ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ.

*

Немногим после полуночи в своём доме в Басре, Кейпра, сидя в кресле и укрывшись шерстяным пледом цвета песчаных дюн, дремала. Если бы она подозревала, что именно эта ночь — ночь кровавой луны — станет предвестницей испытания, которого светлые маги ждали тысячу лет, то не позволила бы себе закрыть глаза от самого начала затмения, а следила бы за тенями на стенах комнаты и слушала шёпот огня. Но пламя Имры, тихо потрескивающее в очаге в дальнем углу комнаты, согрело её тело, расслабило волю, усыпило бдительность. Именно поэтому, когда на Великий город обрушилась магическая волна, прокатившаяся от моря до окрестных земель, от одной деревни к другой и дальше на восток, её дом, как верный страж, и очаг, древний, как сам огонь, приняли большую часть удара. Женщина пробудилась от того, что земля под её домом, под соседними домами, под всей улочкой, рынком, городской площадью и даже дворцом эмира, содрогнулась, будто твердь хотела сбросить с себя неприятную ношу — постройки, что давили на её груди с дня основания Басры. Толчок длился мгновение, как и гнев разбуженной Тэнат, и мог бы сойти за обычное землетрясение, если бы не то, что случилось дальше. Её внимание привлек уголёк, с громким шипением выпавший из огня и прокатившийся по каменному полу. Уловив смещение в пользу Имры в равновесии стихий в её доме, а значит, и во всём известном ей мире, Кейпра сидела, не шевелясь. Она боялась помешать свершится тому, что должно случиться, тому, что являлось следствием уже случившегося. Женщина молча следила, как из очага выскакивали новые угольки, как их влекла друг к другу магия притяжения. Когда они собрались в одну горку — полыхнуло яркое пламя. Светлая ведьма затаила дыхание: она стала свидетельницей редчайшего чуда — на её глазах родился огненный птенец, существо, о котором на Востоке слагались легенды. Сердце Кейпры наполнилось не радостью, а глубокой тревогой: явление феникса стало доказательством, что наконец-то пробудился дух Имры, о чём предупреждало Великое пророчество. Но кто этот неизвестный миру сосуд, избранный неумолимой волей, чтобы вместить огненную ярость? Вглядывалась в полыхающие крылья чудо-птицы, Кейпра понемногу распознавала образы прошлого и будущего, сливающиеся в клубок предчувствий. Голова раскалывалась от странной режущей боли, будто её собственная память вела с ней смертельный поединок. Однако женщина не отводила взгляда от пламени феникса, стараясь понять, почему забыла столько значимых событий, раскрывающих суть магического мира вокруг неё. Наконец ей удалось увидеть лицо красивой женщины с огненными волосами, и Кейпра мгновенно её узнала. «Знал ли муж, кого приютил на своём острове?» — задумалась она. «О, этот хитрец наверняка догадался, как-то понял из какой семьи эта девочка.» Рыжая ведьма виделась ей обнажённой и объятой огненным вихрем, а рядом с ней вырисовывалась тень светловолосого мужчины, крепко держащего её в объятиях. Кейпра не стала дальше смотреть, понимая, что наследница гарийской крови пережила глубоко личный, волнующий и переломный момент в своей жизни. — Мэйв и Синдбад, Синдбад и Мэйв, — тихо произнесла Кейпра. — Такие молодые, такие беспечные. Неужели не могли подождать, пока она не вернёт себе царство? Не только я чувствую пробуждение новой силы. Магические предметы подадут знаки хозяевам, и к утру мало-мальски способные маги Востока, начнут охотится за арией, даже не осознавая в какую битву ввязываются… Будто отвечая на предупреждение, феникс заметался по комнате, перепрыгивая со стола на полку, с полки на шкаф, со шкафа обратно на пол, словно пытался укрыться от невидимых преследователей. И хотя на всё в её доме было наложено заклятие, защищающее от огня, на предметах, где он побывал, остались чёрные следы лапок. Невольно улыбнувшись, Кейпра подумала: «Хорошо, что рождение феникса требует огромной магической силы. Даже наследница гарийской крови не сможет каждый раз, как будет близка с Синдбадом, вызывать таких птиц, иначе Восток заполонят стаи поджигателей.» Поймав момент, когда птица устала от своих метаний, Кейпра подошла к окну и распахнула его перед ней: — Лети домой, дитя пламени, — сказала она твёрдо. — Тебе предстоит важная миссия: отнести на своих крыльях весть, что пришло время Имре вернуться.

