Корабль идёт ко дну

Никто не знал, что это вообще такое. В новостях винили некую оппозиционную организацию, которая пытается привлечь внимание к своим требованиям. Но Вера в упор не понимала, против чего можно протестовать или за что бороться такими методами. Комендантского часа на Васильевском острове не было, но мало кто выходил на улицу за полночь. Только такие отбитые, как Вера, хотя не то чтобы она охотилась за острыми ощущениями, но работа есть работа. Выходили на улицу, просто чтобы поглазеть на очередное представление, и Вера, периодически возвращаясь домой позже положенного времени, иногда тоже ловила себя на мысли, что не против на него попасть. О них никогда не предупреждали заранее, но все знали — стоит выйти на улицу ночью, и ты обязательно напорешься на что-то эдакое. Кто ищет, тот всегда найдёт — хотя это вроде как была не совсем правда, представления устраивали не всем. Но кто бы ни был за это ответственен, фантазия у него была отличная. Все называли это явление просто «Организация». В «Двор духов» на Четвёртой линии Васильевского острова Вера забредает почти случайно. На работе аврал, лаборанты бегают от стола к столу, а Вера — от монитора к монитору. И до дома она идёт медленным, шаркающим шагом во втором часу ночи, так что следы от ботинок больше похожи на лыжню, и надеется, что дом хоть на пару кварталов перелетит поближе. В глазах рябит от слепящих вывесок, которые не выключают даже ночью, и жёлтых фонарей, оставленных как дань традиции — везде уже перешли на нормальный белый свет. Она никак не привыкнет к тому, что на улице светло как днём. И от этого искусственного зарева хочется побыстрее укрыться в родной тёмной комнате. Мимо пролетает последний электробус, обдавая ветром и ошмётками снега продрогшее тело. — Вот сука! «Яндекс карты» десять минут назад показали, что последний электробус, на который Вера ещё успевала, умчался куда-то вглубь разваливающихся кварталов, спрятанных за неоновой рекламой подальше от людских глаз. Вернее не совсем так — до его отъезда оставалась пара минут, так что Вера на всех парах неслась по мартовскому снегу, словив на перекрёстке штраф за перебегание улицы на красный — счёт ей вместе с фотографией, как из двухсотлетней фотобудки, уже пришёл на телефон. И всё это ради того, чтобы, стоя на остановке, наблюдать, как нужный электробус на дисплее телефона проносится мимо неё, в то время как перед глазами только пустой проспект с последним одиноким такси. За сотню лет могли и пофиксить баг. Настроение портится окончательно. Пока среди строительных лесов, вязнущих в снежном месиве и прикрывающих вход в двор-колодец, не мелькает короткая золотистая вспышка. У Организации всегда была слабость к театральщине и городским легендам. Вера даже хмыкает, глянув на светящееся табло с адресом — 4 линия В.О., д. 5. Стоит только пройти через арку и дёрнуть дверь парадной — оказалась открытой, видимо, «Организация» подготовилась заранее, — как среди петляющих, выкрашенных в зелёный коридоров и убегающих вверх лестниц мелькает тот самый проход. Выход в следующий внутренний двор. «Двор духов». Знаменитое своей мистичностью место Васильевского острова из всех путеводителей по Петербургу для туристов. Двор-колодец крошечный с пялящимися друг другу в жёлтые глаза окнами. Кто-то тоже не спит в такой час. Во «Дворе духов» нужно обязательно посмотреть на небо — иначе духи не отпустят, — загадать желание и тут же выбежать на улицу, пока чёрные загребущие пальцы не вцепились в твою душу. Легенда стара как мир. Вера запрокидывает голову, хотя действие это абсолютно бесполезное — в Санкт-Петербурге давно не видно неба. Но традиция есть традиция. В крохотном окне с рамой из крыш домов мелькает неоново-синий медведь. «Символ потустороннего», — хмыкает про себя Вера. «Организация» не меняется. Скорее всего голограмма или вообще обычный баннер. Вера опускает голову и бегает взглядом по изрисованным стенам. Когда-то они должны были быть жёлтыми, это видно по углам, скрытым от ветра и дождя. Теперь они почти чёрные. Администрация СПб предпочитает завешивать стены новыми вывескам, чем мыть их. Желание всплывает в голове само собой: «Хочу, чтобы мне не было так скучно». Наверное, странно так думать, находясь в эпицентре спектакля от «Организации», в одном из самых живых районов Питера и работая на не совсем законной работе, но что есть, то есть. Вера, столько лет пытаясь привести свою жизни в порядок, а точнее — затолкать