Ты — мой самый глубокий шрам

Radiohead — Nude

      Мне кажется, что я снова ловлю это паническое чувство дежавю. Приходится стоять в этой чертовой Цитадели; сминаться с ноги на ногу — из стороны в сторону, пока глазами меня проедают эти спесивые ублюдки. Серафим Кроули не был каким-то горделивым, но его можно было приравнять к моему списку недоброжелательных мудаков; вечные сравнения с матерью выводили меня быстрее, чем вы думаете, потому что терпеть я ее не могу. Советник Эрагон похож на ту самую пресную телочку из американской комедии — докучливый, эгоистичный и… Просто козел? Его предвзятое мнение ко всем сказывается на нем не лучшим образом, потому что даже коллеги перестают воспринимать Эрагона всерьез; ну сидит, и пускай, забавно, да? Способность советника предугадывать будущее — его счастливый билет в сладкую бесконечность. Безусловно, дар даже больше, чем просто отличный, но мудаков с престола свергают, в конце концов; и я начинаю понимать чувства Маля, когда снова сталкиваюсь лицом к лицу с ними, — ощущаю себя последней тварью, ошибкой природы и прочей гадостью этого мира. Ребекка все еще молчит, но теперь она словно напыщенный петух, — спина через чур прямая, грудь вздымается, взгляд сосредоточен на моем пожирании, — внутри и снаружи, чтоб ни кусочка не осталось от меня. Она пробегается по моему внешнему виду оценивающе, а я уже почти собрана на этот традиционный бал: Мими сделала мне кудри, из-за которых я словно со времен Гэтсби вышла; макияж, который далек от моего стиля, ну, а платье я так не нацепила; желания никакого не имеется переться в обитель лицемерия. Там тошно, грязно, низко. — Виктория, Вы опять поразили нас своей… Аффективностью, — лукавит дед, да не стесняется. Самодуры хреновы, сколько можно играть в этот цирк, и почему меня все еще не заламывают и не ведут на самую показушную казнь этого века — который ни черта для них не значит? — Вам стоило бы поучиться у своей матери спокойствию. Здравость равняется ценности. — Да неужели, Кроули, — лицо скривилось в насмешке, что, конечно, не ускользнуло от Серафима. — А я все думаю: в чем же моя проблема? — Хватит поясничать, — Ребекка пытается приглушить мой саркастичный настрой, что пытается пробить проход к выходу отсюда, — Понабралась дерьма от идиотов, хоть не позорься при мне. — О-ой, — протянула я бездушно, изводя ее до предела; вся чертова маска Ребекки безразличия спадает полностью, и она уже как сука бешенная с пеной у рта что-то шипит — пока я гляжу в свое отражение в глазах матери. — Как же так? Она снова встает — наконец-то хоть кто-то поднимает свой зад — и стремительно идет ко мне. Шпильки ее каблуков скребут пол, потому что даже самая идеальная версия Ребекки выдает казусы от человеческой Бекки-мать-его-Уокер. Женщина все еще на ногах, но словно подлетает ко мне и снова заставляет почувствовать жгучий удар от своей шершавой ладони. Попадает случайно и по носу, из-за чего лопаются сосуды и кровь моментально начинает течь. Снова, блять, распускает свои руки, но уже при всех, потому что видит себя во мне. Мать ненавидит меня, но я больше. Мы смотрим друг на друга — секунда-две-три — но позволить себе такую наглость не могу. — В чем причина? — вырывается из меня первой, пока я рукой останавливаю тоненький ручеек крови, вытекающий из ноздри. По итогу, просто размазываю кровяную жидкость, чуть ниже носа, тыльной стороной ладони, наплевав полностью на макияж, и уже становлюсь в позу отрицания. — Нет, да ты правда ненавидишь меня, причем ни за что, — уголки губ поднимаются, а Ребекка еще больше удивляется, когда ее образ пожирает полноценная, поглощающая меня мимика Денницы. Сторонится, ведь моя личность словно состоит из трех колотящих меня: Люцифера, Мальбонте и, конечно же, Ребекки. — Это я имею право хлестануть тебя разочек так, чтобы от тебя осталось одно никчемное кровавое пятно, — указательным пальцем начинает давить ей в грудь, а ярость буквально вырисовывается с кончика языка, проходит сквозь эту алую жидкость, липнет к лицу, заставляя развидеть во мне образ Маля. Жутко чувствовать с каждым днем примесь этих двух, четко выбирая только самое гадкое из их черт.       