Корабль идёт ко дну

В зале людей, как на Площади Восстания в час пик. Большинство потерянными глазами бегают по помещению, роются в сумке или безуспешно пытаются кому-то дозвониться. Всё это так напоминает муравейник, который подросток залил кипятком. Вся атмосфера вокруг какая-то неприятно липкая, гнетущая, слишком медленная и слишком быстрая одновременно — все снуют туда-сюда, меряя зал шагами, нервно переругиваются с работниками, но ничего не происходит, и время тянется мучительно неторопливо. Несколько человек сидят в респираторах — скорее всего, побочки сказались на иммунке, поэтому любая болячка липнет к ним, как питерская слякоть к подолу пальто. У многих протезированные части тел, зажившие шрамы от язв, у пары человек даже такие же, как у Веры, седые волосы и трескающаяся под солнцем кожа. Нахождение среди своих по-хорошему должно успокаивать, но Вере от этого зала становится только неприятно, а ещё стыдно за это непонятно откуда взявшееся отвращение. Аппарат с кофе списывает с карты совершенно бесчеловечные четыреста пятьдесят рублей за два двойных эспрессо. Пиликает радостно, пока наполняет стаканчики по очереди, вот уж для кого это столпотворение — настоящий праздник жизни. Антон Никитич на поставленный перед ним стаканчик смотрит вопросительно. Убирает книгу, загнув уголок. — Спасибо, Веронька, — кивает он, нервно чешет лысину. Кажется, его тоже буквально подняли из кровати, потому что обычно эта лысина тщательно скрыта за начёсанными на неё остатками седых волос. Антон Никитич тянется обратно за книгой, а Вера ловит себя на том, что, кажется, общение с Олегом заставило её бессовестно позаимствовать у него паттерн ведения переговоров. Как будто действительно ожидала, что бесплатный кофе — ключ к развязыванию языка. Вера оглядывается по сторонам — все сидячие места заняты либо спящими, либо ругающимися людьми, либо их наскоро собранными сумками, которые те не захотели оставлять на грязном полу. — Пройдёмся? — вдруг спрашивает Антон Никитич. Вера даже не заметила, в какой момент он снова убрал свою книгу и, не дожидаясь ответа, стал подниматься на ноги. В коридорах людей поменьше, но, идя по хлюпающей на больничной плитке грязи, Вера сворачивает в какой-то закуток с двумя кабинетами и фикусом в углу, где, кроме них с Антоном Никитичем, только один маргинального вида паренёк спит на крохотном диванчике. Вере больницы не нравятся, пусть проведённое в стационаре время вспоминается далеко не с ужасом. Просто переполненные в три часа ночи больничные коридоры кажутся каким-то бесконечным лиминальным пространством и вызывают дежавю далеко не к стационару, а к длинному сну, в котором всё казалось таким же странным, переходным, безуспешно пытающимся убедить тебя в собственной реальности. — Не знала, что вы тоже переболели, — произносит Вера, отпивая кофе. Глаза слипаются, но спать сейчас нельзя. — По глупости заразился, — пожимает он плечами. — Давно? — Пятьдесят два года назад. В Приозёрске. Его сожгли. Пятьдесят два года назад? Как такое возможно? Почему-то Вера всегда была уверена, что Rubrum mortem — вещь относительно новая и что Санкт-Петербург-1 был одним из первых городов, которому не повезло с ним столкнуться. — Из побочек только сердце шалит, — продолжает Антон Никитич, как ни в чём не бывало, опираясь спиной о стену. — Но к моему возрасту оно бы и так начало, так что я не жалуюсь. — Не знала, что Rubrum mortem уже столько лет. — Это ожидаемо, — хмыкает он в ответ. — Представь, что было бы, если бы все узнали и мы не смогли бы продавать лес. — Мы что, продаём заражённую древесину? — Заражённую не продашь, она же рыжая вся, слишком заметно. Да и в Сибири вроде всё чисто пока. Но карантин, все дела, никому это не нужно. Вера понятливо кивает. Скрыть такое полностью, конечно, просто невозможно. И наверняка в каких-нибудь независимых СМИ, если такие ещё остались, это упоминалось. Только толку от этого упоминания ноль. Пусть факт нереально с концами похоронить и