всеми, хотя как никто другой переживает за задницу Непризнанной. Его Непризнанной. Его задницы. Размашистой походкой доходит до центра, глаз не срывает с Уокер, а Ребекка смотрит на эту химию и тужится до явного покраснения лица. Ещё немного, и ее вена взорвалась бы на лбу, и башка отлетела у всей семьи окончательно. Люцифер никогда не испытывал столь сильных эмоций, и ему трудно сдерживать бурный поток от «я тебя ненавижу» до «блять, как я тебя люблю». И сложно сдерживать порывы наорать на нее так сильно, чтобы больше никогда она, блять, не думала исключительно сердцем. Денница знает, что бывает, если руководствуешься только уничтожающими себя же эмоциями, и вот он опять, — тот самый пример стоит перед ним. Дрожит, губы распухли от постоянных укусов, постоянные нерасторопные движения, а-ля, заправить волосики за ушко, чтобы хоть как-то отвлечься от всего пиздеца. Ненавидит он эту Вики-чертову-Уокер, но жизни без нее уже не видит. — Давненько я вас не видел, Кроули. Где заплутали? — ухмыльнулся тот, разминая шею. — Не паясничай, Люцифер. Тебе повезло, что здесь нет твоего отца, — оскалился Серафим впервые за все заседание. — Сатана был бы рад узнать и о твоих достижениях, — явный намек о том, что Уокер-старшая распиздела о родственной душонки дьявола. Люцифер хмыкнул, опять же накрывая своими красными глазищами шрам Вики, — который словно уже как метка на собственности, — а Ребекка вот-вот и вскочит с места, чтобы придушить демона. Он, как и все, достал подготовленный текст, немного потер края меж пальцев, выпрямляя его, а после понурил плечи и вытянул руку к Уокер. — К черту это все, — девушка осторожно взяла листок, наблюдая за реакцией зала. — Без текста справлюсь.

«У тебя сочная попка в этом платье, Непризнанная.»

Вики залилась розовым от прочитанного, а после прикусила губу в приятной для нее неожиданности. Люцифер даже и не думал подготавливаться к какому-то там суду, ведь он обещал защитить Уокер, а не ныть и умолять не убивать ее. — Вы знаете, как я ненавижу непризнанных. Презираю их, издеваюсь, не хочу, чтобы они занимали место в этой школе и ходили по моим коридорам, нарушая мой покой, — он достал из кармана единственную сигарету, зажимая ее меж зубов. — Люцифер, здесь запрещено курить! — Эрагон взбесился и встал с места, но Кроули притормозил его рукой. — Меня это когда-то волновало? — бровь дернулась, а Уокер стоит в ахуе с происходящего, и это «всё» явно поднимает ей настроение. — Но есть что-то такое в Непризнанной, что меня зацепило. Да, для меня она бывает глупой бестолочью, бестолковой смертной, которая сама не понимает, что вообще забыла здесь, — у нас, — Вики сводит колени от страха, что Люцифер воюет на две стороны, а где-то на спине немного прорезаются линии, но она не злится. Это, наверное, самая легкая боль из всех ощущаемых за сегодня. — Но, как и все здесь подметили, — Уокер сильна. Безусловно, мать вашу, да. Она сильная, смелая, отважная и часто с отчаянной башкой бежит сметать все на своем пути. А ещё она добрая, классная, смешная, и запрещено лишать мира таких, теперь уже, бессмертных, — он затягивается почти что с