Такой нерасторопный, запуганный, — стоит, смотрит своими темными узкими зенками. В них один страх и образы покинутых его родителей; это был первый раз, когда Мальбонте увидел труп. Трупы. Два трупа. Бледные, бездыханные тела лежали буквально под ногами, — он рыдает и рыдает, сделать ничего не может. Сатана смотрит на мальчонка, а тот буквально сейчас взорвется, как атомная бомба, — Маль не знал, что такое поистине настоящая злость, и тело его дрожало, колени сгибались, припадая к матери, что со свернутой шеей лежит на земле — глаза ее открыты, а они тусклые и даже смерти в них не видно. Почти падает к ней, но от страха сдерживает равновесие, не удается коснуться хладного тела. Жуть плотной коркой покрывает мальчика, он быстро машет своими бордовыми крылышками — словно нервный тик, почти неотступная привычка, от которой он почти избавился — и этот бесконечный поток слез буквально заливается в рот и ниже. Больно, солено так паршиво, и он не знает — куда идти дальше? Что ждет его, когда глаза рискнут посмотреть на ненавистного дядю — ебанутого подонка — конченного психа, что собственными руками уничтожил всю любовь Мальбонте. Сатана буквально на месте — в своей голове — провозглашает себя правителем Ада, издает краткий смешок, а после протягивает руку племяннику. Смотрит испытывающе, ждет реакции от мальчонки, который сейчас задохнется от бессилия, но не выдерживает и поднимает его, закидывая на плечо. — Нет, отпусти меня, — Маль даже слов плохих не знает, подобрать не может и пищит так, будто пытается оглушить дьявола. — Я тебя ненавижу! Ты убил их! Ты убийца! Убийца! Убийца! Кричит, повторяет раз за разом, гореть начинает его кожа под одеянием, а Сатана это ладонью чувствует, — обжигает так, словно самосожжение сейчас происходит, — и Мальбонте вырывается из хватки, рычит уже далеко не по-детски — голос глушит, сводит с ума, все вокруг рядом слетает с места: вазы падают, стулья переворачиваются, каменная статуя буквально сейчас сдвинется с места и разнесет мужчину, превратит в мясной фарш с особым сортом гнили, — дорогой. Сатана теряется на пару секунд, но слуги успевают среагировать на шум, влетают в зал и прорезают насквозь грудину Маля — без цели на убийство. Стальной наконечник, вонзившийся меж ребер, торчит, а мальчик совсем кончается от наступившего болевого шока — так резало душу внутри, что меч оказался самым мягким подарком судьбы. И если нужно было избавиться от дитя, которое понесет за собой одну лишь месть, — Сатана сделает для этого все. Плевать на принципы — они мертвы; плевать на мораль — она фантомна; плевать на семью — ее не существует более. С этими мыслями он отправил приспешников буквально швырнуть пацана под ноги советников Цитадели. Они ждали этого дня, знали о существовании Маля, но на руках были лишь слухи, скользкие факты, которые Самаэль тщательно подчищал. Раздвоение личности — то, что досталось мальчику после, — в прямом и переносном смысле. — Твоя тесная связь с Мальбонте поражает, Вики, — Кроули хлопнул в ладоши, пытаясь предотвратить разгоревшийся конфликт между мной и матерью. — Мы хотели предложить тебе сотрудничество, чтобы предотвратить его попытки свергнуть власть, — дед чуть скривился, будто пытался наигранно выдать свое беспокойство. На деле Серафим ничуть не волновался, скорее — был в предвкушении