Ты — мой самый глубокий шрам

The Neighbourhood — Leaving Tonight

      И если правда было кому-то интересно узнать о том, что я чувствую на самом деле, — окружающие не приносили бы мне столько разочарования в и без того очумевшую жизнь. Удобно ли мне винить всех вокруг себя за свои страдания? Безусловно, да. Как сказал Сэми — не суди, и несудимым будешь. Но как прекратить искать все самое плохое в людях, если на пути попадаются одни лишь подонки без капли уважения к кому-либо? И это не тот случай, когда тебе во всех лишь видится одно дерьмо; люди — объедки, не более. Нет, мне правда до такой степени больно принимать себя в объятиях лицемеров, — и, возможно, я сама повесила это клеймо неоправданное, — хочется вырвать свое сердце на крае обрыва, и тогда тело полетит в невесомость, где мне будет на всех все равно. Так легче. Так нужнее. Я снова путаюсь под ногами этих существ, пытаюсь пробраться хоть куда — лишь бы не наткнуться на Мальбонте, которому я зачем-то дала обещание. Мой язык без костей — мучительное наказание для меня же самой; а мое пристрастие находить очередную проблему, специально лопатой выгребая себе яму в пропасть — остаток кармической боли. Мое проклятье — я сама. И каждый раз я ищу те самые красные глаза, в которых скоплено столько злости ко мне, — я верю, Люцифер когда-нибудь убьет меня. И я все равно не прекращаю поиски, ведь мне это нужно. Мне нужен он и его убийственное желание оторвать мне голову за все содеянное на Небесах. Пока я с Денницей, все вокруг рушится, но он же не заставляет разломиться миру до конца. Лишь моя душа терзается до кровавых язв; бьется в конвульсиях как при героиновой ломке. Что же со мной не так? Телом проталкиваясь через толпу, средь этих ужасных блестящих нарядов, я все-таки нахожу демона. Руками обвиваю его со спины, щекой прилегаю к ткани, а пальцы сжимают края пиджака. Мне так страшно от воспоминаний, — которые мне внедрил метис в голову, — что смерть Майкла не дает мне успокоения. Снова и снова меня будто специально возвращают в тот день, когда я стала бояться людей и подобных им существ. А Ребекка… Мать года. Ни слова более. Ее присутствие только выбивает весь здравый разум из моей головы. Я чувствую, словно тухлая жидкость наполнила мой мозг, и он медленно варится в ней; сейчас ещё немного, и голова станет мягкой, ватной, а я совсем забуду себя. — Люци, — чуть всхлипывая произношу, — Люци, пожалуйста, пошли отсюда. Демон чуть склонил голову набок, скашивая взгляд на меня — почти рыдающую и такую бесхребетную. Я чувствую, как он напрягается, и вместе с его чувствами у меня болит тело. Люцифер переживает; не понимает, что происходит, ведь буквально полчаса назад я не была столь напугана и обеспокоена. После молча кивает, оборачивается ко мне и сплетает наши пальцы. Сжимает мою ладонь в своей, давая мне капельку надежды на воскрешение моего состояния. Снова глядит своими зенками, пробивая пулей дыру меж моих глаз, — видит, что радужка почти стала настолько тусклой, будто я уже и не выживу. Так было бы в настоящем мире, а здесь мне всего лишь дерьмово. — Люцифер, я прошу… Н-нет! — его чуть передергивает от невнятности моей речи, а я продолжаю вертеть головой по сторонам. Кажется, что эта паранойя прям тут меня прикончит. — Я умоляю тебя, пожалуйста, уведи меня отсюда… Я… — а я ведь вовсе не ожидаю уже никакого понимания, ведь вступила в игру. Эта игра и является Люцифером. Все его дотошное поведение, вечные игры в горячо и холодно привились мне, поэтому — он не обязан сейчас входить в мое положение и в целом прощать за то, что просто ледяной водой его окатываю с головы до ног всю эту неделю. — Виктория, — Денница хватает меня за запястье и слегка притягивает к себе. Чуть скашивает взгляд на остальных, прежде чем задать вопрос. — Что происходит? Глаза уже вовсе не серые, они почти белые — страх пробрался на ту глубину, что не достать его более. Корни пустили яд в землю; мне вовсе не до объяснений. А Люцифер требует, ждёт, он не выпустит меня из своей хватки, но и без него мне нет смысла уходить. В