Корабль идёт ко дну

— Жень? — Аюшки? — Женя выглядывает из-за монитора напротив, вопросительно вздёргивая брови. Над его «аюшки» в лаборатории не поржал, наверное, только ленивый. Бородатый такой мужик с кичкой на затылке и в татухах по шею, и тут вдруг «аюшки» и в целом не слишком здоровая склонность к уменьшительно-ласкательным суффиксам, которую к двадцати девяти годам он так и не перерос. Щёлкает по клавиатуре пальцами с малиновым лаком и не парится. Вера, если честно, им немного восхищается. Во многом, с ним было легко работать ещё и потому, что, несмотря на одинаковую с Верой должность, свою работу он выполнял чуточку хуже неё. Вера никогда себе в этом не признается, но ей было очень важно быть лучшей, что заставляло её приходить в лабораторию первой и уходить ближе к полуночи. — Как ты думаешь, возможно ли трансплантировать мозг человека в робота? Ну типа сделать полноценного киборга? «Киборги» уже давно не воспринимались как какая-то диковинка. По закону, им считался любой человек, имеющий хоть какой-нибудь механический или цифровой имплант, так что даже Вера с протезированными глазами формально считалась киборгом. У Полины в соседней комнате вообще были полностью механические руки — она работает непосредственно с биоматериалом, так что такая мера позволяла облегчить себе гигиену и просто работать более отточенными движениями. Но практически весь перерыв на обед Вера занималась тем, что отчаянно рылась в сети и искала, пересаживали ли хоть раз чей-то мозг в металлическую коробку, и не нашла ровным счётом ничего. Самое близкое, на что она наткнулась — какой-то несчастный из Аргентины с протезированными конечностями и позвоночником. До полной замены туловища это было далеко. — Наверное, возможно, — вздыхает Женя. — Хотя я о таком не слышал. Если честно, с трудом могу себе представить человечка, которому может это понадобиться, — и действительно, практического применения для этого особо не придумать. Бессмертия этим не достичь, это наверняка стоит баснословных денег, сломать такой «костюм» тоже можно (это, наверное, менее вероятно, чем сломать руку или ногу, но всё же). Это не так круто, как звучит. Проще подлатать слабые места, оставив по максимуму органики. Иными словами — игра не стоит свеч. Даже солдатам такое не нужно — в поле одни андроиды, все люди сидят за мониторами. Это всё Вера уже и так знает, так что откидывается на спинку офисного кресла и смотрит в потолок. Одна из ламп начинает раздражающе мигать — надо написать технику, чтобы заменил. Окон в помещении нет. Возможно, тот факт, что подпольная лаборатория находится действительно в полуподвальном помещении — это банально и немного пошло, но Вера в восторге. Выглядит как готовая декорация для какого-нибудь фильма. Тёмные, петляющие коридоры с серой плиткой, разбросанные повсюду компы, поворот на «процедурную», где геном редактируется уже «физически», предварительно пройдя кучу проверок Верой и Женей, и зелёная табличка «Выход», как свет в конце туннеля. По их с Женей «технической» всюду разбросаны грязные чашки с кофейными кружочками на дне — их каждый вечер перемывает Вера, просто в течение дня на это нет времени. В комнате всегда стоит полумрак. Яркого света хватает и на улице. — А ты чего спрашиваешь? — интересуется Женя, возвращаясь обратно к монитору и отхлёбывая кофе из розовой кружки. «Да так, мою работу рассекретил мой новый сосед тире бог знает что и потенциально может разрушить мою жизнь». — Да просто. Интересно стало, — отвечает Вера, вновь погружаясь в строчки кода. Работу свою она правда любит. Разве может контрол-фрик не наслаждаться работой, где только и нужно что исправлять ошибки? В этот раз заказчик попросил заранее исправить кривоватые зубы будущему ребёнку. Интересно даже, откуда у него