событий. — Чего? — вырвалось из меня, а взгляд резко свелся с материнского лица. — Да мне-то какое дело до ваших потасовок? — Да посмотрите на нее! Она сама не своя, Кроули, — Ребекка делает шаг назад, но чувство незащищенности меня не покидает. — Ее давно поглотила эта сущность, я не узнаю свою дочь. Как бы не хотелось, но звонкий смех вырвался сам по себе, а я уже держалась за живот от нехватки воздуха. Смеюсь и смеюсь, заставляя напрячься всех присутствующих в зале. Мой указательный палец был точно намечен меж бровей Ребекки, и без особо стыда я не скрывала своей издевки. — Будто ты меня знала, — я уже совсем не могу сдержать свои порывы, только и делаю, что с каждой фразой приближаюсь к ней ближе. Желание оторвать ее трохею намного сильнее, ведь каждый писк, издавшийся ею — лишь безумие, сносящее мне крышу. Сама не замечаю, как Кроули уже стоит рядом со мной и выхватывает мои ладони. Держится за них, создает видимость поддержки, но что-то прячется в Серафиме не то, — я чувствую, но не вижу зацепки. — Ты очень поможешь нам, Вики. От тебя много не требуется — лишь проводить время с Мальбонте и передавать нам всю информацию, — этот дед улыбается своими желтыми зубами, а мне противно и тошно. Хочу сбежать, но выбора иного попросту нет. — Ну же, а в будущем мы подсобим тебе. Кроули, сузив глаза, начал манипулировать моим настроением, что я отчетливо ощущала. Сила Маля — словно моя броня, которая дает распознать воздействие на себя; а этот трухлявый пень только и пытается, что взять меня нечестным образом. Подкупает, манипулирует, а мне не остается выбора, — лишь дать согласие на это безумие. Уверена, что стоило давно рассказать об этом Люциферу, но надо ли его впутывать? С каждым днем эта история набирает новые обороты, и с каждым новым днем нам всем труднее переживать события. Они падают на голову с такой неожиданностью, что мозг давно должен был расплющиться. Страшно просыпаться, когда впереди гнетущая неизбежность, — ты уверен в этом на все сто, и бежать некуда от реальности.

***

      Юбилейная неделя школы все еще продолжает насиловать учеников, скакать на их нервишках, да не жалеть никого. Единственная, кто действительно этому рада — дочь Мамона. Упаси Шепфа, если Мими пропустит хоть один год сборов на этот чертов бал. Все у нее должно быть, как с иголочки; макияж такой, чтобы держался более суток, если она, вдруг, уснет где-то вне своей комнаты. Ее ноги никогда не уставали на шпильках, даже если после она шла тусоваться вусмерть, — все равно идеальная. Мими всю неделю заставляла меня принарядиться в ее платье, которое подруге просто не подошло по цвету: оно бежевое, шнуровка на груди раскрывала не только «душу», а разрезы вдоль юбки — оставлю без комментариев. Но терпеть вечное жужжание над ухом сложно, и я стала понимать Люцифера в этом плане. Я бешу его — меня бесит Мими. Это карма, сука. Долго разглядывая свое отражение в зеркале, я не могла найти в себе тот огонек, с которым родилась-росла-умерла-попала сюда. Он погас, исчез в неведении, найти невозможно; абонент больше недоступен, звоните — сколько хотите. Не возьмет, пошлет нахуй, но счастлив ты больше не будешь. Смотрю на руку, от которой живого места не осталось, — эти уродливые, несуразные совершенно шрамы, которые стягиваются так медленно. Все еще болит, краснеет, иногда прорывается и по новой льет. Слезы уже не накатывают, стало намного легче, но труднее выживать, снова вернув привычку в свою жизнь. Она опаснее, серьезнее, несколько инфантильна, но намного лучше. Беру свежие бинты, самостоятельно обматываю предплечье, хоть и держится не столь крепко, как хотелось. Стягивающая боль режет, что странно, но абсолютная пустота заставляет забивать. Мими знает, видит, молчит, — слов не подобрать