каждой фразой, будто пытается закурить стресс и продолжать роль похуиста. — Виктория хоть и переняла все самое ужасное от Маля, но я знаю своего брата, а значит и ее. А ещё, да вы посмотрите на нее, ну как такая душка может тронуть кого-то? — устраивает клоунаду, но Уокер понимает для чего. Лучшее нападение, — перевод стрелок на себя; заговаривает зубы, лишь бы забыли об основной проблеме этого дня. — Да и я виноват, что пустил ее на Землю, но вы же не станете мне голову рубить? Я не доглядел, сердечно извиняюсь, господа, — всё ещё с сигаретой в зубах, шутливо кланяется, мимолетно подмигивая своей *тупой-любимой-Вики*, а та расплывается от наисильнейший чувств, хоть и пиздец, как тяжело на душе. — Смерть отца, — не ее вина. И, кстати, даже не моя. Упс, — тушит сигарету о стол Серафимов и становится на обратно на свое место. Достает новую, а Эрагон сильнее стискивает зубы. — Вина самого Билли, сука, Уокера, который настолько слаб, что сам выбрал удушение, как выход из ситуации. — Она вмешалась в его судьбу! Смерть должна была быть иной! — кричит Эрагон с пенной у рта, да и непонятно, — почему его реакция столь странная. — Вы что, само Божество, если знаете о том, как он должен был умереть? — съязвил дьявол, *через чур сексуально зажимая сигарету в зубах*, — так думает Уокер в данную секунду, а в ее глазах пролетают стрелы Амура. — Да он, бля… Блин, до безумия слабый человек; естественный отбор, слышали о таком? — захохотал тот, явно перегибаю палку. Зато честно, от себя. — То есть, твоя мать тоже слабое звено, Люцифер? — процедила Ребекка, самодовольно улыбаясь, и моментально что-то вспыхнуло внутри Денницы и он сразу же взбесился, зашипел так, как никогда никто прежде не слышал. — Закройте рот, Ребекка. Вы не знаете, о чем говорите, — рычит, а у Вики не складывается пазл в голове до определенного момента.

«Твоя мама — самоубийца, так почему ты так яро оскорбляешь моего отца?»

— Люцифер… — шепчет Уокер, пытаясь хоть как-то угомонить его разбушевавшуюся кровь, но все тщетно. — Вы, сука, рот не имеете свой открывать. И мать мою не трогайте, — его грудь вздымается с усиленным сердцебиением, и он уже вовсе забыл, — зачем здесь, собственно, стоит. — Блять, да вам всем было откровенно поебать, когда это произошло, — выругивается, бороться с гложущими эмоциями больше не в силах, а Геральд сидит и только думает про себя: Шепфа, да они друг друга стоят. — Угомони пыл, щенок, — Уокер-старшая встала с места, и будто уже весь зал взбудоражился и стал повторять за ее действиями. — Или ты так сильно соскучился по родному дому? Могу устроить, и мигом ты исчезнешь отсюда! — Вики столкнулась взглядом с Мими, которая уже бежала оттаскивать этого разъяренного до последней клеточки демона, но Кроули снова принялся стучать по деревянной доске. — Угомонились все! Ребекка! — он кинул раздраженный взгляд в Серафима, и они уже не выглядели все, словно ангелы с самих Небес. Обыкновенные людишки, из-за чего Уокер только ухмыльнулась. Что и требовалось доказать. — Заседание окончено! Приговор будет озвучен позже… — старик встал с места, указывая советникам в сторону выхода.