её в идеальное расписание без эксцессов и ошибок, — наткнулась на интересный феномен: ей ужасно, просто отвратительно скучно. Всё время. Не так она себе представляла будни бунтарской культурной столицы. Медведь проплывает в небе ещё раз, будто поторапливает. Наверное, думает, что Вера там назагадывала себе дворцов и прочих роскошеств и как теперь всё это исполнять. Окна мгновенно гаснут, давая дорогу тусклому синему свету. На «Двор духов» опускается тьма. Она клубится по углам и медленно ползёт к центру. Дыхание спирает. Вера знает, что это всё не по-настоящему. Но сердце прыгает к горлу, а ноги сами выносят её ближе к искрящемуся снегу — скорее всего тоже голограмма. Как же, чёрт возьми, красиво. Спектакли обычно выглядят не так. Это скребущиеся о стены чёрные когти, прячущиеся в темноте белые глаза, покойники, висящие на верёвках в окне напротив, кровь из сливного отверстия, плывущий по Неве труп или просто какая-нибудь достоевщина. «Организация» любит гротескные городские легенды и любит людей, которые тоже по ним фанатеют. Но изредка случается и что-то такое. В прошлом месяце они вывели потерявшуюся в сквере малявку прямо к полицейскому участку. Прикинулись фонарщиками. Немного прогадали с веком, да и девчонка наверняка понятия не имела, кто такой фонарщик, но сцена была красивая с этими их синими костюмами с золотыми заклёпками, плащами и смешными шляпами. Фонарщики растворились в воздухе прямо у самого крыльца участка — тоже ненастоящие. Это был первый раз, когда в СМИ про «Организацию» сказали что-то хорошее. Вера делает ещё один вдох и жмурится. На счёт один — открыть глаза. На счёт два — развернуться к выходу. На счёт три — рвануть на улицу через чёрную парадную, ворота и строительные леса. Снег под ногами неестественно хрустит. На улице плюс четыре, не может он так хрустеть. Калитка с мерзким лязгом бьётся за спиной о стену, и синий медведь врезается в неё своим светящимся носом. Вера только надеется, что ему не больно. На Четвёртой линии Васильевского острова всё так же светло, особенно после этого тёмного колодца. Минималистичный спектакль в этот раз. Но сердце продолжает отбивать лихорадочный ритм до самого дома, пока Вера жмурится и бредёт до него почти вслепую.

***

— Ма-а-акс! Макс! Макс молчал, а это могло значить лишь одно — она проспала. После вчерашнего это не так удивительно. По стенам ползёт жёлтый свет уличного фонаря и зелёный — от неонового креста аптеки напротив. Будто назло повесили так, чтобы бил ровно в окно. Вера наугад ударяет по выключателю, а пальцы всё ещё немного подрагивают, будто хотят коснуться этого бестелесного синего медведя. Лампочка загорается всего на долю секунды и с парой прощальных искр тут же вырубается — прелести древней проводки. Вера нащупывает датчик у лица и включает фонарик — круглое белое пятно тут же отпечатывается на стене, будто вторая луна. Хотя первую не видно уже лет так сорок. Обычно с утра Макс — сосед из третьей комнаты — подвозил её до работы, если успевал. Вернее как подвозил — высаживал за пару кварталов до места, потому что светиться рядом с Вериной работой всё ещё побаивался. И как бы Вера его ни уверяла, что место достаточно законспирировано, а даже если нет, можно всегда отбрехаться, мол понятия не имел, куда вёз, ничего не знаю, моя хата с краю, но он до сих пор был до паранойи осторожен. Хотя, ради справедливости, опасения его были в какой-то мере оправданы. Если бы у кого-то хоть мысль появилась о том, что Макс знает о её работе, его бы тут же загребли за умышленное сокрытие преступления, а то и за соучастие. Вдруг без него Вера и на работу бы эту не ходила? К редактированию генома всё ещё относились с большой настороженностью. Официально это было не запрещено, конечно, но за этим тщательно следили, в отличие от того, за чем действительно бы стоило смотреть. При угрозе смерти плода или последующей инвалидности получить разрешение на генное вмешательство было возможно, но в случае всего остального… Спорный момент. По закону такую операцию не организовать, но, как в бессмертной классике, всё законно, пока рядом нет ментов. Или камер. Или микрофонов. Или другого рода записывающих друзей Большого Брата, а такое место найти было сложно, но они справились. Впрочем, из Вериных соседей о её работе практически никто ничего не знал. Из обрывочных фраз и баек можно было сложить общее представление о том, что работает она в какой-то лаборатории, но дальше никто не