ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ.

***

Небо над островом Радости, как по щелчку пальцев кого-то из Вечных, сменило облик: полуденный свет исчез, уступив место глубоким теням полуночи.Однако девушка, хрупкая и темноволосая, стоящая в одиночестве на берегу, казалась равнодушной к внезапной смене дня и ночи. Присев на корточки, с помощью подобранной гальки она высекла искру, чтобы разжечь костёр. Вскоре пламя разгорелось, отбрасывая золотистые отблески на её усталое лицо, и девушка негромко спросила, будто в никуда. — Синдбад и правда жив? — сердце Брин забилось быстрее. — И всё, что мне нужно сделать, чтобы увидеть его, это позволить надеть на себя радужный браслет, как ошейник на собаку? — Девочка моя, ты преувеличиваешь, — раздался голос в глубине её сознания. — Если ты истинно выбрала свет, радужный браслет не подавит твою волю, не изменит твою суть, разве только скроет те истины, что тяготят сердце. — О том, что я пережила на острове Радости? — Брин покачала головой. — А если я хочу помнить? Если забуду, какой смысл было так меня испытывать? — Ты забудешь лишь дорогу сюда. Уроки останутся с тобой. И то чувство, что навсегда тебе изменило, рано или поздно вернётся к тебе. — женский голос в её голове убаюкивал страхи и сомнения в её сердце. — Пусть будет браслет. Я хочу выбраться отсюда. Даже не ради Синдбада, а ради себя, чтобы узнать, кому я по-настоящему нужна. — Я провожу тебя, — стройная фигура немолодой женщины появилась перед Брин. Это создание света выглядело прозрачным и невесомым, словно сотканным из лунного сияния, её босые ноги едва касались драгоценных камней, рассыпанных по берегу. Брин подняла голову к небесам: — Ночь так глубока. Может быть, лучше дождаться утра? — Ты и так задержалась здесь. — женщина улыбнулась. — Я хотела бы, чтобы ты, моя девочка, осталась со мной навсегда. Но твоё «навсегда» и моё — это большая разница. — Как будет происходить моё возвращение? Я волнуюсь. Только не говори, что опять придётся лезть в воду. — девушка с опаской взглянула на притворно спокойную гладь Аравийского моря. — Для тебя я сделаю исключение. Зайди лишь по колени, думай о том, где бы хотела оказаться, а магия острова Радости вернёт тебя в мир людей. Брин выполнила пожелание бестелесной спутницы. Стоило ей сделать шаг по песчаной косе по направлению от острова, как на её руке появилось удивительное украшение, сверкающее красками небес. Полукольцо из разноцветных кристаллов, на внутренней стороне которого имелась кожаная подкладка, чтобы при носке браслет не натирал кожу. — Забудь печали. Найди цель в жизни. Найди женское счастье, — прозвучало из-за её спины эхо мудрого наставления, произнесённое мелодичным голосом. Оглянувшись, девушка в последний раз посмотрела на женщину, которая нежно улыбнулась ей и прощально помахала рукой. Слёзы навернулись на глаза, настолько не хотела Брин лишаться её ласковой ненавязчивой поддержки. Вне острова ведьму ждал властный суровый отец, не способный понять её выбор, тот, кого она разочаровывает самим своим существованием, и завистливая сестра, что пыталась её убить. Турок и Румина терпели рядом Нирб, но её обновлению — Брин, они явно не обрадуются. А как же Синдбад? Ей хотелось верить, что он ждёт встречи так же, как она её ждала. Земля под ногами Брин задрожала, звуки мира — плеск волн, крик чаек, даже её собственное дыхание — приглушились, а вечное мельтешение рыбок на мелководье прекратилось, словно их прижало ко дну невидимой стеной. «Я больше не тёмная тварь, магия острова Радости отпустит меня мирно», — успокаивала себя девушка. Но её сердце догадалось о том, что разум пока не мог осмыслить, а глаза не сумели заметить. Светлая проводница вздрогнула, ощутив удар невидимого молота, и растаяла, как мираж под раскалённым дыханием пустыни. Обжигающий ветер, налетевший откуда-то с морских просторов, смёл её с глаз Брин, как песчинку уносит пустынная буря, безжалостно стерев родной образ из памяти ведьмы. Разноцветные камни зашевелились, и казалось, что берег вздрогнул, как раненое животное, с которого магическая волна сдирает последний слой его защиты. В лучах вернувшейся луны драгоценности на песке и в воде засветились