столько денег на это — чтобы воспользоваться их услугами нужно оплатить ещё и ЭКО, потому что исправлять генотип научились пока что только у зиготы. Править ДНК у целого эмбриона, заменяя нуклеотиды у каждой клетки зародыша слишком геморройно. С зиготой — одной-единственной клеткой такой проблемы особо нет. Вырезаешь непонравившийся кусок, лепишь на его место заплатку с нужным и готово. Почему бы просто не поставить пластинки там или брекеты? Это гораздо дешевле и не так рискованно. Неужели богачам так важно светиться потом во всякой желтухе в духе «Всё натуральное, ничего не исправляли, вот такая вот генетика». Глупость какая-то. Но мысли всё равно продолжают возвращаться к нелепому созданию, залезшему к ней утром в окно. Она ведь даже имени его не знает. А у него имя-то есть? На заводах их заранее не раздают, пишут только номер партии и номер модели. Хотя у домашних роботов по-любому же должны быть имена. Не могут же их по двадцатизначному номеру звать. — Я сейчас даже прикинул, — вдруг произносит Женя, — мозг ведь не только умственной активностью занимается. Он ведь ещё и физиологические процессы регулирует — посрать там, гормонов выделить, ферментиков всяких. Там же куча всего, что человеком не осознаётся. Эти импульсики ведь должны как-то гаситься. А мозг же не тупой, он же от органов «обратную связь» требует в виде этих же импульсиков. И их же нужно, получается, вручную генерировать, — он задумчиво потирает бритый затылок. — Там какая-то ебейшая программа должна быть для этого написана, чтобы всё это обрабатывать. А есть как? А дышать? Вот это ты меня загрузила сейчас. Вера на это только фыркает. Ей бы ответы получить, а не новые вопросы. Интересно, в какой момент он вообще узнал, что не является роботом? Судя по тому, что крышку черепа он открыл, приложившись лбом о полку, логично сделать вывод, что узнал он про это после удара. Сам ударился или кто-то помог? Вера бросает взгляд на время в углу монитора — 22:13. Женя уже собирается домой, и Вера тоже выключает компьютер — с этим человеком/роботом/киборгом/соседом всё равно не получается ясно думать, а в черепной коробке иррационально клубится страх, что, пока она сидит на работе, он вытворит дома что-нибудь, что рассекретит её перед остальными сожителями. — Ты тоже домой? — Женя недоуменно хлопает глазами. Такое нечасто случается, чтобы Вера покидала рабочее место раньше начала следующего дня. — Голова совсем кругом идёт, — отмахивается она и собирает грязные кружки со стола. Помыть их можно только в лаборантской — в той же раковине, где моются все пробирки и чашки Петри, что Вера искренне считает забавным. Уходить так рано — слишком непривычно. А всё, что непривычно — неправильно и только зря выбивает из колеи. Остаётся зудящим чувством где-то под кожей в коридорах их полубункера, по дороге до остановки и даже в электробусе. В такой ранний час спектакля от «Организации» можно не ждать, но Вера всё равно чувствует себя в каком-то подвешенном состоянии, как на выпускном. Когда сам понимаешь, что чуда не произойдёт и ты не в сериале от «Нетфликс», чтобы внезапно получить титул королевы бала, но всё равно в голове предательски вертится это «А вдруг…». Так и сейчас, даже зная, что невиданная хтонь не поманит ручкой из-за угла, Вера всё равно надеется. В призраков, демонов, бога и чертей, она, разумеется не верит. Не та профессия и не то образование. В ту же нелепую кучу летят и астрологи, и аффирмации, и разговоры со Вселенной через посредника инфоцыганку Оладьеновскую. Но именно понимание нереальности происходящего и приносит сам кайф. Кто бы ни стоял за «Организацией», у них явно есть вкус. Они никогда не опускаются до банальных скримеров или внезапных бабахов за спиной. Это что-то куда более изящное, вселяющее страх не