Ты — мой самый глубокий шрам

Narrow Head — Nervous Habits

      Ее лицо — само совершенство. Острые скулы, вытянутый тонкий нос, белоснежная кожа и эти изумрудные глаза, в которых есть проблески неба. Но для меня — это болото ненависти, в котором я тону каждый раз и мне хочется задохнуться быстрее в нем. Пшеничные волосы с идеальным срезом только прибавляют ей статуса, и Ребекка выглядит всегда молодо, свежо; умерла молодой, и она на веки вечные будет кормить себя взглядами мужчин и женщин из-за безупречной красоты для Небес. Эти глаза, с проблеском высокомерия и гордости, прожигают меня, из-за чего я чувствую стыд; стыд за то, что я такая никчемная дочь. Откуда такие мысли, и неужели эта энергия матери так сильно отражается на мне; плавит мои мозги и заставляет стесняться саму себя. Блять, как же бесит: я завишу от чужих эмоций, но только не от своих. Люцифер убивает меня недоступной любовью; Мальбонте уничтожает меня изнутри своей ненавистью к миру; А Ребекка… Ребекка — это персональный, незаслуженный Ад с моими глазами. Усевшись на стуле в кабинете Геральда, — мужчина решил все-таки покинуть нас и оставить наш диалог в формате тет-а-тет. Мать и дочь — воссоединение? Не думаю; честно говоря, без понятия я, что здесь делаю и зачем меня притащили к этой незнакомке. — Здравствуй, — на ее лице не дергается ни один мускул, это выводит из себя. Чертова статуя, ведь все выглядят живее нее. Я лишь кивнула головой, скрестила руки и взгляд сам свелся на горшок с фикусом: Геральд сделал из своего кабинета целый сад, что заставляло меня удивляться каждый раз. — Ты молчишь, противишься мне, — о, Шепфа, эта кукла смогла выдавить из себя ухмылку. — Я понимаю твою злость. — Да, конечно, понимаешь, — сквозь зубы процедила я, все еще разглядывая растение в углу комнаты. — Мы не виделись более пятнадцати лет, Виктория, — к чему вся эта игра, я не пойму одного. Ребекке было наплевать на существование дочери, на все мое пребывание здесь; но вдруг подогрелся ее интерес, когда для меня, — она окончательно умерла. — Не называй меня так, — мама чуть дернула бровью, удивляясь резкости в свою сторону. Женщина оперлась о стол, не переставая прожигать в мне эту до дрожи больную дыру. — Зачем я здесь? Для чего ты меня позвала? Уокер-старшая явно не ожидала такой реакции, из-за чего ее мимика действительно стала подвижнее, и я наконец-то смогла расшевелить эту — неподдающуюся объяснению — безэмоциональную женщину. Она шумно вздохнула, понимая, что разговор не будет приятным, потому что я — ее копия; все отвратительные черты Ребекки вернулись ей же бумерангом в лоб. — Хочу узнать, как у тебя дела. — Да ла-а-адно? — руки машинально вскинулись вверх, а я уже и не знала: как не послать ее к чертям собачьим. — Припозднилась, мамуль, — сейчас она меня сожрет. Да-да, прямо сейчас, ведь она испепеляет меня своими огромными глазищами. — Суд решил не исключать тебя из школы. До первого промаха, — почему же ты сказала и все еще стоишь на месте? Почему не уходишь? Я не желаю больше ничего слышать, и эта новость вовсе не радует меня, потому что находиться здесь, — в школе, — просто невыносимо. Хочется покинуть ее, наоборот; уйти за врата и больше не знать никого и ничего. Оборвать всю связь со здешними и уйти, да хоть в Небытие, лишь бы ваши рожи гнусные не видеть. — Почему сообщаешь об этом ты? — Ребекка и Вики, — навсегда. Помнишь об этом? — опять эта ебаная манипуляция моими чувствами; думает, что разбудит во мне то, что почти умерло. Нет, оно не умерло. Я пиздец как зла, но убить эту привязанность не могу. Хочу все еще оставаться человеком. Мотаю головой, смеюсь втихую над этой фразой, а саму до тошноты выкручивает. Не могу принять ее обратно, ведь Ребекка сделала все для того, чтобы я про нее забыла. — Где же ты была, мама, когда я так нуждалась в тебе? — Я