ярким насыщенным цветом, и это захватывающее зрелище внушило ведьме первобытный ужас. Магию такой силы она не видела прежде. Девушка запаниковала, потому что вокруг всё показалось ей незнакомым. Лица людей, о мнении которых она только что переживала, расплылись в её памяти, их имена утонули в солёном омуте забвения, сброшенные туда чужой неконтролируемой силой. «Разве так должно было быть?» — Брин цеплялась за воспоминания об острове Радости. «Что за штука у меня на руке, и почему она жжёт меня?» Подумать о чём-то ещё, она не успела, потому что у самого берега провалилась… на глубину. Отчаянно барахтаясь, ведьма пыталась выплыть на поверхность, не понимая, как оказалась в открытом море. Быть может, корабль, на котором она путешествовала, потерпел кораблекрушение? Где же команда корабля или её семья, почему нет никого, кто мог бы помочь ей выжить? Через охватившие её страх и чувство безысходности пробивалось ощущение какой-то ненормальной дрожи в волнах, но не из-за её ничтожных усилий. Или это — её предсмертные конвульсии? Но трудности неожиданно остались позади: морская вода больше не сдавливала ей грудь, и держаться на плаву стало легче — Брин вынырнула, обнаружив, что оказалась почти на мелководье у обыкновенного острова, с каменистым дном, грязновато-серым песком и редкими, высохшими на солнце растениями. «Где это я?» — подумала девушка, вскарабкавшись на один из плоских камней на берегу незнакомой земли. «Но что важнее, кто я?»

***

В это же время, далеко от «Номада», Басры и Багдада, на острове Слёз, в центре широкой пещеры, на стены которой пылающие факелы бросали дрожащие отблески, на мягком диване полулежала удивительная красавица. Тёмные волосы, густые и блестящие, ниспадали волнами, словно окутывая её плечи мантией ночи, а глаза, обведённые чёрной сурьмой, казались двумя коварными омутами. Полураздетый мускулистый слуга молча массировал ей ступни, такие холодные, будто лягушачьи лапки. Молодая женщина казалась равнодушной к его усилиям; она представляла на своём теле руки другого мужчины, того самого, что был виновен во всех её злоключениях. Напротив дивана находилась длинная кровать из чёрного железа, искусно кованая и украшенная узорами в виде переплетающихся змей. Ложе, накрытое стеклянной крышкой, располагалось таким образом, чтобы молодая женщина могла дотянуться до сотворённого в спешке временного пристанища, в котором лежал мужчина на вид средних лет — либо спящий, либо всё-таки мёртвый. И хотя сознание к мужчине иногда возвращалось, Турок Всемогущий только в этом самом сне мог мечтать пошевелить хотя бы одной конечностью. Невообразимое количество магической силы требовалось на заклинание, соединяющее голову с шеей и препятствовавшее разложению тела, каждый день напоминающее Румине, что время тёмного мага на этом свете истекло. — Ты вернёшься, отец, — прошептала она, проведя ладонью по стеклу саркофага. — Вместе мы заставим их всех склониться перед нами. Турок, не слышал её слов, не мог ответить. В его разуме, словно в магическом вихре, безостановочно мелькали образы прошлого, где он был великим и непобедимым: лица дочерей, что должны были идти по его стопам, чьими руками он надеялся продолжить своё дело. Но вместе с этим — лица врагов — двух женщин, которых он жаждал сделать своими и погубил. И последнее лицо, не дающее ему покоя, как рана на шее, что не могла затянуться. Голубоглазый моряк, от которого он презрительно и так беспечно отвернулся, не распознав угрозы, и который его убил. Страх пропустить малейший признак изменения в состоянии отца — момент его пробуждения, или предвестие конца — держали Румину близко к саркофагу. Вынужденно она ужинала и удовлетворяла потребность в мужском обожании в одной с ним комнате. Тёмная ведьма уже плела заклинания, чтобы поддержать магию саркофага до утра, как случилось нечто необъяснимое. В воздухе ощущалось странное колебание, будто невидимая струна мироздания дрогнула, нарушив вековую гармонию. Свет факелов стал невыносимо ярким, и это был не только мощный магический удар извне, а то, что способно нарушить основу её тёмной крепости, какую вместо Турока, ведьма целый год удерживала в порядке. — Шакрр-ам-Шат-ин-Тэнат, на