***

      Я снова бежала по коридору, будто принимаю участие в бесконечных поисках этого проклятого демона, который вечно сваливает от меня (?). Внутри все сворачивает еще от мысли об отце и о том, что я, — убийца. Чертова, поганая, безжалостная убийца. Вместо того, чтоб выпустить свои эмоции, — я бегаю по школе и пытаюсь снова отыскать свою потерянную сережку, что снова отцепилась от меня. Подбегая к двери комнаты Люцифера, я стала безостановочно долбить по двери кулаком. — Открывай! Я знаю, что ты у себя! — вру, не знаю. Но беру на понт. — Алло, гараж, — слишком человеческие фразочки разливаются по всему коридору. — Я сейчас дверь выло… — демон резко открывает дверь, и тело мое вываливается прямо в его крепкие руки, которые до боли у ребер сжимают. — Что за херня, Люцифер? — отпрянув от него, повышенный голос все равно не утихал. — Не ори, — снова отвернувшись, демон направился к окну, переминая сигарету в руках. — Ты мне не указывай, — дыхание учащается и я впервые чувствую такую злобу к тому, кого хочу наоборот защитить. Что-то в голове снова взрывается, но совершенно иначе; хочется выплеснуть все нагрянувшие эмоции, наконец-то, Шепфа, терпеть уже невыносимо. — Люцифер, ты… — Что, я? — он присаживается на подоконник, бездушно смотрит, словно ему все равно на произошедшее. — Что-то сказать хотела? — рот открыт, но вымолвить ничего не успеваю, потому что перебивает. — Если нет, то уходи. Нет, я не хочу уходить. Я устала от вечной беготни; ебучие догонялки вокруг моего истрепанного сердца, которое уже вот-вот и остановится. — Почему ты молчал и не рассказывал про маму? — меня разрывает от его внутренней боли, но остаюсь и пытаюсь снова не потерять его. — Разве я не заслужила правды? — Непризнанная, я не собираюсь тебя посвящать в свою жизнь. Иди решай свои проблемы, — его рука дрожит, и сигарета вместе с ней тоже. Лава ожогами течет по венам его, а он снова выбирает отыграться на ближнем. — Я пытаюсь помочь. Люцифер, это обыкновенная помощь, понимаешь, — да или нет? — оставляю кровавые лунки от ногтей на ладонях, сама того и не чувствуя, — насколько больно мне самой. — Мне неприятно, что ты осудил моего отца, хотя у самого похожая история, — где родитель покидает ребенка добровольно, подвергая его эмоциональному гнету навечно… — Да что ты знаешь, Вики? Твой отец из откровенной хуйни покончил с собой, — начинаю терять контроль от сказанных слов, снова и снова. — Знаешь, я даже не удивлен. У вас какой-то культ мертвых в семье, не удивлюсь, если и ты в петлю полезешь. — Мудак, — следом вылетело, что оказалось фатальным исходом; точкой невозврата, где я, — теперь тоже не святая и позволила себе впервые оскорбить Люцифера. Сказать, что заслужил, — эгоистично для моей морали. Глаза сразу округлились, заливаясь голубым сочувствием, а руки прижали рот от неконтролируемой фразы. Не успев кинуть свое победное извинение, рубашка Люцифера стала просачиваться кровавой отметкой той самой Непризнанной, которая так не хотела сажать его на цепь своей привязанности. Секунда, и Люцифер держит свою руку под ребрами; там, — где почти стучит его черствое сердце. Там, — где чувства пустили корни. Рычит, не дает волю эмоциям, а до жути больно. Сатана бил и похуже, поэтому терпит, но жжение только нарастает и становится невыносимо стоять на месте. Мечется по комнате, хватается за стул руками, — сжимает дерево до такой силы, что хруст слышен с конца комнаты. — Спасибо, что не артерия, — улыбается сквозь боль, щурится, посматривая на меня с леденящим душу оскалом. Только моя душа все чувствует, и становится невыносимо терпеть его мучения. Аккуратными шажками иду к нему, заведомо опасаясь реакции Люцифера, но он лишь тяжело дышит, словно пути дыхательные