лез — слишком сложно. О дипломе по генной инженерии и биоинформатике наслышаны были все, и это в некотором роде отбивало желание на дальнейшие расспросы — всё равно ничего не понятно. Опаздывать Вера крайне не любила. Тогда будто весь день насмарку. Расписание съезжает на пятнадцать минут, а это значит, что она не успеет на свой электробус и придётся ждать следующего или идти пешком. Когда она переезжала сюда, то немного недооценила местные масштабы. В её родном Санкт-Петербурге-1 всё было меньше, понятнее и чётче, в отличие от настоящего Питера. И она почему-то посчитала, что если её новое место жительства и работа находятся в одном районе, то добежать до лаборатории пешком не займёт больше двадцати минут. Оказалось, Васильевский остров в разы больше, чем она представляла, а транспортные развязки ни к чёрту, будто и не бежал из родного клона Петербурга, сверкая пятками. Луч света от фонаря слишком плотный, поэтому Вера, забывая вертеть головой и смотреть под ноги, то и дело спотыкается о чужие тапочки, передвинутую мебель и брошенные на полу вещи. Просила же убирать за собой. Она, конечно, сама по утрам не олицетворение внимательности, но подобная расхлябанность и пренебрежение к порядку от соседей её злят. Уже не так остро, как в первое время после переезда, но неприятно зудят где-то под черепной коробкой ощущением неправильности, нарушенной целостности её представления о прекрасном. Срываться на них за такое она уже давно перестала, тем более что люди-то оказались неплохие. Гораздо приятнее, чем она ожидала от резидентов коммунальной квартиры в дебрях Василеостровского района. На зеркале в ванной стикер «Подвезу в следующий раз, можешь взять мой сырок» от Макса. Удачно прикрывает отколотый кусок — Андреич снова сбил настройки на бионическом протезе и немного не рассчитал. Что самое интересное — стикер бумажный. Макс тоже не фанат электроники, даже сигареты старые курит, хоть за них и приходится платить втридорога, а ещё они ужасно воняют, даже если он курит в распахнутое окно. У самой Веры из цифрового только телефон, один чип для всякой мелочи — фонарик там, новости послушать или музыку — и какая-то приблуда в глазах. Вера даже не особо разбиралась, на работе всем такие вшивали, кто за компьютером по двенадцать часов в день сидит, чтобы зрение совсем не поплыло. В их деле недосмотр чреват тюрьмой. Да и в целом такую операцию делали практически все чуть ли не с пяти лет, так что почти весь город сверкал неестественно белоснежными белками, игнорируя моргательный рефлекс — нет необходимости смачивать обычный металл. В коммунальной квартире всего пять комнат. Вера живёт в четвёртой. Макс — второкурсник Горного — в третьей. Живёт здесь только потому, что добираться до универа не так долго. Так-то у него и машина есть, так что денег на свеженькую студию неподалёку от университета он бы нашёл. Но, говорит, нравится здесь, и всё. Вере, в принципе, тоже нравится. А Макс действительно просто немного фриковатый. Как в целом и Вера. Во второй — Мила Степановна с дочкой лет семнадцати, которая почти всё свободное время готовится к поступлению в Академию Штиглица. Ну а в первой — Андреич. Как шестьдесят лет назад сюда въехал, так, кажется, ни разу о переезде и не задумывался. В пятую комнату отчаянно искали последнего жильца, который нашёлся буквально вчера и должен был заехать сегодня утром, но его всё ещё нет. С одной стороны, Вера рада, что ей не придётся в полусне знакомиться с лишней причиной для беспокойства — нормально же жили вшестером уже почти семь лет, но Алла всё-таки переехала к жениху. А Вере устоявшийся порядок вещей был очень важен. А с другой стороны, опаздывающих людей она не любила, и раз их новый сосед ещё не объявился, то по уровню собранности и ответственности от остальных сожителей он явно недалеко ускакал. Вера поправляет мыло и стаканы с зубными щётками на раковине и протирает зеркало от брызг зубной пасты. Она делает это каждое утро и каждый вечер. Если есть время, то ещё протирает кран от разводов, но сейчас этого времени уже нет, так что она только наскоро оглядывает раковину на наличие капель пасты или пены для бритья — на этот раз, на удивление, всё чисто. Такое немного нездоровое стремление к идеальности иногда причиняет некоторые неудобства. Но это скорее из разряда полусонных мыслей на грани с бодрствованием, лёжа в постели и смотря на зелёный крест аптеки во дворе. И с одной стороны, Вера бежала из своего