ушах настолько заносчивый звон, и он становится куда противнее от треска стекла вокруг себя. Это всего лишь бокалы с глифтом и, более того, ни один из них не разбился. Но я слышу этот скрежет так отчетливо, что появляется осознание — это панический страх, который мне вбился — будто молотком — в голову, и все благодаря Мальбонте. И этот резкий звук торжественных фанфар сейчас не выбил сердце из моей грудины, и я не заметила, как продырявила острыми ногтями пиджак демона. — Блять! — истерично вылетает из меня, и мое тело уже полностью прижато к Люциферу. — Я не знаю, мне очень и очень… Страшно. В целом, вывозить это мероприятие было чем-то невозможным: начиная от выходок метиса, заканчивая залитым глифтом после овцы Ребекки, и ее тотального игнорирования. И все попытки избежать сие событие — были тщетны, точно так же, как и не напороться на очередную тупиковую ситуацию. Меня буквально начинает пожирать изнутри мое же нутро, которое каждый раз противится и не хочет поступать такими образами, которые по итогу выбираю я. Абсолютного избежания проблемы нет — в моей жизни, видимо, так не работает, потому что каждое действие имеет колоссальный исход, несущий одно страдание не только на меня саму, но и на остальных. — Что с рукой? — отчеканил демон, и никуда он не сдвинется, пока не узнает точную причину. То, за что убить собственноручно сможет. — Хватит, Люци, — молю его, но так тихо, ведь силы все иссякли. — Что с твоей рукой, Вики, — он сжимает мое предплечье так сильно, что раны снова начинают рваться под бинтами. — Что ты, дура, сделала с рукой? — там, где пальцы его вдавливались в мою кожу, начал прорезаться новый порез. По Деннице было видно, что он уже неспособен держать всю эту агрессию, — она буквально жгла его сердце, заставляя несколько дней проживать свой персональный ад, — поэтому никак не мог контролировать себя. Чувствую, как голова снова начинает раскалываться, а мой защитный барьер вот-вот и рухнет. — Не надо лезть в мои воспоминания! — мы уже кричим друг на друга, и спасает лишь громкая музыка, которая не дает другим услышать нас. — Сколько раз я должна это повторять! — вырываюсь из хватки Денницы и с силой толкаю его в грудную клетку. — Отвали от меня, ты мне больно делаешь… — кое-как сдерживаюсь, чтобы не зарыдать прямо посреди зала — сдерживает лишь кучка выряженных демонов, которые стоят неподалеку и уже явно наблюдают за нашей очередной драмой. Хватаюсь за бинт, под которым снова все сочится, и новый шрам от Люцифера начинает предательски ныть. Сама виновата, думаю я, хотя злость в его сторону куда сильнее, чем кажется.       Мое тело буквально дергает — эта смесь нервов с алкоголем буквально во мне вызывает хаотичные импульсы, и я все равно чувствую у себя мишень во лбу. Люцифер прожигает ее своими алыми зенками так, будто сейчас он доведет мой мозг до самого высокого градуса кипения и голова просто разорвется. И я уже жалею снова, что пошла его искать; решила найти помощь в нем — в том, кто ближе, но и будто дальше всех от меня. Возможно, мой разум сейчас действительно тонет в разъедающей его жидкости, которая явно противопоказана мне. Но это ничто в сравнении с тем, как я вижу, что на сцену выходит этот придурковатый дед и вместе с ним — моя мать. Ребекка натянула эту криводушную улыбку на свое лицо, а все здесь будто слепые; не видят, как буквально их кормят этим фальшем, обещаниями о хорошей жизни и в целом — это подающее большие надежды будущее явно должно быть дано не этой женщиной. — Дамы и господа! Ангелы и демоны, а также непризнанные! — хриплый, старческий бас раздался эхом на весь зал, а все присутствующие будто под гипнозом замолчали разом. Такой авторитет вызывают Серафимы у всего небесного общества, кроме, конечно, Люцифера, который все еще глаз не спускает с меня, то с моей руки. — Благодарим всех, кто явился сегодня на это важное для всех нас мероприятие, — Кроули немного покосился в сторону коллеги, чтобы та продолжила речь. — Наша школа существует уже несколько веков и, по сей день, стены ее только укрепляются, а мы — становимся лишь сильнее и мудрее, — взгляд Ребекки был направлен куда-то в пустоту, будто для нее все находящиеся в зале — пыль, ничтожества, и, к сожалению, это было видно только мне. — И на очередной юбилей в честь пятисотлетия, мы снова хотим провозгласить короля и королеву школы, — улыбка матери растягивается во все лицо, но глаза ее — словно изумруд — остаются такими же пустыми.       