выход! — приказала она. Зверь, чья сущность была страшнее ночных кошмаров, высунул жуткую морду из тьмы на свет огня, сощурился, прикрывая чешуйчатыми веками жёлтые глаза, пошевелил длинным хвостом, что заканчивался острым шипом, согнутым как шамшир, и... отступил в тень, сливаясь со сводами пещеры. — Найди источник атакующей магии! — не церемонясь, не беспокоясь о том, какое производит впечатление, взвизгнула ведьма, когда от потолка откололся и упал рядом с ней внушительный кусок горы. Женщина дёрнула тонкую серебряную цепь, обмотанную вокруг левого запястья, такую короткую, что конец, будто обрубленный, ненамного свисал с женской руки, но стоило ведьме коснуться одного звена, как стала видна вся, доселе невидимая, бесконечная её длина. Впервые с того момента, как дочь Турока надела гарийский ошейник на шею зверя, Шакрр не выполнил её желание. Румине стало страшно: чья магия могла быть сильнее древних заклятий, сковывающих волю и разум? Неожиданно стеклянная крышка, под которой лежало тело тёмного мага, покрылась трещинами и разлетелась вдребезги. Турок открыл глаза — пустые, безжизненные, и с усилием поворачивая языком, выдавил из себя: — Хадасара… Тера Хадасара Забыв обо всём на свете, Румина кинулась к отцу. Но тьма уже победила: ветер Шата, гуляющий в лабиринтах пещеры, наконец-то смог усмирить пламя Имры и погасил факелы. Вместе с огненной магией исчезла и искра сознания Турока: его глаза закрылись, а тело стало холоднее, чем прежде. — Отец, почему ты снова меня оставил?! — с надрывом запричитала Румина. Мысли её, мечущиеся, как звери в клетке, снова и снова наталкивались на безжалостную правду: всё, что она знала — её умения и заклинания — ничтожно мало пред могуществом, которое требовалось, чтобы поднять тёмного мага на ноги. Разве что ей нужно больше силы и особое место. Такое, где ткань самой реальности становится тоньше, а границы между жизнью и смертью — зыбче. Ведьма отстранилась от тела Турока, и, сцепив пальцы, в раздумьях подошла к креслу, какое возвышалось, как трон, посреди пещеры. — Принесите мне воду из источника! Двое мужчин, одетые только в чёрные кожаные штаны, внесли золотой таз, из которого поднимался густой пар. Заклятая вода в нём была взята из кипящего озера в центре Острова слёз. — Покажи мне, откуда появилась магическая волна? — задала Румина животрепещущий вопрос дымке Шата. Когда маленький вихрь раскрутился, а пар рассеялся, вода явила любопытную картинку настоящего, хотя ведьма получила вовсе не то, на что надеялась. Она жаждала узнать, где находится остров, куда стремился Турок, преодолевая оковы смерти, — ту тёмную землю Вечности, о существовании которой она слышала лишь обрывки разговоров отца с демонами. Хотела увидеть неизвестного ей сильного мага в этом таинственном месте. Но перед её глазами появился Синдбад. Молодой мужчина был полностью обнажён, и искал что-то в сундуке в своей каюте на «Номаде». Румина жадно наклонилась вперёд, ещё чуть-чуть, и она бы упала в таз с водой. Безлунная ночь, сперва не сулившая ничего примечательного, приоткрыла завесу над чужой тайной — куда более волнующей, чем поначалу показалось одинокой женщине, пробуждая смешанные чувства: от любопытства до тягостного наслаждения. С игривой улыбкой она наблюдала, как мужчина взял в руки безделушку и направился в соседнюю каюту. Румина расстроилась, ведь капитан присел на край кровати, и теперь ей больше не было видно его крепкие ягодицы. Зато она увидела ту, что обнажённой ждала его в постели: рыжие волосы, чёрные брови, карие глаза и сияющую белую кожу Румина не могла не узнать. Как и победную улыбку на лице этой деревенской простушки, когда Синдбад наклонился к ней и обернул вокруг её руки браслет. Очевидно, такова была плата мерзавке за проведенную с ним ночь. «Это моё обещание. Остаться с тобой, несмотря ни на что», — услышала Румина страстные слова капитана. В этот миг мир тёмной ведьмы разлетелся на куски. Было до, и теперь было после. Ревность настолько обуяла её, что женщина впала в самое настоящее звериное бешенство: — Ненавижу тебя, Синдбад! Ты — такой же похотливый пёс, как и другие! — рявкнула Румина. — Ненавижу вас всех! Мужчины, которые держали для