родного крохотного Санкт-Петербурга-1 без гроша за душой с одним только паспортом в кармане и где она теперь? Училась шесть лет, работает по профессии (почти), живёт в одном из самых больших городов необъятной и грех жаловаться. А с другой… В эту сторону она пока не думала. В голове проигрываются восьмичасовые новости: Распространение плесени Rubrum mortem продолжается с запада на восток. Просьба следующим районам города Санкт-Петербурга — Василеостровский, Кировский, Красносельский, Петродворцовый — при посещении парков и лесополосы надевать перчатки и маски или респираторы, а также немедленно покинуть участок при обнаружении на листьях рыжего налёта. «О, эта дрянь и до нас добралась», — думает Вера. Ещё вчера их район в этот список не включали. Скорее всего нашли пару рыжих бляшек где-то в области ЗСД и решили от греха подальше и их прикрыть. Вера кидает последний взгляд на зеркало и неутешительно вздыхает. Глаза совсем запали, и не будь они с протезами, наверняка тускнели бы с каждым днём от работы в полуподвальном помещении. Но несмотря на всё, свою работу она любит. Изначально это был просто недолговременный проблеск хулиганства, полуподросткового желания подговнить системе, хотя расшатать её такой мелочью невозможно. Но от простого лаборанта со второго курса факультета биоинженерии она как-то незаметно выросла до работающего на полную ставку биотестировщика, влюблённого в свой компьютер и строчки секвенированного ДНК. Флёр бунтарского Санкт-Петербурга, не иначе. Проявлялся он и в других мелочах. Наверное, это странно, глупо и немного парадоксально, но Вере было вполне комфортно и привычно в таком дне сурка. Просыпаться в семь утра, ехать на 344 электробусе в лабораторию, там первые полчаса пить кофе и тупить в потолок, кидая попрыгунчик в стену — Вера специально приезжала пораньше ради этих странных тридцати минут, — потом нырнуть с головой в компьютер, чтобы потом в районе обеда её выдернула оттуда уборщица и погнала есть. Затем снова полчаса попрыгунчика и часов шесть строчек секвенированного ДНК, а потом на том же 344 электробусе домой. Но. Такая приверженность к порядку не вытесняла какую-то совершенно детскую тягу к хулиганству. По типу замены Жениного монитора на пластиковый детский с вырвиглазным оранжевым корпусом, перенастройки компьютера Никитича, чтобы строчки кода высвечивались в форме мужского полового органа или банальным «Ментовский шмон!» на ухо уснувшей Полине. Просто чтобы внести какое-то разнообразие в серые будни с проблесками синих магазинных вывесок. Так что Вера, сняв стикер с зеркала, меняет режим у зубной щётки Макса на максимальный. Даже интересно, для каких зубов он предназначен — для морских свинок, что ли, у которых зубы всю жизнь растут и их не жалко. Или вообще не для зубов. По новостям продолжают бубнить какие-то мелочи, тщательно обходя стороной прошедшие спектакли. Официальные СМИ стараются сильно не предавать деятельность «Организации» огласке, будто так про неё все забудут. Но никто не забудет, даже когда последний её член умрёт. Такое не забывается. Вера уверена, что они наверняка останутся где-то на задворках истории брошеных каналов в Телеграмме. Вера сама фанат всякой мистики и прекрасно их понимает. Но сквозь новостной бубнёж в ванную комнату пробивается другой звук, и Вера непроизвольно вздрагивает. Звук хлопка оконной рамы о стену и летящего на пол глиняного горшка. Жизнь на первом этаже не самой благополучной улицы имеет свои минусы. Их не первый раз грабят. Просто обычно ворам хватает чувства такта последить за квартирой несколько дней, чтобы лезть в неё, когда дома никого нет. «Не надо было опаздывать», — думает Вера и открывает ящик около стиралки, выуживая оттуда биту, которая тут же скользит в потных пальцах. Едва ли вид испуганной девчонки с подобным клишированным оружием кого-то напугает, хотя вор скорее всего быстро свалит, как только поймёт, что дома кто-то есть. Да и не девчонка она уже — ей в следующем месяце двадцать шесть. Хотела, чтобы было нескучно — бойся своих желаний. Вера выключает фонарик и медленно открывает дверь ванной. Только сейчас до неё доходит, что лампочка перегорела лишь в её комнате и по квартире вполне можно было перемещаться со светом. Он даже мог бы отпугнуть воров. Древний паркет под ногами будто принял решение встать на Верину сторону и даже не скрипит надрывно, как обычно. Она делает на цыпочках несколько больших шагов в сторону кухни и осторожно