**

На первом этаже известной таверны в Басре у распахнутого окна за низким деревянным столом собрались четверо: Дубар, Ронгар, Фаруз и какой-то пьяница, чьё имя моряки с «Номада» не потрудились запомнить. Стены этого уединённого уголка были покрыты плиткой с серебристыми арабесками, а в воздухе витал аромат соли, табака, тлеющего древесного дыма, жареного мяса, пряных трав и разлитого пива. — Не было ли ошибкой оставить их одних на корабле? — озабоченно заговорил Фаруз, возвращаясь к прежней теме. — Если они снова сцепятся, путешествие в Баронию может стать последним для нашей компании. Особенно, когда у Мэйв появился постоянный поклонник. — Не преувеличивай, — буркнул Дубар. — С чего бы Мэйв нас покидать? Они часто грызутся, но ненадолго. Ронгар поднял руку и показал жестом короткую фразу: «Между ними появился третий». — Пусть даже десятый. — фыркнул Дубар, стукнув кружкой по столу. — Братишка отвадит от неё любого кавалера, надо дать ему должное время, пространство и возможность, чтобы он себя проявил, что мы, собственно, и делаем. — Если ему это нужно, — задумчиво протянул Фаруз. — Кто из нас может быть уверенным, что она — то, что ему истинно нужно? Моряки переглянулись. В любовных надеждах капитана была одна существенная брешь — его избранница имела несговорчивый характер. — За огненную Мэйв! — провозгласил короткий, но ёмкий тост Дубар, подводя итог спора. Мужчины дружно выпили и потянулись к тарелкам с едой. — Добрый человек, — здоровяк дёрнул пьяницу за плечо. — Тоже выпей за нашу подругу. «Оставь его, брат». — жестом показал Ронгар. — «Он совсем пьян». — Это точно. — захихикал Фаруз. — Ему хватило наших тостов за Синдбада, за Дим-Дима, за «Номад», за героев с Пульсара… — За капитана Радана! — раздался хриплый возглас из дальнего угла, где шумела группа подозрительных личностей, чьи повадки напоминали стаю голодных шакалов. — Эй, бродяги! Камень бы вам на шею — и на дно моря. Как смеете пить за здоровье пирата в честном обществе?! — взревел первый помощник на «Номаде», и его кулак с грохотом опустился на стол. Дубар переусердствовал: тарелки подпрыгнули, а на деревянной поверхности осталась трещина, словно зловещий знак. Ответа он не получил по весьма серьёзной причине. Так совпало, что в это же время до таверны докатилась магическая волна, и воздух мгновенно стал горячим, будто зной пустыни ворвался в помещение. Пол содрогнулся, стены затряслись, деревянные балки над головами моряков заскрипели, словно старые кости, столы один за другим перевернулись. Посетители в панике вскочили на ноги, многие бросились к выходу. Только троица с «Номада» осталась сидеть на местах, потому что Дубар мёртвой хваткой вцепился в стол с оплаченными яствами и питьём. Зато пьяница, не просыпаясь, завалился на пол, словно мешок с песком, и остался там лежать, никому не мешая. — Это не я, — буркнул Дубар, глядя, как с потолка на их головы сыплется пыль и обломки штукатурки. — Какое-то странное землетрясение, — пробормотал Фаруз, с тревогой глядя на плитку, что с треском отпала от стены. Но едва учёный выразил намерение отыскать источник таинственного явления, так сказать вероятную причину хаоса, как всё стихло. Хозяин таверны, дрожащий, но целый, вылез из укрытия за барной стойкой и, возблагодарив Тэнат за милосердие, проявленное к его зданию, принялся собирать черепки от разбитой посуды, а его работники занялись расстановкой мебели. Из кухни доносилась громкая брань — это повара соскребали с очага