ей, потому что понять не сможет. Точнее, принять факт любви к насилию в свою сторону не способна. Отыгрываться на других — воля демона, не отыгрываться вовсе — ангельский закон. Я — просто человечешка: жалкое, слабое подобие своего окружения. — Ви, давай помогу… — сочувствие не является сильной стороной дьявольской натуры девушки, но без слез смотреть не может. Странное чувство гложет изнутри, и я впервые вижу, как кому-то здесь не все равно на такой пустяк. — Нет, — бросаю кратко, а взгляд мечется по отражению зеркала. — Ты меня бесишь! — не проходит и секунды, как Мими уже стоит рядом и выругивается в мою сторону. — Бестолочь, эгоистка… Блять, — она выхватывает бинты, а я позволяю ей продолжить перематывать руку. — Как так можно, а вдруг ты… Одно неверное действие, — скалится, ее белки краснеют, а она и не думает простить меня. Не может произнести конец этой навязчивой мысли, которая заставляет ее ледяное сердце замереть окончательно, а потом трещать по швам под коркой льда. Боль становится сильнее, отчетливо ощутимой. Я все ещё смотрю бездушным взглядом на наши отражения в зеркале, а демоница уже завязывает узел из белоснежной марли — стягивает так сильно, что ткань сейчас прорежет мою кожу вновь; Мими так показывает свое недовольство, все никак не прекратит. В чем смысл этих детских манипуляций с ее стороны, если они только сильнее душат меня за содеянное? Хочется повторить, потому что стыд перемешивается с уже затихающей болью; напомнить себе о том, как бывает плохо снаружи, ведь внутри уже поглотил кромешный пиздец. Мысли о Люцифере тоже гасят все оставшееся в здравом разуме, ведь страх перед неизбежным заставляет сейчас же прекратить эту игру, — желание выбыть, проиграть ему и упасть в пропасть, где меня сожрет пиксельный крокодил. Ладно, это глупая, неуместная шутка. Гул проходит по комнате — ещё раз — и ещё раз — это все повторяется, а я замечаю тень: она сутулая, злая, тощая, но разобрать образ до конца не могу; слишком размыто. Этот темный силуэт скалится, да-да, это явно не к добру. Почему-то кажется, что тень пришла за мной, по мою душу, если она все ещё жива. Вдруг я тот самый пустой организм, который лишь сохраняет память прошлой жизни и убить меня будет слишком просто. Слишком безболезненная смерть, такая простая и давно ожидаемая. Эти мысли жрут меня донельзя; мозг буквально кипит и плавится, а я уже и не замечаю, как Ади стоит передо мной и машет руками, выводя меня из заточения разума. — Дорогуша, прием, — я впервые вижу демона, который так необычно и прекрасно выглядит в этом смокинге. Ворот рубашки украшала изумрудная бабочка, которая была в цвет его глаз. Наши взгляды сталкиваются на мгновение, но этого достаточно, чтобы прийти в себя и перестать обращать внимание на тень, которая… Уже пропала? Или это всего лишь галлюцинация и я схожу с ума? — Ади, отвали от Вики, а то я кое-как уговорила ее пойти с нами, — зашипела Мими, отдергивая рукав парня. — А где же твой ухажер? — не знаю, зачем Ади продолжает давить на меня, но вопросы о Люцифере явно заставляли мою кровь бурлить до самой высокой точки кипения. — Неужели мои предположения стали верны и он струсил? — Заткнись, — хриплый голос вырвался из меня снова; от постоянного молчания мой голос становился более сиплым, из-за чего я постоянно испытывала некую колющую боль в горле. — Заткнись и не неси херню, — пальцами схватившись за виски, я стала массировать их, чтобы меня снова не накрыла волна, состоящая из одних триггеров, галлюцинаций и постоянного доставучего гула в моей тупой башке. — Да, ведь ты превратила себя в фарш явно не по его вине, — сидит на кровати и клыками светит. Бесит этот чертов Ади. Прямо сейчас я готова задушить его, ведь эта гиперболизированная забота мне явно не сдалась. Вообще мне ничего не сдалось, и с каких пор я перестала ценить кого-либо вокруг себя.       