неожиданностью, а самой своей натурой. На первый свой спектакль Вера забрела два года назад, и ей попался аптекарь из проклятой аптеки доктора Пеля. У него тряслись руки, он бормотал что-то про своё великое открытие, но как только он начал произносить формулу, ему на голову упал кирпич. Естественно, не перед лицом самой Веры — он стоял в конце улицы, пусть его бубнёж и был отчётливо слышен. До откровенного кровавого слэшера дело не доходило никогда. Просто было в этом что-то драматичное — получить по лбу именно в момент своего ликования. А ещё что-то, похожее на отсылку на «Мастера и Маргариту». Такими простенькими были первые спектакли. Минимум декораций и действующих лиц. Но сейчас они разрослись до полноценного шоу с настолько яркими и экстравагантными образами, что надолго въедаются в память. Это уже не городские страшилки, это настоящее искусство. И такая тяга к мистицизму тоже была порывом детского хулиганства. Просто в семье биолога и медика в плане сказок было особо не разгуляться, а Вере этого очень не хватало. Видеть мир таким, какой он есть, полезно, но чем глубже копаешь, тем скучнее становится. Магниты не кажутся чем-то волшебным, люди видятся одинаковыми со своими биологическими программами, а трава зелёная, потому что хлорофилл. И добавить в эту ясность немного хаоса было вопросом времени. Частично поэтому возвращаться до полуночи Вера не любила. К тому же, из-за относительно раннего часа на улицах довольно много людей. Они с Женей проходят мимо небольшого бара, вокруг которого стоит толпа курильщиков, и кто-то вылетает из него без куртки и несётся за угол — очевидно, перебрал. Женя отпускает какую-то шутку, но Вера старается просто концентрироваться на дороге. Слишком много народу, слишком светло, слишком ярко, холодно. Только бы добраться до общей кухни, где всегда приглушённый, мягкий свет и тишина. Переезжая сюда, Вера была уверена, что динамичный темп и оживлённость улиц ей понравятся, но всего этого оказалось чересчур. Так, что проспекты, площади, фонари и машины просто крутятся перед глазами в каком-то хаотичном танце, не давая ни за что зацепиться взглядом. В 344 электробусе синие сидения и жёлтые поручни с бесконтактной оплатой. А за окнами проносится калейдоскоп вывесок, грязных стен и людей. В вагоне людей тоже много. Вера так-то людей любит. Не так, как компьютеры, но они тоже интересные. Просто иногда их слишком много. И она, конечно, понимает, что сама в этом городе чужак, а из них состоят две трети всей толпы, но к такому она не может привыкнуть. С таким количеством народу она всё равно сталкивается не то чтобы часто — максимум утром, в час-пик и в целом-то всё. Домой она возвращается ночью по пустым улицам, а в их лаборатории работают одни и те же шесть человек. В её уже мёртвом Санкт-Петербурге-1 такого столпотворения не было. Вере обычно нравились странные люди. Как Женя, например. Наверное, первые пару месяцев на работе, когда Вера ещё была обычным лабораторантом, она была в него немножко влюблена. Да и он потом года через два на каком-то корпорате признался, что некоторое время назад она тоже ему нравилась. Но это скорее было результатом того, что они были единственными молодыми людьми в коллективе, не считая Полины, так что исход был очевиден. А потом всё разом прошло, но какое-то не проговоренное вслух доверие осталось. Вообще, самая крепкая дружба получается с тем, в кого когда-то был влюблён и кого самостоятельно разлюбил, потому что по итогу воспринимаешь человека исключительно как друга. А Женя ещё и был фриковатым со своими околопанковскими замашками и неотрефлексированным юношеским максимализмом, так что всё сложилось как нельзя лучше. Полина, работающая с биоматериалом, тоже была странной. Или просто в их лаборатории не было нормальных