Боковым зрением вижу, как низкорослая дьяволица буквально мчится ко мне, и шпильки ей вовсе не помеха. Без лишних слов понимаю, что Мими хочет от меня, поэтому просто хватают ее за руку, заставляя немного притормозить с ее бесконечным потоком мыслей и просто стоять смирно рядом. Дьяволица действительно была изящна, а ее активность явно должна быть оценена по заслугам. Вспомнить только, как она помогала подготавливать зал к торжеству, — которое для нее действительно имеет свою ценность, ведь именно ее отец давным-давно предложил данную традицию, — откладывая свой отдых и здоровый сон на потом. Мамон когда-то и сделал предложение руки и сердца прямо здесь — в этом зале, и именно это место притягивает некой семейностью саму Мими. Рядом уже собрались и остальные, дьяволица скачет на месте, иногда виснет на шее у Ади от радости, ведь точно знает, что назовут ее имя. И она действительно оказывается права, ведь Мими никогда не допускает ошибки в своей голове, а особенно те, что связаны с ее самооценкой. Ей было достаточно быть дочерью одного из главностоящих демонов, чтобы быть в себе уверенной на все сто процентов. Она, качая бедрами в своем облегающем платье, движется прямо в сторону сцены, после того, как Серафим Ребекка назвала ее имя. И я искренне рада за подругу до той поры, пока мать не называет и мое имя. — Я же непризнанная, — буквально прошипела себе под нос, прежде чем столкнуться взглядами с Ребеккой. — Зачем это все? В глубине души я, может быть, и была рада, но понимаю — они пытаются меня подкупить лишь из-за моего согласия раскрывать им всю информацию про Мальбонте. И в целом, я ненавижу все эти мероприятия, ведь даже в жизни я всегда избегала такие церемонии, которые частенько проводились в старшей школе. Смотрю на Денницу, который все так же стоит неподалеку и задаю немой вопрос: Твоих рук дело? Но он все такой же злой и, более того, вовсе не таинственный, как было раньше. Значит и незачем ему меня подкупать, когда я чувствую ярость, бурлящую в его крови. Приходится сделать шаг вперед, но я все еще ловлю эту красную нить между нами, и она ведет меня ровно до места рядом с матерью. И вот мы снова рядом, снова вместе — это сущий кошмар для меня, ведь эта тонкая перегородка из стекла уже давно треснула, осталось только толкнуть ее в любом направлении, чтобы все окончательно рухнуло. Все видят меня в ней, а я не хочу, отвергаю. Мне больно от мысли, что сейчас все уже точно знают: я — дочь Ребекки Уокер, блядской натуры, которая потрепала нервишки абсолютно каждому стоящему в этом зале. Будь на то моя воля, я бы давно спустила с себя всю кровь, даже если она последняя, и просто перерезала ей глотку. Она бы стояла на коленях, — прямо на этом идеально глянцевом паркете, — держась за горло. А кровь не останавливалась, и я бы наслаждалась, несмотря и на свою скорую смерть. Такая не присущая мне ненависть избавила бы меня от мук, и я понимаю, что она зарождена явно не мною. Это все она. Ребекка — причина моих проблем. А может, это всего лишь Мальбонте всаживает в меня иглы, как в свою личную куклу, порождая во мне жестокость. — Ты зачем это все устраиваешь? — язвительная усмешка вылетела из меня, но я продолжаю не сводить взгляд со зрителей. Ребекка хлопает в ладоши, нахально кривит улыбку, а после аккуратно пододвигает меня к себе. — Прекращай свои разборки, Виктория, тем более перед всеми, — Серафим чуть склонила голову, но даже здесь она занимается притворством и всего лишь для всех — поправляет свою золотистую челку. — Ты должна мне спасибо сказать, что я тебя перед всей школой сейчас представила. Если бы не я и мой статус — ты бы быстро скрутилась. Слабым здесь