Бальный зал был заполнен студентами школы ангелов и демонов почти наполовину, хотя до торжества ещё времени было достаточно. Всякие выскочки — по типу Лилу — желали занять места у столиков с самыми лучшими учениками, чтобы повысить свой никчемный статус. Он, кстати, никак не улучшался в глазах остальных, потому что отсосать во время вечеринки в укромном месте какому-либо демону с очумевшей харизмой — не дает ровным счетом ничего, кроме статуса шлюхи. У Лилу до сих пор ссадины виднеются под вырезом платья. Оно, кстати, такое уродское, прям как ее душа. Эти огни так слепят; виски сдавливает, глаза сощуриваются, мне кажется, я сейчас на стены полезу, лишь бы не не словить эпилептический припадок. Эта отвратительно-звонкая партия на скрипке сейчас разорвет мою последнюю нервную клетку, но я продолжаю проходить вглубь зала, держась за Сэми. Он идет рядом: такой галантный, статный, непохожий на себя, или это я уже не узнаю ни в ком из присутствующих когда-то близких мне… людей? Кто вы? Что вы из себя представляете? Да вы даже не живые, мать вашу. Нет, они все настоящие, просто я не способна принимать иную реальность — такую колкую, уродливую, тягостную. Поднимаю веки, вижу его — моя головная боль — Люцифер. Он тоже заметил, точнее, почувствовал мое присутствие, этот прожигающий до дыр взгляд. Что я хочу от него прямо сейчас, когда буквально пару дней назад послала к чертям собачьим из своей жизни, хотя вовсе не желала этого. Он даже не смотрит, будто ему все равно, лишь ресницы дергаются, когда его алые глаза чуть спускаются в районе моей руки. Его все ещё беспокоит это, страшно мучает вопрос о том, что же я сделала с ней. Очередной припадок с приятной ноткой селфхарма — подумал он — если бы я не ходила с этими бинтами более суток. Да вообще бы не ходила с ними, кожа регенерирует, словно мы ящерицы в этом мире — на этот хвост точно также будет похуй, ведь отрастет быстрее, чем испытаешь резь на участке раны. Боже, хватит, уходи или, нет, залижи мои кровавые, язвенные руки. Зацелуй мою израненную душу, либо просто исчезни. Не могу смотреть, думать, слышать его, чувствовать эту бурю в этой ледяной пещере. Нет, он не пещера; Люцифер — изящная скульптура, которая вот-вот и растает на глазах у всех. Сломается, расколется, ведь перед ним стоит его самый глубокий шрам — Вики, мать его, Уокер. Дура дурой, по-другому не назовешь. — Бери бокал, — шепчет мне на ухо парень, на котором белый смокинг выглядит как похоронный. Светлый праздник для меня — не упокоенной душеньки, которая явно затерялась между мирами и должна просто исчезнуть в Небытие. Хочу, словно почти потухшая звезда, упасть куда-то в пропасть… Такую темную и сырую, где мой труп сгниет среди обломков железной птицы, упавшей когда-то сюда же. — Пей, — Сэми тянет меня за локоть и призывает к действию, хочет, чтобы я наконец расслабилась. Но как это сделать, когда чувствую, как Люцифер буквально видит все мои действия, хоть и стоит боком ко мне. Его глазища больше не сверлят мою руку, но знаю, что его взгляд буквально везде. — Сделай чертов глоток! — гравированные края бокала буквально ударяются о мои зубы, из-за чего я с оскалом начинаю вливать в себя глифт. Сэми продолжает удерживать мою руку, поэтому все содержимое пьется буквально залпом. — Молодец, и не злись, — выдыхает он, отводя взгляд в сторону, а я все ещё испытываю злость от того, что мои зубы буквально чуть не раскрошились прямо на балу по его же вине. — Не надо злиться. Злостью горю не поможешь, а слезами — тем более. — Ты в психологи подался? Я вроде не… — Да, Вики, и глаз я… Мы больше не спустим с тебя, пока ты снова пытаешься