забились грязью, пылью, кровью. — Люци… — дотрагиваюсь до напряженных мышц на спине, а от касания он только сильнее сжимается. — Люцифер! — пытаюсь дотащить его в скрюченном состоянии до душевой кабины и ловлю дежавю, которое беспощадно возвращает в тот самый день. Словно снова идет борьба и каждый решил уничтожить друг друга в этой мрачной комнате. — Облокотись, я сейчас… — пальцем указываю в сторону раковины, а сама в платье залезаю в кабинку и включаю прохладную воду, попадая под мощный водяной поток. Буквально вылетаю из кабинки и начинаю судорожно расстегивать пуговицы на его рубашке, пока тот дрожащей рукой держится за порез и не издает ни звука. — Все будет хорошо, потерпи, — губы дергаются в истерическом припадке, а я уже затаскиваю его в кабину и усаживаю под струю воды. Сама же сажусь рядом; всем теплом своего тела окутываю его плечи, прижимаюсь как можно сильнее, чтобы утихомирить боль. Мне так этого не хватало, когда самой было до тошноты противно и чудовищно больно, — а он не мог разделить со мной тот самый пораженный участок вымотанной души. Глажу холодными ладонями по разгоряченной его коже, которая будто еще сильнее пылает под ледяным душем. Самой холодно до жути, но терплю ради него. — Прости, прости меня… — носом утыкаюсь в его шею, краткими поцелуями одариваю ее. — Я такая дура, — и слышу легкий хмык за ухом. — Забавно чувствовать тебя. Смешная, — бессильным хрипом произнес демон, сильнее сжимая мою талию своими пальцами. — Нет, не забавно, — рука переносится на затылок, с напором притягивая его к себе. — Ничего забавного в этом нет, Люци… — глазами бегаю по его лицу, после отодвигаю ладонь от шрама. Рассматриваю, но не все так критично, — жить будет, как бы сказала моя мама. — В самое сердце, да? — снова улыбается, чертов мазохист. — Да, в самое… — прижимаюсь лбом к его; носом трусь о его; чувствую тихое дыхание его, словно уже и не больно. Словно забрала все негативное на себя, но мне легче от этой мысли. Футболка его почти до колен мне, из-за чего это вызывает только смешок у демона, который с перебинтованными ребрами сидит снова на этом чертовом подоконнике и курит. Его мысли вперемешку вылетают в окно вместе с сигаретным дымом, а мне и думать теперь не надо, каковы мысли Люцифера в данную минуту. Уголок рта чуть приподнимается, когда я ощущаю его его огонек в душе; полыхает, словно он правда вылез из котла в этом ебаном Аду; куча эмоций пролетает, — начиная от гнева, заканчивая детской радостью от моего присутствия рядом. Понимаю, убеждаюсь в том, что я — небезразлична; не просто какая-то кукла, которую Люциферу подарили, а он хотел всего лишь игрушечный пистолет. Плюхаюсь на кровать, располагаясь в центре нее. Думать ни о чем не могу, когда он рядом; до безумия близко, словно наши сердца теперь сшиты, и выплакать всю горечь не могу, потому что мне душу щекочет что-то. Люцифер выкидывает сигарету в окно, а сам параллельно мне ложится, только на спину; голову поворачивает и смотрит, а я утопаю в его глазном Аду, — нет, наверное, сгораю. Так будет вернее. Улыбается, черт бесовской, легонько проводя рукой по моей скуле, — повторяет очертания и словно запоминает на пальцах. — Неужели ты умерла только из-за меня? — сгибает бровь и ,словно кот, мурлычет. — Стечение обстоятельств, — шутливо закатываю глаза. — Не более. Было бы смешно, если моя жизнь стоила смерти для того, чтобы быть вместе, — прикусываю губу до металлического вкуса во рту от осознания, что это все, — реальность. Тот хмыкает самодовольно. — Разве мы вместе? — придвигается ближе, и его теплое дыхание так рядом, что вызывает бунт бабочек в животе. — Нет, не вместе, если ты этого не хочешь, — чуть касаюсь его губ, ожидая ответную реакцию. — Вот