обуглившуюся дичь, испорченную сильным пламенем, вспыхнувшим во время бедствия. Некоторые посетители, воспользовавшись суматохой, ушли, не заплатив, как те, кто разозлили Дубара. — В последний раз такое в Басре было лет пять назад, — заметил один из завсегдатаев, возвращаясь к своему месту. — Это — гнев Кратоса, — заявил немолодой мужчина родом из Линопии, наливая в кружку вина из уцелевшего кувшина. — С чего бы Кратосу злиться на Басру. — возразил его приятель по застолью. — Здесь чтят Вечных, а ведь именно жрецы Великой четвёрки отобрали у него Храм. — мрачно пояснил линопиец. Фарузу захотелось вмешаться в обсуждение и объяснить невеждам об истинных с точки зрения науки причинах землетрясений, но его отвлёк шёпот Дубара: — Что с Ронгаром? — тихо спросил моряк учёного. — Как начало трясти, он и не шелохнулся. Ронгар и правда застыл, прислонившись к стене, зачарованный прекрасным видом из окна. После землетрясения свет луны лился особенно мягким сиянием, окрашивая воды в Персидском заливе в цвета жемчуга и слоновой кости. Чернокожий моряк, некогда принц острова Боллхан, думал о красотах своей родины — лазурном море, золотых песках, изящных минаретах дворца, а также роскошных одеждах и оружии, которые были знаком его высокого статуса. И вспомнил друга, верного спутника, с которым делил не только славу, но и горести. И всё же лицо этого человека, его имя и даже голос ускользали из памяти Ронгара, словно тени, рассеиваемые лунным светом. Остались лишь обрывки воспоминаний: он был уверен, что их последняя встреча состоялась в этой самой таверне пять лет назад, когда они пришли сюда скрытно, чтобы обсудить планы. Какие это были планы Ронгар не вспомнил, но внутренний голос подсказывал ему, что разговор шёл о девушке такой яркой внешности, словно кровавая луна. Однако другие события тех дней не были преданы забвению, и этому мужчина не находил объяснения. Опустошив бутыль вина на борту «Номада», а затем зайдя в таверну и добавив пять кружек местного пива, Ронгар даже не предполагал, что когда-то бывал здесь, ещё и в компании человека, чьё уважение было для него столь ценным. Пока земля не задрожала, принц Боллхана искренне считал, что вне корабля больше не осталось никого, кого он мог бы назвать другом. Все эти странности взбудоражили душу чернокожего матроса: неотрывно он смотрел на луну, как на медальон, какой ловкий фокусник извлёк из темноты, чтобы пленить его смятенный разум своим тайным искусством. И в молчаливом созерцании он смутно ощущал: именно с возвращением небесного светила на его ночной трон осколки прошлого начали складываться в единое целое. — Ронгар? — позвал его Фаруз. — Ты в порядке? Словно очнувшись от глубокого сна, моряк посмотрел на учёного и, разведя руками, показал: «Вспомнил друга, которого нет рядом». — В наших странствиях утраты неизбежны, — вздохнул Дубар и, поднимая кружку с янтарным напитком, проговорил: — За Мустафу! Мир его душе! — За нашего друга, мир его душе, — подхватил тост Фаруз, печально кивнув. Ронгар колебался, желая возразить, что имел в виду другого человека, но объяснить кого, всё равно бы не смог, потому мгновение спустя поднял кружку и осушил её до дна. — Что-то совсем грустно, — здоровяк потёр глаза, где на светлых ресницах блестела подозрительная влага. — Пусть хоть закуски какой-то подадут. — Эй, уважаемый, что осталось из готового? — крикнул моряк через зал. Владелец заведения подошёл не один, а с двумя широкоплечими слугами. — А мы точно