выбрать путь одиночки, — буквально со всей накопленной желчью Сэми выплевывает последние слова, а после отходит на несколько шагов назад. — Стой здесь, никуда не уходи. Мне надо найти ребят. Этот контроль начинает душить, и я, как последняя дрянь, перестаю ценить последних, кто остался со мной рядом. Да куда уж там — остался… Я сама всех отшвырнула от себя; встала на ебаный путь воина, который бьется ни за что, ну, возможно, только за сохранность своего сердца. А есть ли в этом какой-то резон, если все вокруг только сдавливает мне горло; превращает здравость в водицу. Взгляд снова бегает в поисках Денницы, на котором уже виснет эта тупорылая овца Ости. Но почему же она заслуживает таких выражений, если сама давала мне сигнал к действию. Сама прогоняю от себя прочь, кого люблю. Моя тощая задница пытается найти очередную проблему, которая станет причиной снова переживать все самые угнетающие эмоции моей души. И я могла бы найти в себе силы перестать избегать любви, но, жаль, мои глаза моментально сфокусировались на матери, которая буквально, как последняя шавка прискакала вместе со всей администрацией школы. Подол ее платья собирает конфетти, которое разбросано по белому паркету; стук каблуков — сквозь громкую музыку — улавливается будто только мною, из раза в раз, потому что именно я слежу за этой белокожей ведьмой с тонкими — как прутья — ногами. Ребекка изящно садится за стол, который стоит в конце зала, закидывает ногу на ногу, своими проницательными зенками ищет кого-то — мощнейший взрыв, и мы снова бросаемся молниями в друг друга. И это продолжалось бы до бесконечности, но я почувствовала то самое чувство: оно грело где-то сзади, какой-то прохладой отдавало прям в спину, но было так приятно и, почему-то, тепло наоборот? — Я не танцую, — голову не поворачиваю, но взгляд косится прямо в сторону его протянутой ладони. Люцифер даже не скрывает свою нахальную улыбку, которая так и говорит за себя. — Потанцуй с Ости, — уже скалюсь, сверкаю маленькими клыками, лишь бы отстал. — Я танцевал с ней задолго до тебя, — демон становится буквально вплотную, упираясь пряжкой ремня в мои бедра. — Не одну вечность. Мне наскучило, решил сменить игрушку. Сукин. Чертов. Сын. — Ты своей палочкой другого котеночка поманить можешь, — чуть касаюсь пальцами его ладони, провожу указательным по линии «жизни» на ней, будто пытаюсь втолкнуть в нее себя. Эти дурацкие причуды с Земли… — Котеночка? — Люцифер буквально начинает хихикать, все больше забавляясь с фраз, которые я произношу в последнее время. Ему нравится моя невинная, детская злоба, которая исходит в его сторону. И сама того не понимая — как, но я уже кружусь с ним в произвольном танце, но музыка даже толком не для нас. Все эти выряженные куклы даже не танцуют, ведь толком ничего не успело начаться, но я уже чувствую эту туманность в голове от выпитого алкоголя, а ещё меня снова дурманит этот проклятый — такой любимый — запах табачной ванили. И я не знаю, сколько раз прошлась по ногам Денницы, но он даже не обращает внимание на это, ведь его взгляд бегает с моих губ на дрожащие вниз ресницы, а после на руку с бинтами, которые потихоньку съезжают. Он хочет снова задать вопрос и он обязательно это сделает, но губы его потрескавшиеся дергаются, будто где-то внутри осознает, что боится знать ответ. Демон ведь убьет, растерзает меня на мелкие куски за то, что я так бесцеремонно кромсаю себя на куски. И это не просто порезы, которые исчезнут за пару мгновений. Это — навсегда. Шрамом по сердцу демона, в первую очередь, и огромным грузом останется в его душе вина за то, что бросил в какой-то из дней в тотальном одиночестве. — Что с рукой? — Опять ты за свое, — комедийно закатываю глаза, пытаюсь отойти от темы, но не выходит. Я