и поговорили, — не успев переварить сказанное им, Люцифер притянул меня за затылок и с жадностью обрушился в самые губы; открывает рот языком и сплетается моментально с моим. Всё до пальчиков ног немеет, и демон хватается рукой за скулы, ещё сильнее притягивая, словно сожрать меня хочет без остатка. И он целует так грубо, но так ахуенно, как никто другой меня никогда не целовал в этой ебаной жизни. И утопать я готова в этом всем, что происходит, лишь бы не заканчивалось; лишь бы, сука, снова не исчезало. Чувствую себя в руках Люцифера собственностью, и только его, ничьей больше, — а мне это тоже нравится, все нравится в нем; быть его, быть с ним, быть в нем, жить в нем, есть с ним, спать с ним, смеяться с ним, плакать с ним, делиться всяким бредом с ним, гулять с ним, ссориться с ним, бить друг друга, целовать друг друга, трахаться только друг с другом, жить друг для друга. Всё, — с ним, всё, — друг для друга. Его крепкие татуированные руки скользят по шее, и будто по проделанной дорожке ими он оставляет свои поцелуи; кусает до покраснений, целует снова, рукой хватает за шею, сдавливает, а мне это до дрожи в коленях нравится, — они сводятся, и внизу живота чувствуется неистовый прилив дикого желания. Ладонью хватается за талию, сжимает ее снова до отметины, словно шрамов не хватает, чтобы доказать свою предназначенность для меня. Для моего тела. После перетаскивает на себя, усаживается на край кровати, руками блуждает под футболкой, — гладит спину, опускается ниже, потом обратно, хватается одной рукой за грудь, сдавливая сосок. Я в рот ему стону, а он не выпускает, — и все здесь потно, грязно, пошло и до безумия хорошо, и наши языки только и делают, что сплетаются без остановки. Словно они давно уже трахаются, пока мы медлим, хотя пиздец как этого не хотим. Этой чертовой медлительности не хотим. Коленями упираюсь о кровать, сама приподнимаюсь, никак не отрываясь от его пухлых, искусанных мною губ. Это томное дыхание только заставляет меня уже чуть ли не кончать на месте, а после вдобавок его руки сжимают ягодицы. До такой боли приятной, что у меня само как-то вырывается: — Я никогда такого не испытывала, — сквозь прерывистое дыхание проговариваю и руками сваливаю его на кровать. Пальцами вожу по кубикам пресса, выписываю словно свое имя на животе, а рука плывет дальше до резинки его боксеров, что вылезала из-под его шорт. Люцифер отрывается от губ, ловит мой взгляд буквально на секунду, а после тянется к щеке, целует и щекочет своей щетиной. Я, как кошка мурлычу ему на ухо, а пальцы немного пробираются под резинку, но быстрым движением руки демон остановил меня. — Непризнанная, тут только один актив, — скидывает меня с себя и нависает над моим телом, перехватывая ладонью мои запястья и вскидывая их над моей головой. Нежно проводит по всем шрамикам на запястье, руке и выше, а потом обратно. — Еще раз ты себя тронешь, — впивается в губы до тугой боли, после шепчет. — Я тебя выебу так, что ты вся разъедешься, — с согласием мычу, а он спускается к груди, обводит языком ореол, а после оттягивает зубами, выводя меня на очередной писк. Пытаюсь выбраться из хватки, на секунду удается и припадаю задом в бугор, который вот-вот и разорвет нахуй эти шорты, которые так сильно мешают Деннице. Он перехватывает обратно, языком проводит по нижней губе, по щеке, ведет ниже по шее, а рука его оттягивает кружевные трусики, пальцами ведет по гладкой коже, доводит до складок, — а там до пиздеца уже все мокрое и липкое, и пальцы его вязнут в этой смазке. Чуть надавливает на набухший клитор клитор, заставляя согнуться мои колени и зажать демона в произвольную клетку. — Тогда на уроке… — большим пальцем он массирует клитор, надавливает на него, заставляя