умерла, — она каждый раз набирала воздух ртом, словно пыталась не выходить на новую ступень эмоциональности, а я терпеть это притворство не могу. — Здесь ты все такая же мертвая, хочешь сказать? — начинаю вставать со стула, но Уокер подходит слишком быстро и буквально толкает меня обратно на стул. Мои глаза моментально заливаются алыми красками, что она сразу же подмечает и хватает меня за подбородок. Смотрит внимательно, пока она уже в огненном котле сжигается до праха у меня в подкорке мозга. Кровь вскипает так сильно, что я готова на убийство своей матери, чтобы пережить вторую потерю еще раз, но уже не так болезненно. Потому что это — не она. А возможно, я была просто маленькой и не знала о том, какая Ребекка на самом деле. Дети всегда превозносят своих родителей к лику святых, ведь мама не может быть другой. И папа не мог быть другим, а стал. — Удивительно, конечно, — шепчет Ребекка, а после резко выпускает мое лицо из хватки. — Умом ты пошла в отца, раз уж связалась с этой семейкой. — Дура? — вылетело из меня, а после моя щека стала гореть от удара ладонью. Мама была настолько озлоблена в моменте, что силу она вовсе не соизмерила. Красное пятно осталось памятью о нашем первом разговоре. Едко. Больно. Щиплет, а я в ярости, как и она. Ребекка чуть улыбнулась, когда встала у окна; прикусила губу, а после добавила: — А языком — в меня, — все ее скопленные эмоции отражались на ее действиях. Уокер даже на месте стоять не могла: шарахалась из угла в угол, от меня к столу и обратно. — Люцифер, значит.       Ее прекрасные золотистые волосы ложились на плечи, но даже не подворачивались, — вечно прямые. Они были настолько неестественны, казалось, Ребекка носит парик, либо это мертвые волосы выглядят так ужасно. Почему-то она вызывала у меня эмоции, словно я смотрю на ходячий труп; все живые, а она — нет. Хочется разрыдаться на стуле от страха, но он даже поглощает не перед ней. Страх вызывается ностальгией, где мама — иная: добрая, красивая, нежная, мягкая на характер. Когда она любила меня, а не занималась самоуничтожением самой себя же. Я все еще молчу, не отвечаю на ее вопросы о Деннице, который живет в моем сердце, — а она подходит снова ко мне. Ловлю ее цветочный аромат, а волосы почему-то пахнут персиком. Она и была всегда с нежно-розовой аурой вокруг себя, а сейчас с серо-зеленой гнилью.       Снова трогает меня своей нежной, но такой холодной рукой; синие вены виднеются под ее тонкой кожей, и Ребекка напоминает мне еще больше тот самый красивый, но хрупкий труп. Я боюсь ее вида, боюсь маму, — не живую. Никого не боюсь, и себя тоже. Касается шрама на шее, что так сильно болит при одном воспоминании о нем. О Люцифере. Жмурюсь, дышу рвано, а меня перебивает ее хрипловатый голос. — Глубокий, — поджимает свои губы, и они превращаются в тонкую, некрасивую линию. — Он же не один, да? — смотрю на маму с волнением; глаза все сами выдают, а я не успеваю ничего сказать, как Ребекка начинает стягивать рукава моей водолазки. — Покажи! — Отвали от меня! — начинаю судорожно держать ее руки, а мои же предательски трясутся. — Я сказала тебе, — уже кричу на весь кабинет, начинаю хватать ее за запястья и сдавливать как можно крепче. — Не трогай меня. Уокер оказывается сильнее, хотя ей больно от моих попыток оттолкнуть от себя. Отдергивает рукава, и глаза ее расширяются: не учитывая все шрамы от Люцифера, она видит и те, что преподнесла мне жизнь. Страшные; мерзкие; рваные; прямые; красные; белые; любые. Слезы сами по себе выливаются из глаз, а я начинаю истошно рычать. Именно рычать от этой разъедающей злости. Мама снова нарушила все мои границы; вся выстроенная мною стена рухнула, и я — ебаный строитель, которому снова надо собирать эти кирпичи. — Я же сказала тебе, чтобы ты… — вскакиваю со стула, а воздуха все равно не хватает. Я не показываю их никому. Вообще никому, кроме Люцифера. И видит он их случайно, и они старые, и всем вообще все равно было. — Чтобы ты не трогала меня! Почему ты меня не слышишь? — сжимаю челюсть так, что зубы скрипят; глаза жмурятся до боли в веках; я обхватываю себя руками, будто пытаюсь обнять; представляю, что это не моя мама рядом, пытаюсь утешить саму себя. — Ненавижу тебя.       