платили? — наклонившись к Дубару, шепнул Фаруз. — Поднимайте! — хозяин махнул рукой на распростёртого на полу мужчину в мятой одежде и с многодневной щетиной. Но тут же учтиво поклонился команде «Номада». — Вашу дичь подадут по готовности. Когда слуги начали поднимать бедолагу, тот в полузабытье, едва слышно прошептал: — Мэйв, Мэйв… Дубар, которому крепость напитка всё-таки ударила в голову, заступился за незнакомца. Хотя бы потому, что тот исправно пил за здоровье капитана Синдбада. — Оставьте его с нами. Не видите, добрый человек хочет выпить за нашу подругу. — Это невозможно, уважаемые, — терпеливо объяснил владелец заведения, улыбаясь как можно шире. — Этому господину уже хватит. Пока Дубар придумывал связное возражение, слуги со всеми возможными предосторожностями потащили пьяницу к центральной лестнице. — К чему такая деликатность? — удивился Фаруз, глядя им вслед. — О, ясно! — обрадовался учёный, что ещё способен сам догадаться. — Там есть второй выход из таверны, чтобы никто не видел, как его выкинут на улицу! — Мы отнесем господина отдохнуть в его комнату. — пояснил хозяин. — Ничего себе! — присвиснул Дубар. — Я думал, что он — на мели, а тут своя комната. — даже изрядно выпив, моряк помнил, что в этой таверне второй этаж для избранных. Ронгар, который в другие ночи не был склонен к праздному любопытству, неожиданно замахал руками перед Фарузом, и тот охотно озвучил его жесты: — Видно, что вы — человек осторожный и не даёте кров кому попало. Мой друг интересуется, кто этот господин из комнаты наверху и что за беда заставляет его так отчаянно пить. И Дубар хотел задать этот вопрос, но, после выпитого, сложить слова в такую же гладкую речь, как сделал это его друг с широким кругозором, точно не смог бы. Владелец заведения замялся: — Личность посетителей второго этажа я раскрывать не могу, иначе они перестанут ко мне ходить. Ронгар пренебрежительно махнул рукой: «Не очень-то и хотелось знать». — Но, — хозяин, хитро прищурившись, продолжил: — Тайны из своих печалей мой постоялец никогда не делал. — И? — нетерпеливо подался вперёд Фаруз. — Трагическая история любви. Если я правильно вспоминаю, его возлюбленная пропала в море. — О, бедняга! — вздохнул учёный. — Теперь ясно, чего он побледнел, когда мы подняли тост за погибших в волнах. — Я его понимаю. — угрюмо кивнул Дубар. — Море забрало мою мать. Хорошо, что Синдбада здесь нет — он бы принял страдания этого несчастного слишком близко к сердцу. — и добавил, хлопнув учёного по плечу. — На сегодня всё. — А Ваш заказ? — хозяин надеялся ещё на них заработать. — Я больше не могу ни пить, ни есть. — пожаловался Фаруз. — Тогда поставьте на другой стол, где гуляют наши моряки с «Номада». — благодушно ответил Дубар и повернулся к выходу из таверны. «Хочешь вернуться на корабль?» — спросил жестами Ронгар. — Мы отправляемся спать в самую просторную комнату Басры — под открытым небом. Сегодня это лучше, чем крыша над головой. — Насколько я знаком с природой землетрясений, — решил пояснить Фаруз. — Подобные толчки ещё возможны, но маловероятны. — Хватит умничать, пошли на берег. — Дубар потащил учёного к выходу. Ронгар задержался, глядя на лестницу, задумавшись, может стоит подняться, чтобы проверить, есть ли в конце коридора изысканно убранная комната из его воспоминаний, или это — игра воображения, подогретого внезапной жарой и сладковатым пивом. Махнув рукой, он вышел вслед за товарищами, оставив тайну второго этажа на волю грядущих дней.