не место. Чувство, будто мне колени выбили. Прямо сейчас, перед всеми. Я готова кожу сорвать с себя, лишь бы не существовать в этом ебаном мире, состоящем лишь из черствых существ, без единого чувства жалости к кому-либо. Полнейшее отрицание своего родства с Уокер пришло незаметно и неожиданно, как и ее фраза, заставившая меня замолчать; это действительно сработало, Ребекка смогла заткнуть мне рот и заставить чувствовать себя еще большим ничтожеством. Не замечаю, как на сцену выходят и мужчины — ангелы, демоны, и Люцифер — который уже давно для меня не имеет никакой оболочки, кроме как оголенное мясо. Его лицо — броня, мне страшно смотреть на него, ведь даже не сам вид Денницы вызывает столь бурные эмоции, а его душа. Сложно чувствовать его сильные переживания, которые вызывают в нем тонну ядовитости — и вот-вот, и он выплеснет эту кислоту в меня. Она разъест мою плоть, оставит лишь сердце биться на полу, и оно будет все в том же бешеном ритме. Остановится только от инфаркта, но мы даже не на Земле. Это будет бесконечное мучение. Тут же, сквозь звон в ушах, я слышу удивление Мими. И после, эти ужасно-блестящие-никому-ненужные-короны-не-для-слабаков передаются Деннице и Ости. И кто провозгласил Ости королевой бала — думать не надо, это лишь очередная насмешка со стороны Серафимов, а еще и матери надо мной. — Да как же так… — Мими свела брови к переносице, а ее глаза моментально залились кровавым цветом. — Но она же ничего не сделала такого, что за… — Мими, — наши пальцы сплелись воедино, а я попыталась увести подругу со сцены, чтобы та, в первую очередь, не стала причиной обсуждения на ближайшие несколько лет до очередного бала. — Мими, не надо тратить на этот цирк свои нервы. Пошли, Мими! — сталкиваю ее со ступеньки и толкаю к Сэми, который точно в таком же удивлении наблюдает за всем происходящим. Дьяволица выставила руки вперед, ее пальцы скривились в состоянии, будто сейчас она исцарапает лицо и мне, и парням. Ее трясет, она в ярости, понимает, что не заслужила того, что с ней только что произошло. Любая школьная активность — ее заслуга, и ничья другая. Чувство вины перед отцом только нарастает, и Мими вот-вот и заплачет. Даст себе слабину, но такую горестную, что больше никогда не приложит усилия, — доказать отцу свою значимость здесь не сможет более. — Ми, пожалуйста, не расстраивайся, ты же сама понимаешь — это бред, — чуть касаюсь ее плеча, но девушка смахивает ее одним лишь движением. — Заткнись, Вики, просто заткнись! — сразу переходит на стервозный крик, а я так и не понимаю причины. — Не нужны мне эти пустые слова поддержки, — она берет бокал с подноса у официанта, а после делает краткий глоток. — Если бы не твои вечные конфликты с матерью, она бы не провозгласила Ости королевой блядского бала. Вы — две истерички: долбаные, тупые истерички! — Мими… — Поэтому людям и нельзя здесь находиться, вы никогда головой не думаете. И если люди отталкиваются от своих чувств намного чаще, то существа в данном месте редко задумываются о том, как сильно могут ранить даже ближнего своего. Может, на то и Шепфа создал родственные души, ведь понял свою ошибку — ангелы и демоны не отличаются от роботов по эмоциям, в целом. А точнее, в них есть базовая злость и доброта, которая никак не контролируется теми самыми чувствами. И мне плевать уже должно быть на то, что сказала мне дочь Мамона — мое существование, в целом, несет какое-то фатальное разрушение на всех окружающих. Вики Уокер — никогда, блять, не подпускай к себе близко. Ты разрушишь их таким образом, что никогда и не слепишь обратно. Так сильно не хватает воздуха в груди, будто я снова ловлю это паническое чувство — оно сейчас меня сожрет от и до, мне надо просто спрятаться. Убежать — именно то, что я должна была сделать еще в самом начале. Я иду напролом сквозь толпу, вижу этот злосчастный торт, а из него торчит огромный нож, — он стальной, заточен для идеального разреза, — ведь такой торт будет вкуснее, это факт. Настолько сильно трясет, что без лишних раздумий я хватаю его и просто удаляюсь из зала.