людей. Полину все откровенно боялись, потому что передвигалась она бесшумно, была слишком умна для её должности, а единственным звуком, который она издавала, было поскрипывание ручных протезов. Она их даже не стала покрывать искусственной кожей, как делалось обычно, а оставила всё в первозданном виде — с металлическими штырями, пластинами и проводами. Полина вообще немного тащилась оттого, как отталкивала людей. А ещё странным был Константин, который жил в её дворе. Причём буквально во дворе — местные регулярно предлагали ему помощь с трудоустройством или поиском некоммерческой организации, которая предоставила бы ему жильё, но он упорно отмахивался и бегал от патрульных, в течение дня валындаясь в районе метро «Василеостровская» и, скорее всего, немного подворовывая. А вечером возвращался во двор и в тёплые месяцы спал на скамейке, а в холодные кто-то пускал его в парадную. Вёл он себя тихо, приветливо и почти вежливо. Деньги клянчил ненавязчиво и коротко, мог погулять с чьей-то собакой или присмотреть за вещами. Так что в полицию на него практически никто не жаловался и гнать его не спешили. И вот сейчас, вылезши из 344 электробуса и завернув во двор, Вера опять видит его на своей лавочке у парадной. Она понятия не имеет, как он жил до того, как стал бездомным, была ли у него когда-то семья и сколько ему лет, потому что на все вопросы он всегда отвечал по-разному в зависимости от настроения. То ему семьдесят пять, то сорок три. То у него были жена и сын, то он представлялся убеждённым холостяком, а из семьи у него только сестра-близнец и пожилая мать. То он инженер, то маркетолог, то филолог, то военный. А выглядел и говорил он так, что поверить можно было во что угодно. — Привет, — привычно здоровается Вера, подходя к лавочке. Поначалу, когда она только сюда переехала, обращалась к нему только по полному имени вместе с «Добрый вечер — доброе утро», но он слёзно умолял перестать. Так что, пусть в мыслях она всё равно называла его Константином, вслух произносила «Костя» и «Привет». — Здравствуй, — отзывается он срывающиймся, лающим голосом, и, только подойдя немного ближе, Вера понимает, что он что-то ест. Причём не из пакета или фольги, а десертной ложкой из стеклянной тарелки. — Приятного аппетита. Откуда урвал? — хмыкает Вера. Хотела бы она посмотреть на человека, у которого Константину удалось своровать целую тарелку… что это? Кусок торта? — Олег подогнал. Он продолжил невозмутимо есть торт, пока Вера подняла взгляд наверх, стараясь прошерстить память и понять, кто такой Олег. Из всего двора она знала только соседей по парадной, и среди них действительно был Олег — почти столетний старик, живший на последнем этаже, но вниз он никогда не спускался — Вера только периодически видит его на балконе и знает, что ему почти сто лет. И всё. — Что за Олег? — спрашивает Вера. — А, — Константин отрывается от торта и поднимает невидящий взгляд — протезов у него нет, и он немного подслеповат. — Это ж из твоей квартиры. Белобрысый такой. Утром въехал вроде. Вы, наверное, не пересекались ещё. Голову будто окунают в ледяную воду. В квартире чужак, нашедший её место работы и более того — он желает получить к этой работе доступ. А при должном давлении он его получит — достаточно просто пригрозить полицией, и Вера тут же понесётся к их главному с вопросами о том, что теперь с этим делать. Хотя полиция вроде гналась и за Олегом тоже. Разбираться с этим, как минимум сейчас, отчаянно не хотелось. Хотелось шагнуть в полумрак древней парадной, спрятаться в тёмной квартире и её тишине. Потому что на улицах по-прежнему слишком светло и оглушающе громко, и этот фоновый шум выедает мозги так, что восстановить их можно только темнотой общей кухни, где горит разве что лампочка над плитой, и тихим шкворчанием