чувствую эмоцию страха вперемешку с разочарованием в… Себе? Почему Люцифер винит себя, но и понимаю моментально, что изрезалась именно после того, как выгнала. Позволила уйти, оставила крайним, значит виноватым. И он даже не знает, что под ней спрятано и что же испытает, когда узнает — это не исправить. И хочется закопать себя живьем, но одновременно унести Денницу за собой. Хочется впиться ему в губы, но одновременно ударить так сильно, чтобы вызвать в нем вихрь огня, что сожжет меня дотла. Убей меня. Убей меня. Убей меня, иначе я сама уйду. Это все сводит с ума и не опять, а снова. Как ебаная канитель, это не закончится никогда. Я чувствую давление, мне хочется убить каждого, кто здесь присутствует. И лоб сейчас треснет, очередная мигрень, — либо это алкоголь, либо Мальбонте снова играет моим состоянием.       Минута, две, и я уже не понимаю, как оказываюсь в коридоре. Я вижу тень, она знакома — эти чертовы два метра трудно не узнать. Он прибыл в школу, не побоялся, что заметят. Знает, что скроется, ведь сейчас отличное время, чтобы снова попытаться прогнуть меня под себя. Я знаю, чувствую его намерения, но Маль сильнее, — метис буквально управляет мною. — Что ты здесь забыл? — сквозь громкий шепот произношу, но не успеваю опомниться, как меня в очередной раз он хватает за руку и уводит за угол. Мальбонте немного взбешен, а возможно лишь запыхался, пока пробирался во внутрь. Никто не знает о его мыслях, и догадаться почти невозможно: чего же он задумал в этот раз? — Ты мне не дала ответа, — кратко произносит парень, а его шея не перестает вертеться в разные стороны, — проверяет каждый раз, нет ли никого по близости. — Ты мне не дал подумать. — Времени было достаточно, — чуть ли не сразу начинает рычать, потому что находится в пассивной ярости. Уже. Ещё ничего не успело произойти, но Мальбонте агрессивен, как никогда. — А времени послать тебя на хер у меня было недостаточно, поэтому… — не успев договорить, метис перехватил мою руку, а после моментальный рывком развернул в сторону стены. Я совсем не понимаю, что происходит, ведь в голове странная ересь и это явно происходит под его влиянием. — Ты, видимо, по-хорошему совсем не понимаешь, да, — его тонкие пальцы оставляют красные пятна на моей шее. Они сжимают ее так сильно, что, кажется, моя трахея сейчас буквально лопнет от напора. — Может, мне по-другому с тобой начать говорить? — пелена перекрывает мне взгляд, а разум совсем поплыл, и я не успеваю опомниться, как Маль что-то бормочет себе под нос, и я понимаю — речь идет о том самом вечере. Он что-то нашептывает мне о какой-то психотравме и единственный раз, когда до меня доходит слишком поздно — все действительно накрыло. Я чувствую, как эти же хладные пальцы с шеи начинают блуждать по моему телу с таким же жестким хватом, а он туловищем вдавливает меня в стену. Не могу никак реагировать, ведь спектр эмоций настолько притуплен, что осознание реальности немного отстает за событиями. Метис понимает это, поэтому все такими же ублюдскими методами пытается вскрыть моменты того дня, чтобы рана снова открылась и страх меня по-настоящему смог поглотить. И я вспоминаю, осознаю. Начинаю чувствовать и путать дни; то вижу себя — малолетнюю и беззащитную, то реальность, в которой Маль уже сует свои чертовы руки мне в трусы, а после сжимает ягодицу в своей ладони до ахуевшей боли. Мне действительно тошно, но как-то по-особенному. — Ты… Ты что… — начинаю ловить воздух ртом, пытаюсь осознать, что этот мудак, стоящий передо мной, пытается манипулировать мною и событиями, которые когда-то большим ножевым ранением отложились на теле; которые полоснули не только снаружи, но и внутри, буквально под коркой мозга, — меня и мою психику. Я вижу ебаного Майкла