выглядывает из-за угла. У подоконника спиной стоит человек, вернее сидит на корточках и подбирает с пола осколки горшка. Разбил монстеру, гад. Вера уже собирается замахнуться битой, как гад резко оборачивается. — Что ты, мать твою, такое? Слова застревают в горле. Что это? Глаз держится на паре проводов и честном слове и раздражающе стукается о щёку. Всё лицо белое, волосы, брови тоже. Вера бы подумала, что это робот с полетевшей нейросетью r-84, да и услышал он её наверняка из-за более чувствительных слуховых сенсоров, но оно ведёт себя слишком по-человечески с этим страхом в оставшемся глазе и медленным отступанием к окну. Роботы так не делают. — Я человек! Человек! — выдыхает он, выставляя руки перед собой. Голос с примесью страха и будто недоумения, но явно синтезированный. Обыватель бы и не отличил от настоящего, но зря Вера, что ли, столько времени проработала с компами. — Рада за тебя, а теперь съебался, пока я не вызвала ментов. — Я всё уберу! — он только удивлённо хлопает оставшимся глазом и снова опускается на корточки, чтобы подобрать всё с пола. Будто это заверение отменяет его вторжение в квартиру. Вера быстро оглядывает его с ног до головы — оружия нет. По крайней мере, со стороны его не видно. Сидит на корточках и собирает своими белыми пальцами осколки горшка вперемешку с землёй — и так неловко и неумело, будто впервые в жизни грязь видит. Страх начинает понемногу утихать. Возможно, это просто очередной социальный эксперимент или банально наркоман. Вера уже привыкла к тому, что Василеостровская — точка спавна всяких фриков. Здесь кого только нет — торчки, деланная богема, бомжи, студенты — одним словом, фрики. Другое дело, что в его заверения о том, что он человек, она не может поверить. Конечно, среди неискушённой публики вокруг андроидов всегда витала некая околоромантическая аура. Про них часто снимали фильмы с банальным конфликтом «она человек, он робот, но такой тонко чувствующий, что на его природу к концу фильма героине становится насрать». Только есть одна проблема: робот — это робот. Его реакции и слова ненастоящие, всего лишь результат работы нейросети r-84 — это их мозг, это то, что она посчитает логичным исходом, не более. Вы же не влюбитесь в Алису из Яндекса, а это буквально то же самое. Хотя может, это просто киборг? Глаза ненастоящие точно, да и бог с ними — у кого они сейчас настоящие? Не до такой степени, конечно, но если деньги есть, можно и полноценные протезы вставить. И синтезированный голос можно тоже списать на какую-нибудь операцию — может, у него рак горла. Видимо, успешно вылеченный. Но даже так верить ему на слово нельзя. r-84 гораздо умнее, чем кажется. Она старательно прячет от андроида его сущность. Не то чтобы робот совсем не в курсе того, что он робот, просто это вытесняется на задний план так, чтобы в глаза не бросалось. Так что андроид вполне себе может с честными глазами заявлять, что он человек. Иначе как симулировать человеческое поведение, если сам не веришь в то, что оно человеческое? — Я говорю, свалил отсюда, я вызываю полицию, — бита в руках трясётся так, что вот-вот выскользнет из пальцев. Полицию она не вызовет, конечно. Не с её профессией связываться с органами. — Она и так скоро будет здесь, — флегматично пожимает он плечами, поднимается на ноги и растерянно оглядывается с осколками горшка и землёй в руках. — Это куда? Вчерашний медведь с этим сраным желанием уже сто раз послан нахер с таким отношением к своей работе. Ощущение того, что человек напротив ничуть её не боится, пугает ещё сильнее, чем сам факт вторжения в квартиру. — Кинь в мусорку под раковиной, — отвечает Вера первое, что приходит в голову. И незнакомец действительно подцепляет ногой ручку, открывает дверцу и выкидывает туда грязь. Остаётся стоять посреди кухни с беспомощно вытянутыми руками, поглядывая то на них, то на Верину биту. Пытается отряхнуть ладони от грязи, но это бесполезно — цветы только утром Мила Степановна должна была полить, так что липкая, влажная земля намертво приклеилась к коже. — А ещё я ваш сосед, — мимоходом бросает он, пока принимается повторять все эти манипуляции с оставшейся на полу землёй. — Не проще было зайти через дверь? — Так быстрее. Спокойное лицо выглядит слишком искусственно, слишком неправильно, учитывая то, что около его щеки продолжает болтаться глазное яблоко на проводах. Кажется, он замечает это только сейчас, так что быстрым движением загоняет его обратно прямо