жареной картошки. Без белого шума, без вывесок-прожекторов, рекламных баннеров, зазывал и блюющих любителей пятницы. Без никого и без ничего. У Веры даже была договорённость с сожителями — по будним вечерам должно быть темно и тихо. И выполнять эту просьбу было несложно. Мила Степановна и Андреич — люди пожилые, так что шумные тусовки всё равно не для них. Милина дочка, Катя, обычно уматывала к друзьям, потому что водить их в коммуналку, пусть и чистую, но всё же, ей было стыдно. Мучился только Макс, но потом открыл для себя радости ночной петербургской жизни и, когда хотелось выпустить пар, уходил в какой-нибудь бар. Вера же взамен мыла общие пространства. Никто бы и так не стал там убираться, и Веру такая грязь искренне выводила из себя, так что она бы делала это в любом случае, а сделка оказалась выгодной вдвойне. Коротко кивнув Константину на прощание, Вера уже потянулась к ручке двери, как её снова окликнули: — Вер, а два рубля не будет? Вера тянется рукой к виску и отправляет ему на счёт двести рублей, параллельно немного досадует, что чип теперь есть у каждого бомжа, так что и не отвертеться, мол налички нет. Хотя Константин — неплохой человек. Он тихий и всегда при ней разговаривает вполголоса, будто знает о её чувствительности к громким звукам. Так что для него, пожалуй, не жалко. А в коммунальной квартире, как обычно тихо и темно. Вера мысленно ухмыляется, набирая код на электронном замке. Здесь всё ещё висит древний звонок — раньше нужно было нажать один раз, чтобы позвонить в первую комнату, два раза, чтобы во вторую и так далее. И причём счёт за электричество был раздельный, и жилец последней комнаты, получается, платил больше всех. А сейчас нужно просто набрать номер комнаты на замке, и звонок раздастся сразу в комнате. Но на кухне вместо заветной тишины внезапно звучит: — Я купил вам торт. Вера чуть на месте не подпрыгивает, настолько отвыкла от шума на кухне. Олег, как его представил Константин, сидит в углу стола. Всё так же с одной пустой глазницей, с белыми волосами, похожими скорее на сахарную вату, чем на волосы. — И тебе добрый вечер, — отзывается Вера, стараясь отдышаться и включая кран, чтобы помыть руки перед тем, как трогать посуду. — Подожди, торт? Мне? — Я прочитал, что если обидел друга, можно сделать ему подарок, так что я купил торт, — объясняет он с совершенно непроницаемым лицом. Ни бровь не дёргается, ни уголок губ — вообще ни единый мускул на лице, хотя Вера прекрасно знает, что эмоции изображать он умеет. Страх с утра выглядел вполне правдоподобно. Да и андроиды-компаньоны разработаны так, чтобы идеально имитировать человеческое поведение, а раз Олег в корпусе одного из них, то на это он способен. — Я разбил ваш цветок, так что купил вам торт. Только я отрезал там небольшой кусочек для Кости, но попытался резать там, где нет розочек. Я прочитал, что это самое вкусное. — Так, — Вера достаёт из ящика сковородку и кладёт её на плиту, стараясь не шуметь. В висках стучит только усталость, а сердце по венам гоняет неясную тревожность нарушенного покоя, которая касается не только отсутствия тишины на кухне, но и напоминания о том, что профессия её раскрыта. — Ты же понимаешь, что если ты купил торт, то я всё равно не поведу тебя в GENErally? — У вас сахарный диабет? — Что? Нет. — Тогда хорошо, а то я сначала не подумал. А торт — за цветок. И всё это он продолжает говорить с абсолютно невозмутимым, бесстрастным видом, не хлопая глазами, не поджимая виновато губы и не смотря выжидающе. Это настолько резко контрастирует с его сбивчивой речью с утра, что просто ломает мозг. Но даже тогда пусть и вполне убедительно выглядящие эмоции всё равно смотрелись как-то неестественно, искусственно, будто слизанные с привычных глазу штампов. Будто вам рассказывают