***

      Это ужасное чувство, когда против тебя настроен весь мир, а ты никаких усилий не прилагаешь для этого. Вокруг аура разрушения — она настолько поглощающая, как в некую воронку всасываются все, кто прикасается. Вроде смотрят на тебя, ты их притягиваешь некой легкостью, а в душе — тьма, и она настолько сносящая, что люди слепнут от своих слез. Страдания рядом с тобой заставляют их испытывать сильнейшую боль, и именно поэтому — ты никому не нужен. Бегу по коридору с этими мыслями, и меня сейчас сожрет мой же разум от страха, который уже затуманил меня полностью. Люцифер все еще там — его точно не будет в комнате, а к себе я явно не приду. Мне некуда идти, и поэтому, я ловким движением снимаю шпильку с волос, а после достаточно быстро вскрываю замок в логово Денницы. Там все так же холодно, но свежо, ведь окна всегда открыты. Врываюсь в ванную, будто за мной действительно идет погоня и просто закрываюсь. Тишина. В голове начинает свистеть, это сводит с ума. Каждый шорох заставляет меня дергаться, потому что еще немного и я, скорее, сойду с ума, чем просто переживу этот кошмар. Эти отголоски витают где-то чуть выше головы, они твердят о том, что я — ничтожество. Не дают мне угомониться, почувствовать покой хотя бы на один день. Но я точно знаю, как их заглушить, напугать, заставить уйти прочь хотя бы на ночь. Знаю, что более я не вижу выхода и знаю точно, что именно так мне точно станет хорошо. Я приподнимаю подол платья, атласная подвязка крепко держит резинкой тот самый идеально чистый нож: он буквально сверкает, ведь не был использован еще никем и ничем. Руки трясутся так, будто мне это впервые приходится ощущать, но нет. Заточенный наконечник впивается в мою тонкую кожу — она буквально почти прозрачная, виднеются сосуды, а бледность отзеркаливает блеск стали. Думаю о том, что эта боль снова решит мои проблемы, снова заглушит этот бред, а я буду счастлива. Не могу думать о ком-то, да и кого-то уже нет. Отца нет. Билли нет. Он мертв. Он исчез. Единственный, кому не все равно. Мне хочется к нему, но у меня нет причины быть рядом с ним. Раз, два, три. Я веду эти глубокие полосы вдоль ляжки, кричу истошно, а иногда заглушаю свой писк, — кусаю губу так, что и там кровь течет ручейком. Все еще трясет, и мне приходится снять платье, остаться в одном белье, зато не запачкается. Не заставлю Мими еще больше злиться, ведь отстирывать не придется. Режься больше, Мальвина, ведь тот, кто тебе нужен — повесился. И тот, кого ты убиваешь своей любовью сейчас не с тобой, хоть ты в его комнате. И он опечален настолько сильно, что разъедает каждый раз твое нутро, а ты этого не хочешь признавать. И телу тоже больно, и контрольный порез не становится финальным. Все больше злюсь на себя за все содеянное, хотя толком не понимаю — что же я такого натворила, что пришла к этому всему? Смотрю внимательно на шрам, который остался сегодня от Люцифера. Люци, Люци, Люци, — моя головная боль, он меня уничтожает своей нелюбовью. Это не может быть правдой, это обычная привязка душ, не более. Рычу с огромной дозой отчаянья, не могу решиться на что-то большее, а еще не могу остановиться. Снова пронзаю свою кожу прямо в шрам, пытаюсь протолкнуть кончик как можно глубже, еще немного и буду чувствовать кость. Мне все равно, я буквально железная и как бы я не хотела — пока я не пожелаю смерти, я не умру, не получится, я не смогу. Веду грубую линию ножом, кожа рвется туго, криво, а я уже кричу, но останавливаться не собираюсь. Эта кровь буквально не успевает свернуться, как уже новая льется по тем же местам. Создается алое озеро на полу, нет, это море — кровь, как река, и под конец она создает то самое устье. Именно оно должно выпустить мою боль в свободное плаванье без моей слежки и помощи. Понимаю, что недостаточно, поэтому перехожу к животу, мне хочется прорезать себя, добраться до чего-то живого — избавиться от этого, может так хоть память отшибет. Оно и не важно, зато перестану быть вечным страдальцем, заложником страшных последствий от сил Мальбонте. Он выбрал не ту, я слишком слаба, мама была права; ох Ребекка, мама, мамочка, ну за что ты так со мной. Ведь я не такая больше ничтожная в твоих глазах, верно? Смотри, на что я способна. Мама, прости.       Слышу хлопок двери, быстрые шаги, а внутри все сворачивается, — чувствую его, — это Люцифер. И он чувствует сейчас мою разбитую в очередной раз душу, поэтому начинает гонять все эмоции, словно ралли. — Вики, я знаю, что ты здесь, — на выдохе произносит демон, после молчит пару секунд. — Вики, выходи. Смелости взломать мою комнату у тебя хватило, поэтому выходи.