грязной от земли рукой, и Вера еле сдерживается, чтобы не сморщиться. В окно тут же стучат. Полиция. Вера снова вздыхает. Такая заминка абсолютно критична, теперь её опоздание магическим образом разрастётся до получаса. И никакого попрыгунчика под кофе. Она открывает окно — просто двигает раму, так как незнакомец даже не захлопнул его до конца. Как он его вообще открыл? На нём электронный замок. — Доброе утро, — полицейский на синем электроцикле и со шлемом в руках выглядит тоже слегка помято. Очевидно, вечер четверга у него прошёл куда веселее, чем у Веры. — Простите, если мой вопрос покажется вам странным, но к вам в окно никто не залезал сейчас? Вера машинально переводит взгляд на типа со сломанным глазом на своей кухне, который тем временем, как ни в чём не бывало, моет руки в раковине. — А что он натворил? — на всякий пожарный интересуется Вера, особо не надеясь получить ответ, тем более что, раз это погоня, полицейский скорее всего просто махнёт на неё рукой, как только поймёт, что у Веры никакой полезной информации нет. Просто надеется таким образом потянуть немного время и придумать, что со всем этим делать. Несмотря на свою тягу к порядку — вернее сказать, к упорядоченности, — к служащим правопорядка она никакого особого доверия не испытывала. В особенности это касалось её района, который и так сильно благополучным не слыл — в основном, из-за Василеостровского рынка, где можно было купить и продать буквально что угодно — хоть наркотики, хоть палёного робота, хоть душу. Так что в участок загребали всех подряд, кто выглядел хоть сколько-нибудь подозрительным. Так Макса дважды задержали во время вечерней пробежки, потому что «А что делает на улице в такой час парень в капюшоне и неприметной одежде, ещё и бегом? Наверняка что-то спёр и скрывается с места преступления». Более того — от полицейского лучше вовсе отделаться как можно скорее. Если сейчас начать разборки, то её вместе с внезапным визитёром загребут в участок для дачи показаний, а там придётся заполнять поле «работа». Разумеется, их главный не такой идиот и лаборатория зарегистрирована как обычная генетическая клиника — они даже законные операции проводят, чтобы было, что показать налоговой, не что-то суперсерьёзное, так, для виду, — но это всё равно лишнее внимание. А от вора можно избавиться как-нибудь самой. Полицейский зевает, держась за руль. — Да ничего такого. Просто робот. Был в машине с Линбергом во время аварии. Тот — того, в койку, а нам бы показания взять для протокола. Ну и деактивировать, естественно. Очевидно, полицай уже утратил всякую надежду поймать беглого андроида, так что сейчас пусть и выглядит взмыленным, но никуда уже не торопится. Вера неосознанно кидает взгляд через плечо на робота — уже точно робота, — и это роковая ошибка. Полицейский заинтересованно вскидывает голову и приподнимается с сидения, заглядывая в окно. Робот в это время домывает руки и с совершенно спокойным видом подходит к окну. — Всё в порядке? — спрашивает он, хрипя и кашляя — пытается скрыть синтезированный голос на случай, если полицейский тоже в этом разбирается и может на слух отличить его от настоящего. Правой рукой чешет бровь, пряча выпадающий глаз. — А, — полицейский глупо хлопает глазами и кладёт руки обратно на руль. — Я просто подумал… Неважно. В общем, если увидите здесь робота такого, с чёрными волосами, татуировки такие с люминесценцией, позвоните в участок, хорошо? — Вера в который раз оборачивается на своего нового соседа. Кожа белая, чистая, никаких наколок. Чуть ли не сливается по цвету со снегом за окном. Андроидов обычно стараются делать более реалистичными, но у всех свои вкусы, конечно. И это слишком сильно разнится с описанием полицейского. Вера медленно кивает, а робот отходит от окна — потому что так долго чесать бровь уже странно. Полицейский ещё раз заглядывает в окно, вздыхает и жмёт на газ. Резкий звук бьёт по ушам, и Вера торопится закрыть окно. — Так ты реально человек, что ли? — это самый логичный вывод из всей этой картины, раз полицейский не признал в нём робота с такой-то запоминающейся наружностью. — Ну-у-у, — тянет он, почёсывая затылок. Паттерны у него в любом случае вполне себе человеческие, хотя r-84 и не такое может имитировать, — не совсем. — Это как? — Ну короче… Он оглядывается по сторонам, будто что-то ищет, затем подходит к подвесным шкафчикам, снимает с проводов глаз, отправляя его в карман, и со всей дури с размаху бьётся лбом