Чуть ли не выбив дверь с петель, я вылетаю в коридор, который, как назло, не был пуст. Студенты провожали меня взглядом, пока я стремительно направлялась к своей комнате. Я бегу по лестнице, даже не смотрю под ноги, просто хочется быстрее оказаться в безопасности. Подальше от Ребекки. Забегаю в комнату; захлопываю дверь и просто прислоняюсь головой к ней. Пытаюсь отдышаться, но чувствую знакомую энергию, и она точно не принадлежит Мими. — Что ты здесь делаешь? — даже голову не могу полностью повернуть в сторону Люцифера, а он сразу замечает подтеки от туши под глазами. Рот открывает, но даже спросить не может о случившемся. Денница злой, словно цербер, и мне становится не по себе, когда вижу в руках книгу. Та самая, которую я забыла вернуть в библиотеку. — Забавно находить это у тебя, — хмыкнул недовольно, а после швырнул книгу на кровать. — Наверное, расстроена, что разорвать по-хорошему не получится, — а теперь чувствую, как он кипит и вероятность, что меня снова разорвет — высока, как никогда раньше. Глаза сами по себе закатываются, и я снова врезаюсь лбом в дерево. У меня нет сил что-либо доказывать, и я просто готова быть разрезанной снова: лишь бы все отвалили. Люцифер смотрит долго, пристально. Глаз не сводит, а у меня снова губы разъезжаются в кривой улыбке, а после я снова начинаю рыдать. Уже не знаю из-за чего; просто плачу. Я так скучаю по папе, по нормальной жизни, — именно по той, где нет мамы. — Уходи, — шепчу и все равно не поворачиваюсь к нему. — Я же ушла. Так зачем ты меня догоняешь? — Уже сам не знаю, — я снова чувствую его запах: такой родной уже, и только им дышать готова. А он все молчит, ни слова не произносит больше, зато не лицемерит. Открывает дверь, будто делает вид, что я не прижата к ней и вообще меня — нет, — а я отталкиваюсь вместе с ней куда-то в угол. — Ну и пошел ты, — кричу ему в след, а губы трясутся и мышцы все напрягаются от злости.       Так сильно щемит где-то в груди, хочется сломать себе грудную клетку, вырвать это докучливое сердце. Кинуть его на пол, растоптать на мелкие щепки, собрать все в руки и выкинуть нахуй из своей жизни. Жить пустой куклой, словно я и есть Ребекка. Но не хочу, не могу позволить себе быть той, кого боюсь больше всего в своей жизни. Я ее так любила, боготворила, а она позволила себе умереть дважды в моем сознании. Ее нет, и Люцифера нет. Он ушел; бросил меня одну, здесь, в этой душной комнате, — где нет ничего и никого, кроме меня и звучания стука моего расколотого сердца. Люцифер никогда не уходил, был рядом, даже когда все плохо между нами и кругом. Я задела его этой книгой, которую он сам же всучил. Демон не помнит этого, ему было все равно; тогда точно было все равно, я это помню. Сметаю все, что есть на столе, а потом достаю из ящика старые лезвия от бритв, сменных канцелярских ножей; половина из них уже ржавые, в старой запекшейся крови, а мне так все равно. Ищу более-менее заточенное, чтобы вспороть себя до костей, если получится. Я хочу почувствовать хоть что-то; надоело быть игрушечной, пластмассовой, блять. Раскрываться только перед одним, чтобы потом меня пилили на куски, на жалкие части; оставляли жить, будто я падаль уже давно. Не могу! Не хочу! Я больше не выдерживаю; я стала слабее, чем была. Лезвие впивается в кожу у предплечья, — она тонкая, мягкая, и там до безумия больно, но хорошо. Надавливаю сильнее, рана разъезжается и сочится красная струйка. Веду медленно, но