неё таз, испарились, словно капли воды, брошенные в костёр. Золотая ёмкость ударилась об каменный пол, вода разлилась, и будоражившая ведьмино воображение картинка растеклась, словно её и не было. Перед тем, как вода ушла меж камней, Румина увидела поцелуй желанного ею мужчины и ненавистной ей женщины. Их языки соединились, и это было невыносимо. В ярости ведьма повернулась к третьему слуге, который подошёл, чтобы закончить массаж. Несчастный успел вскрикнуть, перед тем, как исчез в вихре горячего пара. — Синдбад и Мэйв вместе навечно?! — прошипела Румина. — Этого не будет! Я утоплю твою сучку в твоём любимом море! Уничтожу дрянную гарийскую кровь, даже если это — разрушит Восток! Сердце ведьмы настолько кипело ненавистью, что она и не подумала спросить себя, почему её восприятие подруги капитана существенно изменилось. Будто в припадке к ней вернулось утерянное знание: рыжая — не так проста, невежественна, ничтожна, безобидна и безоружна, как тёмная ведьма почему-то думала раннее. Теперь её пребывание не только на «Номаде», но и в этом мире представлялось Румине угрозой, замысловатым узлом, который невозможно развязать без усилия и боли. Чтобы её погубить, понадобится нечто, сравнимое по силе с той самой волной, от удара которой затрясся остров Слёз. Пока Румина не могла связать в воспоминаниях образ Мэйв с искомым ею местом — единственным, где Турок мог бы излечиться. Но сам воздух вокруг шептал ей о переменах. — Шакрр, — обратилась она к крылатому чудовищу. — Найди мне «Номад». Хочу знать, где находится это жалкое корыто. Я порву паруса, разрушу мачты, обращу каюты в обломки и отправлю команду в бездну. Раздражённо выдохнув через ноздри ядовитые пары, тварь расправила уродливые крылья и, не издав ни звука, вылетела через широкую расселину в пещере, исчезнув в темноте, ещё не рассеянной первыми лучами рассвета. Румина подняла руки, и всполохи силы, пронзающие воздух, вырвались из пальцев, наполняя пространство вокруг неё оглушительным треском и ярким блеском. Время мести наступит завтра: гнев и магия должны достигнуть предела, чтобы стать бурей, сметающей всё на своём пути. Стихия ветра подчиниться ей, и тёмная ведьма — а в этом она и не сомневалась! — выкинет соперницу за сердце Синдбада, словно залежавшийся хлам, за борт его корабля и жизни.

***

Где-то между Багдадом и Басрой, островом Радости и островом Слёз, сверкая подобно пылающей звезде, мчался точно к цели маленький феникс. Пылающие крылья без устали разбрасывали искры, словно сыпали на бушующие волны Аравийского моря редкую жгучую специю. Под светом обновлённой луны пернатый странник достиг горы, возвышающейся на краю острова, и влетел в скрытый от людских глаз проход на её вершине. Через пещеру в два человеческих роста в высоту он попал в извилистые каменные коридоры, где слышался шум гуляющего ветра и журчания ручейков, струившихся по золотым жилам. Иное, мрачное звучание вторило этим звукам — голоса мёртвых — приглушённые стоны и бормотание погибших здесь расхитителей рудников. Не замедлив полёт ни на миг, чудо-птица спустилась, будто по спирали, к середине горы. Там пещера расширилась, подобно винной бутыли: узкое горлышко сменилось просторным дном. Посреди круга из грубых глыб гранита и золота пернатый гость пал, будто рука невидимого стража схватила и бросила его на застывшую многовековую магму. От феникса остался клубок сломанных полыхающих крыльев, что сожгли сами себя. Маленькой жертвы оказалось достаточно, чтобы гора проснулась. Пол пещеры затрясся, золотой круг нарушила сеть крупных расщелин и сердце горы с оглушительным грохотом разверзлось, испуская потоки лавы ещё ниже, в тайные недра, что скрывалась в морских глубинах. Из земной тверди через древние магические Врата вместе с огненной кровью Имры вырвался узник — седовласый маленький человек, чьё присутствие в этом месте казалось одновременно верхом героизма и отчаяния. Ухватившись за край расщелины сухими жилистыми руками, старик с усилием, словно бросая вызов возрасту и возможностям, подтянулся вверх и выбрался на одну из глыб, возвышающуюся над кипящей рекой лавы. На нём висело белое одеяние, изорванное и опалённое в бесчисленных местах, скрывая