меня теряться в своих мыслях. — Мне не хватило… Тебя-я, — Люцифер ввел указательный палец во внутрь. — Если бы я не… — вводит второй, быстрым темпом входит и выходит, костяшками ударяется о кожу. — Заткни-ись, — хрипит и припадает к губам, оттягивает нижнюю, посасывает, из-за чего она сильнее взбухает. В моменте сгибает пальцы внутри, и я вместе с ними. Руку кладет на позвоночник, телом давит, заставляя разогнуть спину. Чувствую нутро Люцифера; всю страсть, жадность, чувства бешеные, с огромной любовью и ненавистью трогает мое тело, и в душе скапливается все это, словно теперь это совместная губка для любви. Снова вырываю руки из замка, приподнимаю таз и снимаю с себя белье; после хватаюсь за его бедра, стягивая края шорт, а после и боксеров ниже, — но он не дает, и снова кладет на кровать, оценивающим взглядом бегая по моим худощавым ногам. Опять пальцами натягивает меня, а я с судорогой сдавливаю мышцы внутри себя. Мы ведем себя, словно находимся в борьбе; животные инстинкты играли нашим разумом и было сложно сосредоточиться на чем-то одном. Либо это такой сильный недостаток друг друга. Снова тянется ко мне, вытаскивает пальцы, - я моментально открываю свой рот и начинаю обсасывать их по всей длине, иногда бросая взгляд на демона, у которого по лицу стекает испарина и тело его все дрожит от желания оказаться внутри меня, как можно скорее. Снова блуждает по телу, целует живот, спускается ниже, — мокрой дорожкой проводит до лобка. Избавляется от низа и снова нависает, прижимаясь своим *ахуеть каким красивым телом* к моей груди. Торчащие соски так и заставляли его руки возвращаться к ним, а сам Люцифер уже четко смотрел в эти чертовски завораживающие зенки, которые щенячьим образом умоляли демона больше не медлить. Он чуть коснулся *ебать каким большим ебабельным членом* внутренней части бедра, из-за чего я непроизвольно сжалась. — Люцифер, я боюсь, — наперекор своей истоме, усевшейся глубоко внизу, произнесла. — У меня никогда не было секса на трезвую голову, и я толком ощущения не помню, — его взгляд стал суровее, и почему-то меня затрясло уже с неистовым страхом потерять демона сейчас. Вдруг все прекратится и опять ждать, пока снова судьба сведет нас без всяких причин. — Мы с бывшим, — если его бывшим можно назвать, тупая Вики. — всегда накуривались, а потом все как в тумане, и с другими двумя я была тоже под алкашкой, с последним даже вроде что-то снюх… — нежные губы коснулись моего рта, заставляя заткнуть свой поток бессмыслицы. — Если ты боишься, то я переживу, — с хрипотцой в голосе проговаривает тот, но я снова ловлю его *ебать, какие вкусные губы* и проникаю языком вглубь. Одобрительно киваю и ноготком веду узоры от его груди до самого венозного ствола. Дрожащей рукой хватаюсь за основание, нерасторопным движением веду вверх, а второй рукой кладу демона обратно на себя, как минимум пытаюсь, ведь руками он упирается в матрац. Сама притягиваюсь к нему; все еще держу пульсирующий член, раздвигая головкой розовые складки между ног. Без лишних слов, Люцифер плавно, медленными движениями начал заполнять меня изнутри, переодически останавливаясь, давая меня привыкнуть. С каждым сантиметром мои глаза расширялись так, словно из орбиты вылетали; брови хмурились и рот открывался с глухим стоном. Я краснею, потому что его взгляд не сводится и обжигает мои и без того пурпурные щеки. Не могу смотреть прямо в глаза, поэтому прикрываю свои и рукой трогаю место, где он входит. — Продолжа-ай, — демон молчит, но входит дальше, наблюдает за моими эмоциями, дает принять столь значительный размер, и даже больше, чем мне казалось. С непривычки сначала режет, растягивает до боли стенки, но с таким бешеным возбуждением привыкаешь значительно