Блять.

Пытаюсь проморгаться, потихоньку прихожу в себя, а тревога отступает. Смотрю по сторонам, а я сижу в луже собственной крови, и шрамы снова не затягиваются. Понимаю, что натворила, но паники нет абсолютно никакой. Чуть встаю, не обращаю внимание на боль, пока не пришлось поднять руку с пола. — Черт, — шипение было настолько слышимо для Денницы, и он сразу же стал стучаться в дверь ванной комнаты. Кожа на руке буквально расходится, и с такой травмой на Земле — я, скорее всего, уже давно умерла от потери крови. Голова кружится так сильно, будто я снова и снова проживаю все стадии смерти, но сердце просто не может остановиться. — Что за… — продолжаю бубнить, но дверь открывать не собираюсь. Тру глаза, а после фокусируюсь на всей картине. — Шепфа, блять. — Вики, открой дверь, — парень буквально чувствует, что что-то произошло и вот-вот он меня точно перерубит. И самое страшное — деваться некуда, я поймана. — Блять, дверь открой, — дергает ручку так сильно, и, кажется, дверь сейчас слетит с петель. — Подожди минуту, — хриплю так сильно, будто я не живая. Нет, нет, надо что-то делать. Пытаюсь держать ручку двери, все еще осматривая залитый кровью пол. Начинает тошнить от увиденного, сворачивает живот так, что сил держаться больше нет. Скулю от произошедшего, слезы текут сами по себе, — поджимаю губы так, чтобы не издавать ни единого лишнего звука, но Люцифер уже давно все понял. Слышу, как замок в двери выламывается, и я уже не понимаю, как облокотилась о раковину. Руками закрываю свое тело, и глаза не поднимаю на демона.

Мне пиздец.

Люцифер стоит на пороге, его глаза вытаращены так, будто он в целом не ожидал увидеть именно такую картину перед собой. Молча хватает меня за руку, и выводит в комнату. Кричу снова, потому что тянет за руку, от которой ничего не осталось. Снова смотрит на меня, а после на руку, следом на живот, ноги, — его трясет. Люцифер сейчас мне голову снесет, я боюсь его, в его душе сейчас творится просто прорезающая боль на нас двоих. Он замечает и старые раны, которые сегодня все еще давали о себе знать. — Пиздец, — ноздри расширяются, он весь краснеет от злости или… боли? Я сделала и ему больно. Сыну Сатаны дурно из-за меня, его тело трясется в такт с моим; сердце бьется так же быстро, как и мое; душу сворачивает, она превращается в камень, как и моя. — Ты… — демон замахивается, но явно не в мою сторону. Обратно идет в ванную, смотрит на весь пиздец, возвращается. — Ты, блять… Пытается сдержать себя, чтобы снова не разрезать меня. Хватает мою руку, которая расходится как ширинка, у которой отвалился бегунок и она больше не застегивается. Мой серый, тусклый взгляд снова непроизвольно падает на разрез, и в этот раз меня все-таки тошнит на темно-коричневый паркет. Блюю этой желчью где-то рядом с ногами Люцифера, а после сажусь на кровать. — Я не хотела, — всхлипываю я.

Тебе конец.