***

Безлунная ночь в Багдаде оказалась беспокойной. Глубоко за полночь своды, стены и пол дворца затряслись с такой силой, что принц Касиб скатился с кровати, а его юная жена, принцесса Адина, подобно испуганной газели, вскочила, едва прикрывшись шёлковым покрывалом. — Муж мой, — прошептала она, всхлыпывая. — Неужели Тэнат гневается, что мы до сих пор не смогли зачать наследника? — она смотрела на супруга широко распахнутыми синими глазами и её тоненькие белые пальцы дрожали. — Сомневаюсь, что кому-то, кроме моего отца, есть до этого дело. — ответил молодой мужчина, быстро натягивая штаны. На плечи он набросил богатый халат, а на голову водрузил чалму, столь высокую, что она напоминала башню древней крепости. — Я скоро вернусь. Выйдя в коридор, возле своей опочивальни он заметил двух стражников, спешащих мимо. — Что происходит? — голос принца прозвучал резко, как удар кнута. Воины остановились и, обменявшись взглядами, склонили головы. Касиб, придав лицу такое спокойное выражение, на какое был способен, учитывая, что под ногами пол ходил ходуном, принялся командовать: — Если заговорщики стреляют по дворцу из катапульт, пойдите и убейте их всех. Если же опять тёмные маги напали на Багдад тогда… — принц задумался. — Пошлите гонца домой к капитану Синдбаду, пусть прийдёт и убьёт их всех! — Врагов у стен нет, о господин. Мы не знаем, что вызывает это землетрясение. — Безобразие! Какая от вас польза?! На его гневный окрик из покоев осторожно выглянула Адина. Её лёгкие шаровары колыхались, а полупрозрачная ткань накидки обрисовывала изящный силуэт. — Не выходи, женщина. — прикрикнул Касиб на неё. — Одень плащ, закрой дверь в наши покои. Здесь может быть опасно. Повернувшись к стражникам, принц повелел: — Защищайте мою жену, пока я сам разберусь, чья злая воля мешает добрым жителям Багдада спать. — Господин, мы задержались, отвечая на ваши вопросы. — взмолились воины. — Когда дворец начало трясти, калиф приказал нам следовать за ним в сокровищницу. — А я говорю вам стоять у вон той двери. Если хоть на шаг отойдёте, ещё до рассвета ваши отрубленные головы выбросят в воды Тигра, а всё остальное я прикажу утопить в Дияле. — рявкнул Касиб. После возвращения из плавания с благородным капитаном Синдбадом, взбалмошная натура молодого принца и его наплевательское отношение к подданным, увы, остались неизменными. Лишь нежелание разочаровать свою принцессу, иногда сдерживало его несносный нрав. Но в моменты опасности, а в эту ночь ситуация во дворце была тревожной и загадочной, из-за страха вновь потерять любимую, его действия становились более решительными, а приказы — непреклонно жёсткими. Касиб поспешил в центральную часть дворца. Возле тяжёлых окованных железом дверей, за которыми скрывались богатства всего государства, стояла толпа слуг и воинов. Одна из створок была приоткрыта, и оттуда по полу парадного зала распространилась непонятная алая тень, похожая на кровавое пятно. На мгновение принцу показалось, что на пороге кого-то убили. — Что за нелепый способ ограбления? — тихо пробормотал он, затем громко, обращаясь ко всем и ни к кому в частности, воскликнул: — Кто посмел открыть дверь?! — Мы выполнили приказание калифа. — хором начали оправдываться стражники. — Где он? — уже спокойнее поинтересовался Касиб. — Повелитель — внутри, — произнёс самый смелый из слуг. — Мы умоляли его выйти, но он не слушает. — Расступитесь, — деловито заявил принц, поправляя чалму, которая съехала набок во время спешки. — Я сразился с самим Туроком, что для меня какой-то ночной вор? Приближаясь к двери, Касиб вдруг осознал, что он безоружен. — Дай мне меч, — значительно тише обратился он к ближайшему стражнику. Сжав рукоять короткого клинка, молодой мужчина, осторожно наступил на алую тень на белом мраморном полу, и когда ничего страшного не произошло, вошёл в сокровищницу. Помещение находилось в самом центре дворца, не имело окон и внешнего света, что усиливало у входящих гнетущее ощущение замкнутости. Ни блеск золотых монет, ни величие драгоценных камней, сложенных в тяжёлые резные сундуки, не в силах были развеять удушающее воздействие этих стен. Первое, что бросилось ему в глаза, — это отсутствие крови. Вместо неё пол озарял алый свет. Источником сияния была широкая трещина в обелиске, стоящем на постаменте напротив входа. Черный мрамор казался рассечённым колотым ударом, а дыра напоминала кровоточащую