чувствую каждый разодранный кусок. Стальной конец цепляется за кожу, рвет, и я издаю очередной рык, который раздирает мне глотку. Поднимаю глаза, смотрю на себя в зеркало; следом поднимаю руку рядом и улыбаюсь, — так широко, как никогда прежде. Чудной смех — словно я умалишенная — вырывается, а ручей из очей даже не прекращается. Снова хватаюсь за лезвие и превращаю в мясо руку, не пропускаю ни один сантиметр на руке; все происходит быстро, резко и с каждым разом все глубже. Чувствую себя живой, мне наконец-то больно не только на душе, что давно в крови топится. Ржавое лезвие затупленное, режет криво, косо, и мне мучительно, а это — главное. Рука дрожит, да так, будто током ударило; напряжением в двести двадцать вольт, из-за чего жизнь сразу вылетает из груди. Я вся в крови, в этой жидкости, что способна убить, будь я человеком. Стекает по всей руке, а я смотрю на лезвие меж пальцев, — и все в этой жидкости ненависти моей. Не знаю, что делать, ведь она не останавливается. Я хотела почувствовать себя живой и у меня получилось, но я истерзала себя заведомо зная, что все заживет; буквально пять минут и регенерация убирает почти все следы, а после их вовсе нет. — Бля-я-ять, — заныла на всю комнату; снова, как обычно, а Мими не придет до вечера. — Как же… Черт, больно! Прикрываю предплечье белой футболкой Люцифера, ведь ничего больше не попадалась под руку, а после бегу в сторону школьного двора, в надежде найти там Дино. Ловлю на себе косые взгляды снова, и хочется под землю провалиться от стыда, — я смогла обмотать только один участок кожи из всей длины.       Добегаю и вижу там все-таки Дино, который сидит в ожидании кого-то. Не хочу его тревожить, отвлекать, но кровь так и не остановилась, а раны только растягиваются. Снова ускоряюсь, из-за чего ангел сначала пугается. Его и без того удивленный взгляд сменяется на ужас, когда падает на красную футболку. — Вики, это что такое? — он вскакивает со скамьи, но подходить будто опасается. Руки вперед выставляет, а исступленный взор обжигает кожу сквозь ткань. — Ты где так… Я не понимаю, что это… — Да помолчи ты уже, Дино, — словно не своим голосом произнесла я, лишь бы не потерять сознание. — Помоги мне, я не знаю… Я… Я, — ангел схватил меня под локоть второй руки, а после быстрым шагом поволок в кабинет своего отца.       Он посадил меня на кожаный стул, что стоял у Фенцио посреди помещения, а сам начал искать что-то на полках: там были разные книги, камни драгоценные, статуэтки и прочий хлам, ненужный адекватному человеку. Но учитель Фенцио же не человек, верно? — Нашел, — совсем тихо сказал Дино, а в его голосе читалось нескрываемое волнение. — Шепфа… — ангел гаркнул, прежде чем обернуться ко мне. — Вики, как ты так умудрилась? — Я просто, — ангел буквально содрал футболку с моей руки, ведь она прилипла к ней из-за уже запекшейся жидкости. — Мне больно, — пискнула я, но Дино никак не отреагировал, а дальше лишь продолжил вычитывать что-то в найденной книге. — Я хотела что-то почувствовать. Брови ангела свелись на секунду в недоумении, а разозленный взгляд пробил меня пулей. У него было право злиться на меня за все содеянное, поэтому я просто поджала губы; опять до боли; так, чтобы кожа стянулась до ощущения иголок под ней. Он закрыл глаза, а я чувствовала, как он буквально залечивает меня изнутри. Дино еще сильнее хмурится, когда чувствует мои эмоции на душе. Чертов его талант, не этого я хотела; он не должен знать… — О чем ты только думала, — парень так сильно зажался, что стало не по себе. Чувствую его не угасшие чувства ко мне, и ему правда плохо от увиденного. Ангельские инстинкты, все такое. — Я всегда резала себя здесь, все заживало, — снова скривилась, когда Дино коснулся мокрой марлей, смывая всю грязь и сукровицу с руки. — Раньше я делала это ради эмоций, а сегодня в погоне