прямо перед собой, мне дурно; я сейчас на стену готова карабкаться, но нет. Стоп. Это снова Мальбонте. Мне не так страшно, но чувствую такую панику внутри себя, что хочется завизжать. Но я не могу, почему-то не могу, хотя это нормально — звать на помощь. Инстинкт самосохранения совсем вышел из строя, кажется, я готова ко всему. — Ты совсем ахуел? — взор снова становится четким, а метис перестает троится в моих зрачках. Понимаю, что он не пытается перейти ту самую грань; Мальбонте лишь запугивает, думает, что это сработает, но надо как-то сбежать. Надо придумать план, пока он не вывел меня на разговор с пристрастием, где я буду жалобно умолять его не насиловать меня, а взамен я соглашусь на его план. План. План? Точно! Ему нужно лишь согласие, и я как чертова продажная сука буду служить своей мамаше в Цитадели. Надо срочно что-то предпринять. — Пожалуйста, не трогай меня, я сделаю все, что ты захочешь, — с опаской, абсолютно неуверенно выкрикнула я, но даже этого ему было достаточно. Буквально читаю, что на его лбу написано:

«Я не собирался тебя насиловать. Лишь посчитал тебя глупой овечкой»,

но сам оказался в ловушке.

***

      Не знаю, какой по счету это бокал высокоградусного, выносящего все живое из себя, глифта вливается мне в пустой желудок, но знаю одно — меня только что изнасиловали морально. Мне вскрыли старую рану, попытавшись оставить рядом точно такую же. Такая никчемная, ужасная манипуляция — осадок такой сильный, что хочется снова разрыдаться на месте, но я лишь ищу свою мать, чтобы высказать ей все дерьмо в очередной раз. Вижу, как она задорно что-то рассказывает какому-то патлатому мужику, — она очень активно жестикулирует, иногда даже проявляет тактильность в его сторону. И я сейчас готова волосы ей все выдернуть за то, что заставляет впутываться в какую-то заварушку Мальбонте, и чхать она хотела на то — как сильно его действия травмируют меня. Железный человек с железным сердцем создал себе железного дровосека. Я — дровосек, меня даже подобием на что-то людское сложно назвать. Слишком самокритично? Ну что вы, бросьте, я пьяна. — Я согласилась на сделку с ним, — двумя кулаками ударяю по столу, — за которым сидит вся элита школы ангелов и демонов, — а после ими же упираюсь о него, наклоняя как-то по-детски свой корпус вперед. Уокер-старшая смотрит пару секунд на меня, а следом, как ни в чем не бывало, снова разворачивается в сторону демона и продолжает увлекательный рассказ о том, как она в очередной раз наебала какого-то людишку на Земле. Фу. Стыд. — Ты меня услышала? Я. Договорилась. С. Мальбонте. — отчеканиваю я, перехватывая ее руку. Наконец-то она обратила на меня внимание. Ребекка подняла свой взгляд снова, а после точно так же равнодушно произнесла: — Я услышала тебя с первого раза, Виктория. Бум, поздравляю с очередным взрывом. Вас только что снова обесценили; на секунду заставили задуматься о своей важности и, что, возможно, вас даже бы смогли полюбить ровно на несколько минут. Это очередное вранье. Самообман, да и только. Глаза становятся мокрыми, сосуды лопаются от перенапряжения. Хочется впиться в ее худощавое, диетическое лицо, а после выцарапать эти зелено-голубые глазища ногтями. Произошел очередной момент, когда дочь захотела услышать хотя бы разок от родителя, что ее любят за стремление быть лучшей. За стремление не подвести. За стремление быть ближе. Пошло все в пизду. Я не хочу больше стараться быть правильной, любимой, нужной. Зачем моя забота об окружающих, когда мои чувства давно все растоптали? Ощущение, словно я здесь для того, чтобы лишь давать повод насмехаться над собственной беспомощностью. Настолько ничтожна букашка, которую пихают в какую-то игру на выживание, — а все потому, что потеря будет невелика.