рану. Оглядевшись, Касиб не заметил никого постороннего в сокровищнице и с облегчением опустил меч. Своё внимание принц сосредоточил на отце и удивился его поведению, противоречащему достоинству правителя: без тюрбана, ссутулившись, он сидел на полу у стены, подложив под ноги полы расшитого золотом халата. Калиф держался за голову обеими руками, будто получил туда удар тяжёлым предметом, или пытался заглушить невыносимые мысли. Слегка поредевшие с годами волосы, с прядями серебра у висков, были тщательно уложены, как это полагается человеку его возраста и статуса, однако от напряжения взметнулись, обнажая глубокие морщины на лбу. Его взгляд, полный страха и тоски, был устремлён на обелиск, трещина на котором, казалось, жила собственной жизнью, разрастаясь с каждым мгновением. — Отец? — осторожно окликнул Касиб. Но калиф, не обращая на него внимания, бормотал что-то о детских обидах, повторяя одну и ту же фразу о коварстве времени и памяти, будто что-то в событиях ночи разбудило в нём горькие воспоминания. Словно по вмешательству высших сил, во дворце наступила тишина и благодать: полы перестали дрожать, а из окон со стороны реки вновь повеяло ночной прохладой. Принц, уверившись, что опасность миновала, наклонился, чтобы помочь повелителю Багдада встать. Тот отказался опереться на руку, наоборот вцепился в плечо сына и притянул его ближе, будто опасался, что их может подслушать кто-то из соседнего помещения. — Горе нам! — зашептал с отчаянием в голосе калиф. — Обелиск предрекает конец нашему роду. Касиб был слишком молод, чтобы поверить в реальность своей смерти, к тому же метания старика вызвали в нём жалость, а не страх. — Ты надумал себе лишнего, — снисходительно сказал принц. — Чтобы успокоить твои тревоги, завтра же я отправлю этот якобы бесценный подарок обратно эмиру Басры. — Мы с эмиром десять лет воевали за право обладания обелиском. В Египте его магия предсказывала будущее фараонов, сражалась с тьмой, побеждала армии. И вот он треснул в самом сердце моего дворца… — Ничего удивительного тут нет. — Касиб с усмешкой перебил отца. — Всё стареет и ломается, даже магические штуковины. Особенно если они такие древние. — О, ничтожный осколок царского рода! — разозлившись, калиф обрёл силу встать с колен самостоятельно. Теперь он стоял напротив сына, возвышаясь над ним словно обличающий судья. — С меня достаточно твоих умозаключений. Иди к жене и займись своим долгом — сделай мне внука! Пока моя сестра не забрала у нас власть. — Тётя? — удивился Касиб. — С чего бы ей замышлять такое? — В детстве девчонка всегда добивалась своего, потому что родители ей потакали. Уж я-то хорошо знаю — она опаснее змеи, хуже демона, да, да, моя сестра, — старик беспокойно потёр переносицу, стараясь вспомнить… Как зовут эту вредную напасть, которой он так страшился уступить, как бывало в дни юности. Калиф замолчал надолго: её царственное имя, несомненно вычурное, крутилось на языке, но, так и не прозвучало. Это заставило мужчину побледнеть: неужели он так стар, что забывает самые простые понятия? Или это — предвестник неизлечимой болезни? Касиб насторожился, но предпочёл скрыть волнение, что старик понемногу выживает из ума. Тётя, увезённая на север почти двадцать пять лет назад каким-то варваром, осталась для принца лишь строкой в дворцовых хрониках. Поэтому его никогда не смущало, что он не владеет подробностями о судьбе своей родственницы. — Народ за дверью волнуется, надо их успокоить.— набравшись смелости нарушить затянувшуюся тишину, заявил отцу принц. — В ближайшее время снарядим корабль с подарками для тёти. Если будут дурные новости, тогда и начнём думать, что делать. Калиф нахмурился, стараясь сдержать волны боли, что расползались по его вискам всякий раз, когда он пытался вспомнить имя сестры. Однако внешне не подал виду, понимая, что стоит дать слабину, как его чрезмерно самостоятельный сын, сядет ему на голову. — Надо сегодня скрытно перенести обелиск в другое место, — опытный правитель вроде бы нашёл приемлемое решение. — А завтра — отправим гонца на север, разведать, какие у неё планы насчёт Багдада. Сказав это, калиф почувствовал облегчение: план казался разумным, настроение улучшилось, а тело, будто уступая наступающему рассвету, начало поддаваться сну. Выходя из сокровищницы под руку с сыном, правитель Багдада беспокоился лишь об одном: куда именно на север нужно отправлять подарки?