за болью, кажется. — Слишком захотела догнать, значит, — выдавил кривую улыбку. Натягивает специально, чтобы не дать мне по шапке за такие необдуманные поступки. — Мы способны себе причинить вред, если сильно этого желаем, — я не спускаю глаз с его сосредоточенного лица, а он рвано дышит от волнения. — Вики, это не заживет. Зачем ты ранила себя? Здесь и ответа не нужно, правда. Он очевиден для всех: для меня, Дино и всех, кто меня видел с этой рукой в стиле мясника. Боевые шрамы, скажу так всем; наверное, самое верное решение, хоть никто и не поверит. — Люцифер знает? — очередной удар током; ебаная молния проходится по спине, и я понимаю, — мне пиздец. Хоть Денница и в обиде на меня, но сам живого места не оставит, если увидит, хотя, — какая разница? — Нет, — сглатываю; глаза отвожу, потому что стыдно за то, что Дино увидел. Ему действительно было непросто скрывать страх передо мной; эта неловкость, витающая в воздухе, заставляла напрячься не только его. — Когда Люцифер приносил мне одни мучения, я чувствовала себя живой, — тихо начала я. — Каждый нанесенный шрам заставлял не замечать все плохое вокруг, а когда Люци узнал, — мне сразу же стало хуже, — Дино перематывает мою руку бинтом, запах которого сразу перенес меня в больницу; такой до одурения приятный запах жизни. — И раньше я причиняла себе боль не по-настоящему, будто, понимаешь? Ангел медленно поднял веки, а его лицо снова стало хмурым; он явно не понимал, — почему я об этом так спокойно говорю, словно это и есть мой цикл жизни: причинять себе вред; заниматься самоуничтожением, даже если нет этому особой причины. А она есть, — и это моя расколотая на два мира душа. Мне тягостно всегда, а сейчас нет; впервые за последнее время, что тянется до безумия медленно и сходит голова с ума из-за него. — Знаешь, когда я поранила себя, — мне сразу стало легче, — Дино аккуратно положил мою руку на мое же колено, а я чувствовала, как ткань стягивает кожу; очень неприятно, и наоборот. — Не смей так делать более, — он бесится. Я так отвыкла от Дино, что его не беспричинная злоба снова кажется чем-то новым для меня; Шепфа, я так скучала по нему и он рядом, снова. Не Люцифер, а он. — Иначе, тебя не только Люцифер убьет за это.

***

      Юбилей школы, конечно, всем уже успел вытрепать нервы; как минимум потому, что всех студентов заставили украшать стены училища, да участвовать во всяких мероприятиях. Единственную радость приносил грядущий бал, на котором все опять смогут веселиться, общаться и, соответственно, напиться. Забавно видеть рожи преподавателей, когда они не в силах угомонить демонов, которые и без того взбаламучены, — так еще и под воздействием глифта и всего того, что в рот спокойно заливается. Мисселина уже несколько раз обращалась к руководству школы, чтобы те ввели запрет на алкоголь в училище, — но старик Кроули боится идти наперекор студентам, которые словно вечность не выходят за пределы территории; им нужно хоть какое-то развлечение, даже если оно несет за собой фатальные разрушения. — Мими, подвинь свой зад, мне нужно видеть Сэми, — Ади начал толкаться между подругами, пытаясь усесться на трибуне. — Девочки, а чего мы такие грустные сидим? — Лично я — устала, — прошипела дьяволица, облокачиваясь на свое же колено. — А Вики просто грустит, поэтому докапывайся до нее.       