Деннице понадобилась ровно секунда, чтобы издать отчаянный рык, а после начать сметать все на своем пути. Он кулаком пробивает эту бетонную стену, его костяшки синеют моментально, но он не останавливается и так же пробивает комод, шкаф, тумбу. Сносит к чертям собачьим кресло, и хватается за стол. Смотрит на него, а дальше бьет кулаком по гладкой поверхности. Раз. Два. Три. Удар за ударом, и он молчит. Ни единого возгласа, лишь я, которая дергается от каждого стука. — Эгоистка, блять, ты эгоистка, Вики, — смеется, а после хватается за голову. Прядь его волос падает на взмокший лоб, и демон уже смеется. — Ты меня так с ума сведешь, я тебе правду говорю, — трясущимися руками Люцифер достает помятую сигарету из карманов брюк. — Я даже не понимаю, какую реакцию ты ожидала от меня, — садится на подоконник, чтобы прикурить, но усидеть на одном месте не может. — Каждый раз я тебе твержу: говори мне все, я не чужой для тебя. Не чужой, блять. Но нет, чертова Вики лучше знает, как ей быть. Срать она хотела на чувства окружающих. Уокер у нас сделает все по-своему, не так ли? — делает тягу, выдыхает. Смотрит, как я сжимаю свою руку, пытаясь хоть как-то остановить поток этой горячей, как сталь, крови. — Думаешь, что можно делать с собой все, что угодно лишь из-за одной ебучей книги? Разговаривать тебя не учили? — садится передо мной, зажимает сигарету меж губ, смотрит так пристально, будто сама смерть пришла за мной и дышит уже буквально в лицо. — Я тебя спрашиваю, разговаривать ты, блять, не умеешь, да? Я хоть и мудак, что ушел из-за нее, и вообще я не должен был рыться в твоих вещах, но… Это разве повод так поступать с собой? Мотаю головой в отрицании, хотя в голове совершенно другие мысли. — Разве это повод так поступать со мной? Вики, блять, очнись, ты себя убиваешь, и заставляешь страдать меня. Ты знаешь, что это не пройдет? Ты, блять, знаешь, что это навсегда? — уже кричит, тело все трясется от буквального ахуевания, а он снова достает сигарету из пачки. — Я хотела лишь быть любимой. Хоть кем-то, — вырывается из меня, прерывая монолог Денницы. Он стоит в остолбенении, будто эти слова его угомонили, хотя бы на пару минут. И я не знаю, что творится в его голове, но одно я знаю точно — я виновата, но вину свою не признаю. — Так я люблю тебя, Вики, — голос его дрожит, не похож на свой. Все тот же бас, но настолько смягчен, что хочется буквально прилипнуть к нему. Страшно становится и параллельно жарко от услышанных слов. Они действительно заряд тока, который заставляет проснуться, очнуться и понять смысл того, что произошло. — Я люблю тебя, почему тебе это не понятно? Снова удар по голове, так больно и плохо от этого признания. Так хотелось услышать эти слова, отчего пришлось пройти через персональные мучения, чтобы наконец-то их добиться. И они никак не приводят меня в чувства, лишь глаза снова заливаются соленой водой. Невыносимо больно — я боюсь любви; тщетно пыталась добиться ее, а теперь я вовсе не рада. Сижу вся в шрамах, ссадинах, в крови и не могу признать поражение. Настолько я глупа и несчастна от своей тупости. — Мне тоже больно, Вики.       В комнате гробовая тишина, Люцифер снова зашивает меня, — каждое его нежное прикосновение вызывает во мне импульс непередаваемых эмоций, но теперь и счастье я почувствовать точно не способна. Комната чистая, ванная тоже — демон все убрал, дав мне время на принятие душа. Пока я сидела под струей воды, — демон читал мне нотации, параллельно протирая пол от всей засохшей крови. За этот вечер я поняла, что любовь меня никогда не излечит, лишь покалечит. Эта травма со мной на всю жизнь, ведь по-хорошему она никогда не принималась мной. И я дарить ее не умею, в целом. Сын Сатаны — мое награждение, еще и наказание, буквально — два в одном. Он аккуратно отрезает нить, перебинтовывает руку, ляжки, промакивает спиртом живот — я шиплю от рези, но даю управлять ему процессом. Денница встает с кровати, выкидывает все использованные принадлежности в урну, а после произносит: — О любви не всегда надо говорить, ее достаточно чувствовать. Я готов всю нашу вечность говорить тебе слова о любви, и дарить ее всевозможными путями, но если ты действительно моя девушка — ты обязана прекратить так измываться над собой, — вскидывает голову вверх, жмурит глаза, словно воспоминания его душу калечат по сей день с такой же силой, как и в детстве. — Моя мать не получала этой любви, лишь слышала пустые слова, по итогу — ее нет. А я не являюсь подобием своего отца.