об угол шкафчика. — Ты что, идиот? Поворачивается он с максимально непринуждённым видом, держась за лоб, и только Вера хочет сказать что-то ещё, как он убирает руку и всё становится ясно. На лбу — шов, и череп распахивается, как крышка электрического чайника. Внутри только куча проводов, микросхем и… Мозг. Погружён в какую-то жидкость, или нет, скорее всего это какой-то гель, иначе бы мозг болтался там, как крупа в маракасе. Весь обвит проводами, так что даже цвета не разобрать. Не будь Вера биологом, хлопнулась бы в обморок на месте. — Это что, блять, такое? — Я не уверен, — он только коротко пожимает плечами и закрывает крышку обратно. — А нет способа открыть её попроще? — Наверное, есть, но я только позавчера узнал, что она вообще открывается, — он уже в который раз оглядывает кухню, точно пятилетка в зоопарке. — Больше так не делай, — мало ли, чем чревато для него такое механическое воздействие. Может, гель, в который погружён его мозг, компенсирует сотряс, а может и нет. — Хорошо, — кивает он. — Можно мне сесть? Вера чуть не давится смешком. — Садись-садись, — машет рукой на стул и только сейчас понимает, что так и держит в руках биту. — Просто мне не предложили, — отзывается он и тянет на себя стул. Он действительно всё это время ждал, пока ему предложат присесть? Что за аристократические замашки. И выглядит, причём, ничуть не упрекающим — именно искренне удивлённым. Вопросы в голове роятся сплошной охуевающей массой, так что вычленить из неё что-то конкретное получается с трудом. Вера со вздохом посматривает на часы и отправляет Жене сообщение, что опоздает она, видимо, на целый час. — Ты правда мой сосед? — спрашивает Вера. — Ага, — кивает он, флегматично поглядывая на биту. — Вчера списался с вашей хозяйкой. — Так, хорошо, — Вера решает наконец оставить биту и с усилием трёт лоб. Честно говоря, она понятия не имеет, зачем лезет во всё это. На работе наверняка снова аврал, Женя будет вне себя от ярости из-за её опоздания, но Веру мотает от состояния «Это не моё дело» до «Разрешите доебаться» со скоростью света, и выбирает она второе. — А к этому, — кивает на окно, — ты какое отношение имеешь? — А, это? — он вскакивает со стула. — Смотри. Вера почему-то вдруг подмечает, что его грязная одежда с ошмётками земли никак не вяжется с абсолютно идеальной белой кожей. Это выглядит настолько же неправильно, как оставленные им грязные разводы по всей кухне, которую она вымыла вообще-то вчера. Блять. Теперь надо мыть всё заново. Тот в это время выходит на центр кухни, и Вера не может поверить своим глазам. Кожа за пару секунд темнеет до золотистого, загорелого оттенка, на ней проявляются светодиодные татуировки, а волосы тоже наполняются пигментом до насыщенного чёрного цвета. — Он гнался за ним, — объясняет он. — Точнее за мной. Насколько я понял, я в корпусе от андроида-компаньона. Теперь всё медленно становится на свои места. Если это действительно корпус андроида-компаньона, то это хоть немного проясняет ситуацию. У них почти всегда по два-три скина — в зависимости от запросов и состоятельности заказчика. Их покупают вместо золотистого ретривера богачи-затворники, когда даже собака не утоляет одиночество. Вере всегда казалось это немного… странным. Андроид может быть запрограммирован на что угодно. Буквально. А собирают их для такой мелочи. Вообще, их часто закупают клиники для особо сложных операций, требующих беспрекословно твёрдой руки. Или кинокомпании вместо каскадёров, если это проще, чем нарисовать трюк в программе. Большая часть заказов поступает наверняка из армии, хотя такую статистику никто не публикует, естественно. Хотя в целом у роботов очень ограниченный спектр применения. Не из-за несовершенства технологий, конечно, а из-за законов и бюрократии. Практически везде их использование запрещено, иначе настоящие люди останутся без работы. А вот андроидов-компаньонов штампуют только так. Только есть один не особо приятный момент. Закупают их, как правило, с весьма определённой целью. — И твой хозяин — Линберг? — спрашивает Вера, смотря на то, как кожа обратно белеет, и пытаясь вспомнить, где слышала эту фамилию раньше. Может, программист какой или политик? — Был, — он разом мрачнеет. Вера уже сама запуталась, как звать его в своей голове — роботом или человеком. — И вы с ним?.. Он непонимающе хмурится. С отсутствующим глазом это выглядит немного жутко. А затем у него нефигурально отвисает челюсть. — Фу, боже, нет конечно! — лицо