Уокер тяжело вздохнула, показывая всем видом недовольство в сторону услышанных слов. Наименьше всего она хотела привлекать внимание к своей персоне; желаемое, — посидеть в чертовой тишине, которая недоступна на данный момент. Продлите подписку или идите нахуй; продолжайте слушать ебаный гул от студентов, крики с поля и бесконечные допросы Ади. Крылоборство — обязательная традиция к каждому дню рождению школы Ангелов и Демонов, и, честно, почти все студенты не в восторге от этого мероприятия. Список событий — стандартный: весь год две команды готовятся к соревнованию, после ангелы плачут и ссорятся меж собой, пока Люцифер забирает очередную награду за выигрыш в турнире. Выученная схема на зубок, хоть и Дино каждый раз искренне надеется на победу. «Ха-ха, отсоси», — выученная фраза сына Сатаны; ответ на попытки ангела стать лучше и сильнее. Вики почти засыпает на этом чертовом пластмассовом кресле, ведь кошмары ее посещают с особой частотой последние дни. Она устала задыхаться, чувствовать приближение невозможной (?) смерти, — а она такая пугающая, что заставляет каждый раз производить все ощущения в реальность. Пугает, но завораживает; не дает спать, но заставляет верить в вечный, долгий сон. Девушка так привыкла спать каждую ночь в обнимку с Люцифером, — каждый раз обманывая Мисселину, что она в своей комнате, — что отсутствие его тепла сказывается на ней холодом, страхом и безысходностью. Она чуть приоткрывает веки, — слыша где-то над ухом звонкий смех Ади, который ведет диалог словно с самим собой, — видит с левого бока поля команду демонов, а там — Люцифер. Молчит, косится порой в сторону Ости, которая явно в очередной раз несет какой-то бред, а ему это не нравится. Удивительно, но демоница даже не прижимается к нему, стоит в шаге от Люцифера, но не пытается завладеть. Наконец-то заимела уважение к себе. Демон даже не смотрит в сторону трибун, хотя отчетливо чувствует усталый взгляд Вики на себе, — но он даже не улыбнулся. Его терзает мысль о найденной книге, точнее, что Уокер думала разорвать с ним связь. И ему не страшно оказаться нелюбимым; Люциферу страшно потерять ее. Снова потерять близкого, хоть и сам упускает; позволяет идти дальше, лишь бы его сердце не застучало снова.       Мама. Мама. Мама. Сукин, чертов, сын, вечно думает о прошлом и о том, как болезненно его чувства родные угасли. В момент отрезали, страшно приклеить обратно. Смотрит на Вики, а в глазах ее одна лишь темень, хоть и сами светлее самого ясного неба. Вспоминает ее касания, что так сильно обжигают его кожу, — не может принять этот подарок судьбы. Слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Слишком сильный удар, словно и без того в истерзанную грудину, а там — сердце. Его шрам под ним, что так сильно болит и колит почему-то. Чувствует душу Вики, страшно становится. Ему не по себе, а сделать ничего не может, — кажется, что все из-за него. Ебаный ты в рот, как же тяжело. — Вики, — Сэми в своей белоснежной амуниции трясет девушку, выводя ее из транса. — Вики, у нас игрок в минусе, ему крыло повредили, — Уокер разлепляет глаза снова, смотрит на него в непонимании. — И? — краткое вырывается, а сама понимает к чему все клонится. — Чего вы все уставились на меня? — Ты же, по факту, непризнанная все еще, но ты подходишь под турнир, — Мими закатывает глаза и уже толкает подругу, чтобы та вставала и бежала переодеваться. — Это, конечно, не по правилам, но других вариантов нет. Я — демон, Ади — уже учавствует в команде демонов. — Вы с ума сошли? Нет, — Сэми тянет Уокер за руки, а та не в силах даже сопротивляться. Ей было не то, чтобы все равно, — просто лень. Лень играть; лень двигаться; лень существовать. — Вики, у тебя все получится, — кряхтит Сэми, когда уже начинает толкать подругу за спиной. — Это повод унизить Люцифера, не зря же с Геральдом тренируешься. — Я не хочу, — а ноги почему-то сами послушно двигаются в направлении с ангелом, потому что «так надо», это — правильно.       