секрет, который давным-давно кто-то вам спалил, и вы пытаетесь вспомнить, как выглядят люди, когда удивляются, забивая на то, как смотритесь именно вы, если удивлены по-настоящему. И странным образом Олег сейчас выглядел гораздо более человечным, оставаясь непроницаемо спокойным на манер робота, нежели когда пытался давить из себя какой-то эмоциональный отклик. — Хорошо? — почему-то выходит вопросом. — Спасибо. Отрезать тебе? — на это он только удивлённо приподнимает брови, а Вера чуть не стукает себя по лбу. — А, чёрт. Прости. И всё же — как он ест? Или он не ест? Откуда он берёт энергию для мозга? Корпус можно зарядить, наверное, просто из розетки, но надо же получать все нужные нейромедиаторы, ферменты, витамины, гормоны. А лишение всех остальных органов как-то сказывается на мозге физиологически? А, может, он из-за этого думает по-другому? Конечно, по-другому, он же был уверен, что он андроид, так что скорее всего невольно копировал их манеру. И Верино «разрешите доебаться» отчаянно рвётся наружу, но она по-прежнему не имеет никакого представления о том, кто он вообще такой и можно ли ему доверять, пусть и застрявшие в голове научно-исследовательские паттерны не дают проходу остальным мыслям. Интересно чисто с биологической точки зрения. Его бы к Полине, лабнику до костей, и Павлу — их технику. Эти двое, наверное, от восторга бы пищали с таким-то материалом для исследований. Но все вопросы приходится затолкать поглубже и занять руки чисткой и нарезкой картошки, потому что если он ответит на её вопросы, то предполагается, что и на его вопросы Вера должна будет дать ответ. Хотя Олег вроде назвал её другом. Конечно, они ведь знакомы целых минут двадцать. Зато каких. — Хочу кое-что спросить, — вдруг начинает Олег, и Вера непроизвольно ёжится, отдалённо понимая, какого рода вопрос её ждёт. — У вас… — У тебя. — У меня? — Мне неловко, что ты мне выкаешь. — Пардон, — вся ситуация за две секунды скатывается в какой-то необъяснимый сюр. — Так вот. У тебя не бывает такого ощущения какого-то сопротивления в голове? Вера аж на месте разворачивается прямо с ножом в руке. Олег выглядит спокойным и даже скорее каким-то… никаким. Полупустой взгляд, расслабленные брови, статичная поза. Первое, наверное, можно объяснить его частичной слепотой из-за вырванного глаза и второго повреждённого оптического блока, но даже отсутствие синих вен, которые должны проступать через такую полупрозрачную кожу, родинок, веснушек, синяков или царапин на белой коже кажется чем-то сверхъестественным. Ощущение от этого настолько странное, что голова мечется из состояния иррационального испуга перед непонятным явлением в какое-то восхищение. Да и сам вопрос до того внезапный, что Вере приходится отвернуться обратно к доске, чтобы не светить на всю кухню выражением искреннего замешательства на лице. Только сейчас до неё доходит, что в комнате горит верхний свет, так что она быстро щёлкает по выключателю, оставляя только светодиодную ленту над столешницей. Так голова работает гораздо лучше и этого типа за столом не так видно. — Ты про нежелание что-то делать или про что? — Нет. Не совсем, — сзади слышится скрип стула. — Будто хочешь что-то сделать или не сделать, и возникает такое навязчивое чувство, что нужно поступить по-другому? Господи, это он так пытается понять, как ведут себя люди? И не нашёл ничего лучше, чем спросить об этом напрямую у человека? Да, пожалуй, Вера немного им восхищается. Фрик же. — Типа совесть? Или лень? Или интуиция? Или навязчивые мысли? — Нет, — стул снова скрипит, и Вера всё же оборачивается — интересно же, что он там делает. Оказывается, он просто подтащил к себе ноги на стул, поставив на колени подбородок. — Это будто физическое сопротивление. — Почему бы тебе не загуглить? — Я