быстрее. Сама насаживаюсь до основания, обхватывая руками его плечи. Слезы от резкой боли вытекают из глаз, но все внутри горит, пульсирует, — привыкаю почти моментально и начинаю двигать бедрами, давая Деннице сигнал, что вот, возьми-меня-блять и вытрахай все из моей головы, чтобы нихуя в ней ничего не оставалось более. Только наши чувства. Не нужно ничего, не хочу чувствовать больше боли, и в рот я ебала всю свою жизнь, а без тебя тем более. Люцифер целует в губы, двигается вперед-назад, давит ладонями на бедра, — а я перестаю сдерживать свои стоны, абсолютно забивая на то, что нас услышат соседи. Пусть все, блять, в этом коридоре знают, что меня имеет сам, мать вашу, сын Сатаны. И что я его монашка, которая поддалась искушению и насаживаюсь на кол с дьявольской энергией. — Быстрее, — вырывается из меня и я царапаю ему спину с каждым резким толчком в меня. Ощущение, будто сердце вылетит вместе с остальными органами, а он все жестче трахает и трахает, и мой низ живот сводит до самых ахуенных чувств, от которых хочется летать. Люцифер поджимает крылья, давая цепляться ногтями за любой участок кожи, а сам с хлюпающим звуком вколачивается в меня, иногда издавая глухие, тихие, будоражащие стоны. Такие красивые, ласкающие уши, но он не глушил меня, — мои были лучше. — Жестче, прошу-у-у, — уже ною на всю комнату и откидываю голову. Люцифер хватает за талию и переворачивает на живот, после приподнимает за бедра и звонким шлепком ударяет по ягодице. Кусаю губу, а он входит снова, — так глубоко, плотно, длинно, что глотка от крика царапается. Наклоняется, хватает за шею и тянет к себе, — встаю на колени, и он целует меня плотоядно, раздирая меня внизу. Снова падаю, локтями упираюсь, а он кладет палец на клитор и массирует, его пальцы купаются в смазке; по его члену растекаюсь, как самая грязная шлюха, а он собирает волосы в хвост и тянет до боли, а мне пиздец как хорошо, — как никогда раньше, — и плевать я хотела на бывшего и всех одноразовых ебырей своей жизни. Никто, никогда, блять, не сравнится с ним, с моим мужиком с такими красивыми татуировками на накаченном теле; с моим мужиком, у которого член больше меня самой будто бы, и ни у кого такого красивого я никогда не видела; с моим мужиком, который берет и дерет меня здесь, без стыда и прочего прям на его кровати, и таких стонов, криков я никогда в своей жизни не издавала. Я молюсь на его члене его члену. Тысяча чертиков скачут в моей голове, а мне сложно сфокусировать свой взгляд хоть на чем-то, лишь одна пелена перед глазами. Не зная, что такое экстаз, — я, сука, бьюсь в нем и ахуеваю от происходящего со мной; с ним; с нами. — Какая ты пиздатая, — он склоняется ко мне, делая резкий толчок. Поворачивает голову за подбородок и шепчет на ухо, усиливая с каждым разом толчки, хотя казалось, — куда ещё сильнее? — И все мне в тебе нравится, абсолютно все… — давится воздухом, но продолжает, будто не собираясь кончать, а я уже на пике своего самого лучшего оргазма в жизни. Бьюсь под ним, стоя на коленях, и в глаза без стыда уже спокойно смотрю. — И твое тело, и все твои шрамы, и ты вся… — перебиваю его стоном, чувствую, как капли с его выточенного пресса капают мне на задницу. Грудью падаю на одеяло под нами, полностью выгибаясь, и вижу перед собой тысячу звезд, которые словно космический корабль сбивает ради меня, и этот ахуенный звездопад заставляет рябить всему перед глазами. Звонким стоном, без какого-либо стыда, я расплываюсь под ним и кончаю. Он же глухим стоном выходит из меня, выдерживая последнюю секунду, и спускает мне на спину. Затекшая спина медленно опускается на кровать, а Люцифер валится рядом, молча смотря в потолок. — Я тебя люблю, — вырывается из моих пересохших губ.