измождённое тело, а голова была непокрытой. Нервным движением он потрогал лысеющую макушку, пытаясь понять, когда успел потерять головной убор: поднимаясь по скале вверх или, быть может, Врата, что выпустили его, оставили светло-розовую чалму себе, как дань за дарованную свободу. Его взгляд, цепкий и беспокойный, устремился к сводам пещеры, выискивая проход из горящего сердца горы в его извилистые артерии. Определившись с направлением, старик топнул ногой: трещина появилась на глыбе, на которой он стоял. Из неё он вытащил посох с массивным набалдашником, не повреждённый пламенем, будто хранившийся за пазухой у самой Тэнат. Он тщательно очистил древко от налипших комков земли, как приводят в порядок оружие перед решающим сражением. Широко расставив руки, так что рукава его халата стали похожи на белые крылья, старик ударил посохом об камень и слегка присел, словно готовясь к прыжку. Глыба дрогнула, и, как зачарованный ковёр, плавно воспарила по горловине пещеры к выходу, за которым начинались длинные коридоры, подобные свернувшимся змеям. Когда же старик вступил на каменный пол, глыба рухнула обратно на дно пещеры. Тотчас он прислушался, не потревожил ли новый мощный звук кого-то из постоянных обитателей запутанного пути к вершине горы. Ведь одно дело — раскаты лавы, извергающейся в недрах Хадисы, что случается нередко, — и совсем другое, если через Врата, откуда сотни лет появляются лишь демоны и тёмные твари, вдруг выбрался белый маг. У Дим-Дима появилась догадка, почему он оказался таким везунчиком, однако отбиваясь целый год в Ядовитых пустошах от гарпий и всяких мелких эблисов, гилингов и ворганов, он отучился спешить с выводами. Белый маг, собрав остатки сил, решил выйти на свежий воздух, прежде чем размышлять о том, кому обязан этим удивительным поворотом судьбы. К спасению он шёл так долго, что искренне удивился, когда выбравшись на трясущихся обессиленных ногах из мрака пещеры, оказался во мраке ночи, слегка разреженном сиянием луны. Серебряная красавица, только начавшая вырываться из цепких лап тьмы, носила на своём наряде алые пятна, как если бы затмение оставило на ней кровавые метки. Опыт наблюдения за небесами подсказал Дим-Диму, что ночное светило было спрятано в тени и стало заметно людям незадолго до того, как распахнулись Врата. — Звёзды на безлунном небе, звёзды на безлунном небе, — бормотал маг, сразу сообразив, что ожидаемое ним событие наконец свершилось.— Какой же я — молодец, что свёл их вместе. Какой же я хитрец, что уступив мгновение, выиграл вечность. — и улыбка всё шире расплывалась на его уставшем лице. Правда, тотчас погасла, стоило ему взглянуть с Хадисы вниз — на заброшенную пристань и безмолвный город без единого огня, что казался покинутым даже бродячими собаками. С такой высоты сложно было понять, кому принадлежит остров — всё ещё свету, или окончательно захвачен тьмой. Как напоминание об ушедшем величии или, скорее, как издёвка, в лунном сиянии над Хадасарой мерцал магический купол, похожий на порванную рыболовную сеть, а не тот мощный щит, каким он был ранее. По каменистой извилистой тропе Дим-Дим начал спускаться с горы. Ноги скользили между острыми камнями, каждый шаг отзывался болью в усталых суставах, но его разум был сосредоточен на одном — впереди, внизу, он узнает ответ. Когда же белый маг дошёл до подножия горы и ступил на широкое, хотя и заброшенное поле, то ощутил такое воздействие вечной стихии, покровительствующей ему, будто сбросил с плеч испытания последних двадцати пяти лет. Дим-Дим заплакал. Как давно он не был здесь, как давно не ощущал спокойного дыхания вечности, что исходило от этих бескрайних равнин, густых лесов и тихих полей. Это место, хотя и мрачное, осталось надёжным оплотом его тайных стремлений и невысказанных надежд. — О, Афилепа, я прощаю тебя. — белый маг вытер лицо рукавом халата. — Мир твоей душе. Раса Хадасара!— тихо поприветствовал он свою новую тюрьму. Ибо знал, пока наследница гарийской крови не вернётся в Хадасару, остров останется забытым. Не то, что местоположение, само существование этого места за пределами магического купола не всплывёт в памяти ни одной живой души, не важно будет ли она — раса или тера.