загуглил, — он немного приподнимает голову, будто это позволит ему лучше её рассмотреть со сломанным-то оптическим блоком. — В ответах «Mail.ru» подумали, что я андроид, и предложили спросить у друга. — У друга? — Ну я ведь с тобой дружу. Так что вот, спрашиваю. Дружит, значит. Наверняка перед этим он прочитал в Интернете, что друг — это человек, который придёт на помощь в любой ситуации, и либо это искусная манипуляция, чтобы заставить Веру почувствовать необходимость ему помочь и притащить его прямиком к лабораторным архивам, либо он засчитал её попытку отделаться от полицейского, который за ним гнался, как реальную помощь и заклеймил Веру «другом» за неимением вариантов. А у него вообще есть друзья? Как он жил-то? Но тут в коридоре раздаются тяжёлые, шаркающие шаги, и Вера выдыхает. На кухню заходит Макс, а значит, социальную функцию можно перекинуть на него. — О, Олеж, здарова, — Макс заваливается уже в пижаме и с сигаретой в зубах. Как-то раз он по пьяне признался, что думает, что так выглядит круче. Ну просто потому что подростковая худощавость, растрёпанная рыжая копна на голове и маленькие бегающие глазки, как правило, не вызывают ощущение опасности объекта. Поэтому во имя всеобщего баланса ему приходится ходить в древних кожанках, общаться на манер петербургского гопника и держать сигарету только в зубах. Даром что пиджак Горного с плеч всё равно сваливается. На его протянутую руку Олег сначала просто флегматично кивает, а потом всё же принимает решение её пожать. — О, картофан, — он склоняется над разделочной доской. — Пожаришь на меня тоже? — Вера сейчас готова вообще на что угодно, лишь бы он развлекал свалившегося им на голову Олега вместо неё. — Будто у меня есть выбор. Макс радостно кивает и открывает нараспашку окно, чтобы выдыхать дым туда. — Максим, хочу кое-что спросить, — неловко начинает Олег. — Для тебя, брат, что угодно, — Макс тем временем уже поджигает сигарету, едва не перевешиваясь через подоконник, потому что знает, что если запах дыма попадёт на кухню, то Вера швырнёт в него сковородкой. — Будь как дома, путник, я ни в чём не откажу. — Господи, откуда ты это берёшь? — Макс периодически выдаёт что-то такое, наотрез отказываясь выдавать источник. — Сам придумал. — Пиздёж. — Никакой не пиздёж. — У тебя не бывает такого ощущения какого-то сопротивления в голове? — вставляет Олег, перебивая до ужаса возмущённого Макса. Вера очень хочет посмотреть на его реакцию на такой вопрос, так что даже отворачивается от включенной плиты. Просто потому что Макс, ну, вообще не думает. Он просто делает, а потом разбирается. — Эм, нет? Господи, это всё слишком похоже на какой-нибудь анекдот категории Б. Тем более когда эти двое просто сидят и непонимающе пялятся друг на друга: один с чистым ахуем в глазах и с приподнятыми бровями, второй — с истинно невозмутимым лицом и действительно ждущий объяснений. — Загугли, — предлагает Макс, выдыхая дым в окно. — Я гуглил. Мне сказали спросить у друга. — А. Ну я тут не могу помочь, брат, — он только жмёт плечами. Когда они вообще успели подружиться? Вера одного Макса терпит еле-еле, а, если он решит скооперироваться с этим непонятно чем, это рискует зайти слишком далеко. Да и в целом вся ситуация выглядит чересчур комично. Возможно, Олег — первый случай в истории человечества, когда кому-то удалось поместить настоящий мозг в робота. Это буквально венец современной науки, но этот венец сидит сейчас на раздолбанной кухне дома девятнадцатого века, где на полу лежит плитка с тех же времён, на окно натянута москитная сетка, потому что лучше ничего ещё не придумали, а со стен слезают обои, кое-где испачканные каплями масла и кетчупа. Пока картошка шипит на сковороде, Вера открывает холодильник. Добавить помидоров — и вообще огонь будет. Но