Этот латексный белый костюм слишком смешно смотрелся на Вики, учитывая ее темную натуру; и даже глаза не поднимает, потому что неловко от всего происходящего, — все с трибун свистят, наблюдают, и где-то вдали слышны возгласы Мими, которая сейчас глотку порвет в поддержке подруги. И наплевать, что она за демонов, ведь Вики мысленно тоже с ними; за Люцифера, конечно. Чувствует горячие точки то на затылке, на спине, на заднице, — понимает, это демон с чертовыми адскими глазами дырявит ее. На лице классическая ухмылка, — ему смешно, но костюмчик заценил. — Разве, это честно, что девка с силой Мальбонте лезет в соревнования? — вырывается из покрасневшей от ярости Ости, которая боится впервые одержать поражение. Вики слышит это, и полностью солидарна с ее непопулярным мнением среди остальных; никто не боится, кроме нее самой, но Уокер тоже бы негодовала; поэтому она даже стараться не будет, лишь подыграет. — Если она тебе задницу надерет, Ости, то не мне точно, — подколол Люцифер, становясь уже в позицию. Он продолжает смотреть, заставляет взглянуть на него, но Вики сопротивляется; она избегает его, чтоб колени снова не начали дрожать. Ей страшно снова выпасть из реальности, думая о нем; его отсутствие — сводит с ума, а его полу-присутствие — заставляет забыть свое имя.       Главные места заняли Серафимы, и среди них сидит та самая заноза — мать, которая доводит окончательно разум до истребления самого себя же. Ебаное самоубийство рассудка, а война взглядов идет уже со всех сторон. Так сильно сводит с ума, что Вики пропускает ту самую команду, когда все стремительно рванули ввысь. Она стоит, как прибитый кол в землю; теряется, когда Геральд машет руками в метре от нее. Уокер мешкает, а после взмахивает черными крыльями и пытается нагнать Сэми, который уже давно парит где-то в воздухе. Задания, как оказалось, простые, из разряда: кто быстрее, кто выносливее и прочая поебень, которая поднимает или, наоборот, опускает самооценку бессмертного. Каждый раз соперники менялись парой к каждому заданию, но настало время группового, где каждый ангел должен был придержать демона всеми силами и не допустить до камня «Благополучия», что относился к ангельской стороне. Не даешь выкрасть — плюс балл, но, обычно, все всегда заканчивалось одним. Пока все становились в позу, не переставая махать массивными крыльями, Уокер почувствовала, как со спины ее кто-то подтолкнул руками. — Потерялась? — сотри эту ухмылку со своего лица, гребаный Люцифер, сколько можно терзать одной эмоцией. Уокер развернулась к нему, а после толкнула в ответ, хотя, демон даже и не пытался сделать ей больно и тем более столкнуть с пути. — Чего тебе? — губа дернулась, из-за чего физиономия скривилась на лице девушки. — Ничего, — демон сжал руки Уокер, а после одним движением переметнул ее в другую сторону. — Играюсь с тобой. — Все, как обычно, — Вики ухмыльнулась в ответ, что вызвало у Люцифера искренний смех. — Что-то ты не торопишься выигрывать. Я уступаю. — Какая злюка, — Люцифер притянул Уокер за талию, крепко сжимая ее пальцами; лицо было настолько близко, что даже при самом сильном ветродуе Вики чувствовала его горячее дыхание; вызывает марш мурашек по ее телу, а она начинает сжиматься и ей тяжело дышать. Ей хочется прильнуть к нему, выплакать все пережившее за последние дни без него, ведь злоба моментально стерлась при очередном касании. — Даже удерживать меня не будешь? — Мне не за чем, ведь я и убить могу, — прикусила губу Уокер, специально играя глазками: они перелились с голубого в красный и обратно. — Стоит мне только попытаться. — Ух ты, как злюка научилась делать, — сквозь рукава он почувствовал уплотнение, а потом его взгляд пал на перебинтованную кисть, — там и далее шел бинт в несколько слоев. — Что случилось? Снова ком к горлу подходит, а Уокер вот-вот и пресекут в содеянном; надо кричать, бить, бежать; напоследок — убивать. Все, что угодно, но это лишь мысли в ее голове. Она смотрит иступленным взором, рот открывается и издаются лишь непонятные звуки вперемешку со вздохами. — Да я поранилась, — улыбается так глупо, что сразу выдается неудачный обман Денницы. — Врешь, — кто бы сомневался, что раскусит. — Обычно