кривится так, будто наглотался пыли с ЗСД. — Как вам такое вообще в голову пришло? Он в коме сейчас, — продолжает он. — После аварии. А я пытаюсь понять, что я такое. — Говоришь так, будто до этого не знал. — Не поверите, не знал, — мотает он головой. — Я думал, я андроид. — В смысле? — В прямом. Там по-глупому вышло, но я — его клон. — Чей? — Линберга, — поясняет он с отсутствующим взглядом — возможно, второй глаз тоже повреждён. — Художник, ну. «Сказание о прошедшем», «Маяк», «Я»? Ничего? — Вере могло показаться, но в его тоне будто проскальзывает разочарование. Ну что поделать, если Вера с искусством даже не на «вы», а просто в молчанку играет. Технический склад ума из головы так просто не выбьешь. — Неважно, — машет он рукой. «Аристократ хуев», — думает Вера. — Суть в том, что мне нужна помощь. Связанная с вашей работой. По позвоночнику моментально пробегает холодок. Она, конечно, понимала, что рано или поздно кто-то всё-таки узнает о её работе, но Вера ставила на то, что этим человеком станет кто-нибудь из соседей, но точно не рандомный чел с улицы, залезший к ней в окно. Да с чего она вообще взяла, что он действительно поселился здесь? Вдруг это ловушка? Подослал кто-нибудь из недовольных клиентов, и Вера тут же начинает перебирать в голове, кому её работа могла не угодить. Она ведь всё всегда делает идеально. — Если тебе нужен генанализ, обратись в любую клинику, — отстранённо отзывается она. Мало ли, что он нарыл. Вдруг он и не знает, что её клиника работает подпольно? — Мне не нужен генанализ, мне нужно, чтобы вы подняли архивы и… — Лучше не договаривай, пока не сказал ничего лишнего, — резко прерывает его Вера. — Но мне правда нужна ваша помощь, — «Ваша», — мысленно фыркает Вера. Залез в окно, расхерачил горшок, привлёк внимание полицейского и теперь так легко говорит о её работе. Тем более что клиенты у них все как на подбор уж слишком влиятельные люди — другие бы и не смогли себе позволить подобные услуги. Провести генетическую пластическую операцию — это их профиль. Богатые родители переживают, что у их чада будет слишком большой нос, потому что у самих такой — легко исправить несколькими строчками кода. Семья гимнастов-олимпийцев хочет, чтобы у ребёнка идеально тянулись связки — добро пожаловать. Поправить форму лица, длину ног, даже голос сделать побархатистее — это всё к ним. Это незаконно, немного аморально, зато очень и очень хорошо оплачивается. И если эти архивы где-то всплывут, полетят головы не только у работников лаборатории, но и у заказчиков. — Мне очень жаль, но я не могу ничем помочь. Поищи в другом месте, — и тут в голову заползает одна отвратительная мысль. — Стоп. Ты специально заселился сюда, чтобы достать меня? — Нет, — произносит он и тут же поправляется: — Не совсем. Я действительно искал жильё. И параллельно кого-нибудь из «GENErally», но… — Лучше больше не произноси это вслух. Даже не думай. — И нашёл вас. И эту квартиру. И я там посмотрел немного и мне показалось, что вы поможете мне, — Вера откидывается на стену и с усилием трёт лоб. Господи, на что он рассчитывает? — Нет. — Нет? — кажется, ответу он удивлён совершенно искренне. — Нет. Что угодно, кроме этого. Ты чем вообще думал, когда спрашивал? Меня, знаешь, на сколько посадят? Да сам факт, что я говорю об этом вслух с андроидом, уже риск. На слове «андроид» он кривится так, что Вере в один момент становится неловко. Он ведь правда всё это время думал, что он робот. Как он вообще узнал об обратном? Почему ему никто не сказал? Настоящий андроид, конечно, не думает о том, что он андроид, но r-84 никогда не позволит ему заиграться в человека. Роботу и в голову не придёт попытаться завести семью, сблизиться с кем-то настолько, чтобы рассказать о наболевшем, да хоть просто найти друга. Это как с враньём: лжец может почти поверить в свою ложь, но подсознание всё равно будет шептать на ухо: «Ты сейчас врёшь». Есть ли у него друзья? Кто-то близкий? Чем он вообще занимался у Линберга? И связана ли открывшаяся ему правда с аварией, в которую они попали? Не мог ведь он из мести за сокрытие его настоящей сущности это подстроить. Или мог? — Мне жаль, — смягчавшись, продолжает Вера. Человек напротив на неё больше не смотрит. — Но я уверена, что какой-нибудь другой дурачок с радостью тебе поможет. Чтобы занять чем-то руки и не смотреть на его слишком отчуждённое лицо, Вера лезет в холодильник и тут же чертыхается. Видимо, Милина дочка стащила сырок.