только она тянется к пакету с помидорами, как тут же замечает зеленоватый налёт через целлофан и резко одёргивает руку, с громким хлопком закрывая холодильник. — Макс, убери, пожалуйста. Он непонимающе хмурится, тушит сигарету в пепельнице и открывает дверцу. — А, блять, прости, — он быстрым движением хватает пакет, пряча его за спину, и выкидывает в урну под раковиной. — Забыл выбросить. Прости ещё раз. Сейчас докурю и схожу выкину. — Всё хорошо? — спрашивает Олег, переводя взгляд то на Веру с Максом, то на ящик под раковиной. — Вера не трогает плесень, — объясняет Макс. — Так ты же её тоже не трогал. — Ну фигурально. В смысле Вера боится плесени, поэтому если она вдруг где-то появляется, то я её убираю. — Я не боюсь плесени. Просто она мерзкая и ещё может вырасти буквально везде. И буквально везде — это включая полку холодильника и твою кожу. — У меня нет кожи, — вот тут на лице Олега уже появляется непонимание, и слава богу. Хоть на человека похож. — Фигурально, — вставляет Макс и, видимо, чтобы сгладить неловкую паузу добавдяет: — Олеж, картоху будешь? Веру уже тянет истерически расхохотаться, потому что теперь уже они вдвоём переводят удивлённый взгляд на Макса, и он хлопает себя по лбу: — А, бля. Прости. Пойду это, мусор выкину, — он хватает мусорный пакет из-под раковины, высыпает туда пепел и выскальзывает с кухни. Олег просто остаётся сидеть на месте неподвижной фигурой или скорее потерянным слепым котёнком. А плесень правда штука опасная. Поучишься на биофаке и бояться будешь не собак или акул, а грибов. Растут везде, жрут всё. Одни уже поглотили Санкт-Петербург-1 и ещё парочку мелких населённых пунктов в агломерации. Тихий, тёплый Санкт-Петербург-1 — маленький наукоград с населением в тысяч пятнадцать человек, из которых у процентов семидесяти если не докторская степень, то хотя бы кандидатская, а мага как минимум уж точно была у каждого. И в порядке вещей было у профессорских детей носиться не по гаражам, а во внутренних дворах научных баз. Вера выключает индукционную плиту и разгребает жареную картошку на две тарелки. Наконец-то на кухне тихо. — Можно ещё один вопрос? — Вера только быстро моргает — вдруг она проснулась в анекдоте. — Валяй. — Не хочу показаться бестактным, просто мне интересно. Почему у тебя седые волосы? — Rubrum mortem даёт побочки при заражении. Обычно какая-нибудь аутоиммунка, у меня вот с меланином проблемы, не самый худший вариант. — Rubrum mortem? Это которая… — «Красная смерть», да. На самом деле, если присмотреться, много у кого на улицах можно увидеть побочки. Особенно в Василеостровском районе, куда с запада Ленобласти понеслись беженцы из пригорода. У кого-то протезы, у кого-то язвы, у кого-то тоже что-то с меланином в той или иной степени — и это если брать в расчёт только то, что видно невооружённым глазом. Вера легко отделалась. Разве что волосы не элегантного платинового цвета, за которым к парикмахерам на пятьдесят осветлительных сессий ходят, а та самая грязно-жёлтая седина с буроватыми пятнами, как будто с гнильцой немного. Её раньше старушки хной закрашивали и ходили по улицам красноголовыми панками. Эту седину, конечно, тоже можно закрасить. Пигмент не будет держаться особо долго и быстро вымоется, но при регулярном окрашивании приживётся. Просто Вере не хочется. Это одно из немногих напоминаний о том, что Санкт-Петербург-1 вообще когда-то существовал. Про него даже в новостях ничего не говорили — будто и не было его никогда. Но сейчас нужно разобраться с тем, кто сидит на кухне за столом и заинтересованно смотрит на картошку, будто впервые её видит. Нужно нарыть на Линберга всё, что только можно. Олег сам сказал, что он его клон, они один и тот же человек. И чтобы понять, кто он, чёрт возьми, такой, нужно узнать, кто такой Линберг.