все заживает быстрее. — Это произошло недавно. — Не пизди, Уокер, — рычит и хватает за руку, пытаясь выудить информацию через боль. — Что ты сделала? — снова очередной гнев проходит сквозь Вики, а она поглощает в себя. Продолжает есть поданное, и ей противно от самой себя, что оставляет все проделанное дерьмо Люциферу. — Прекрати, я тебе правду говорю! — еще немного, и Вики правда бы начала драку, если бы голос позади не отвлек их от выяснения отношений. — Она поддается ему! — писклявый голос Лилу разносится по всему периметру, заставляя ангелов взглянуть в сторону парочки. — Я так и думала, что брать Уокер в команду, — плохая идея. Она только и делает, что задницу лижет Люциферу. Слова, как клинок в сердце, — так тупо и до дрожи неприятно, что хочется всадить его в ответ, лишь бы эта кукла заткнула свою пасть. Бурлит внутри от обиды за услышанное, ведь Вики даже не хотела участвовать в этом цирке и плевать она хотела на выигрыш. И плевать она хотела на эту школу, правила, традиции. Ничего не волнует девушку; вся жизнь, связанная с этим местом, и еще эта рука, что адски ноет после хватки Денницы, будто шрамы снова разъехались и стали кровоточить. Вырвать бы эти русые кудри, похожие на сваленный комок; на клочок сена, который даже самая плохая кобыла жрать не станет. Вики, недолго думая, налетает на Лилу, и с силой хватает за эти жесткие волосы, дергая ее из стороны в сторону. — Сука ты, Лилу, — смеется так громко, что заставляет всех окончательно отвлечься от игры. — Я тебе сейчас язык твой длинный отрежу и, поверь, — я это сделаю с превеликим удовольствием, — Вики перехватывает ее за горло, сдавливая свои пальцы на шее как можно сильнее. Глаза стали багряными, значит Уокер — сошла с ума. — А нет, она делает все для того, чтобы принести нам победу, — Ости сложила руки, тихонько подлетая к Люциферу. — Теперь Непризнанная нравится мне больше. И Уокер сама не понимает, как просто-напросто начинает избивать, вроде бы, такую невинную Лилу, но такую, сука, надоедливую; сует вечно свой нос, куда не надо; а, возможно, это лишь ревность к Дино. Те самые, — не умершие чувства все еще с человеческой души, без какой-либо привязанности, надобности, чувства ответсвенности. Почему-то запало, что он был рядом, когда было так плохо снова; будто ангел единственный, кому не все равно, но это всего лишь взгляд через призму. Эта обида, скопленная на Люцифера, которая сейчас же моментально разыгралась разными красками, и опять тот же сценарий: от любви до ненависти. Девушки упали на газон, но ангел уже была без сознания; точнее, в каком-то своем пространстве, из которого доносились стоны поражения. Вики лежит рядом, тянет лопатки, — а они хрустят противно, много и шумно от столь сильного удара. Начинает снова смеяться, да настолько мрачно, злобно, тошно, — что от этого у нее находятся силы перевернуться лицом в траву, закрыться ладонями и начать плакать навзрыд. Никто и не понял, что Уокер уже не заливается смехом от содеянного. — Ну зачем вы меня сюда позвали? — ноет глухо в ладони, чтоб никто не слышал ее, а со спины уже начинают поднимать и ставить девушку на ноги. — Отвалите. — Вики, ты хочешь нарваться? — Ади произносит сквозь зубы, продолжая удерживать Уокер. — Помолчи, пожалуйста. Ребекка снова поджала губы, бросая взгляд то на свою очумевшую дочь, то на Люцифера с Дино, которые без умолку спорят о чем-то между собой, — явно о Вики. Ей стыдно за то, что ее фамилия сейчас позорится, но где-то внутри играет то самое, — родительское; понимает, что она запустила этот механизм разрушения или, возможно, ее кто-то опередил. — Интересно, можно ли все еще считать план Сатаны успешным? — вырывается из уст Эрагона, который все так же — без единой эмоции — сидит рядом с остальными советниками, да безразлично покручивает кольца на своих пальцах.