не выпустить наружу, зато можно спрятать его за тонной куда более интересных инфоповодов. Надо будет интереса ради провести небольшое исследование: прогуглить даты самых ярких скандалов и попытаться сопоставить их с датами массовых пожаров в городах, если Вера, конечно, откопает такую информацию под завалами других новостей. — Я вообще про Олега хотела спросить. Антон Никитич удивлённым не выглядит. А Вера старается тщательно игнорировать укол совести — надо было хоть здоровья пожелать приличия ради, не чужие же люди. Но Никитич только ухмыляется заговорщически и отхлёбывает свой кофе. — Жив, здоров, тусит в районе Академической, — на поползшие вверх Верины брови в ответ на такую неосмотрительность поясняет: — Здесь глушилки временно стоят, чтобы панику не развели, — впрочем, теперь понятно, почему истеричного вида мужчина у аппарата с кофе так громко материл телефон. — И… он теперь там всю жизнь будет? — Нет, конечно. Он очень чётко дал понять, что если его снова запрут где-нибудь, то он перестанет работать. А что мы ему сделаем, убьём, что ли? Столько труда коту под хвост, — и пусть весь его ответ звучит исключительно прагматично, будто печётся он только о сохранности ценного кадра и своего изобретения, Вера почему-то уверена, что облегчения в нём больше. А ещё неуместной старческой сентиментальности — хотя то, как Олег влияет на окружающих, Вера уже узнала на себе. — Да мы и забрали его только потому, что Паша поменял в нём настройки интегрирования сигналов. Пришлось в экстренном порядке возвращать всё обратно. — Линберг же запер, и надолго. — С Линбергом… немного другая история. И мы уже поняли, что глупо было делать его попечителем Олега. Надо было сразу передать его в руки кого-нибудь более разумного. Но он же отец всё-таки, и… Парень на диванчике вдруг резко принимает сидячее положение с совершенно инфернальными звуками. Поднимает подслеповатый, затуманенный взгляд. Антон Никитич автоматически отшагивает в сторону. — Я ничего не скажу без своего адвоката, — бормочет парень, но язык не слушается, так что все звуки сливаются в один шепелявый свист. Антон Никитич переводит озадаченный взгляд на Веру и подносит кофе ко рту, возлагая на неё обязанность что-то ответить. — Хорошо? — произносит Вера. Парень моргает медленно, кивает и укладывается обратно, должно быть, оставшись таким ответом более чем довольным. — Он жив? — спрашивает Вера, тоже отшагивая подальше и понижая голос до шёпота. — А ты думала, он на суде божьем сейчас пытался от грехов отбрехаться? — Что? — не понимает Вера, но в ту же секунду переводит взгляд на торчка и едва давит смех. — Я про Линберга. — А, — Антон Никитич промаргивается. — Формально — да, в вегетативном состоянии. Даже если выживет, мы Олега ему не вернём, он этого не заслужил. Вера прекрасно понимает, что все её знания о Линберге ограничены субъективным восприятием Олега, более того — все воспоминания, в которые она успела залезть — исключительно негативные. Но даже сквозь них сочится какая-то острожная, болезненная привязанность, навязчивое желание угодить, заставить гордиться, может, и чувствовать это странно — Вера никогда с ним не встречалась, но непонятная тоска сковывает сердце даже при одном только упоминании имени. Такое бывает, когда по молодости и глупости очаровываешься каким-нибудь знакомым знакомых, а потом через много лет вспоминаешь об этом и не можешь понять: как это так, я столько времени его боготворил, а он и знать меня не знает. Поэтому делать какие-либо выводы на его счёт, наверное, неразумно и не по-взрослому. Но когда Вера поступала разумно и взросло? — Но вы от Олега не отстанете, да? — Я создал его из ничего за пять лет. Он обладает слишком большой силой, чтобы всю жизнь заниматься своими пугалками. А ещё мы до сих пор не отбили на него бюджет. Думаю, посадим его чисто на госзаказы, никаких частников. Просто нужно найти попечителя, который на госзаказах не укатится в милитаристику. Так. То есть им нужен попечитель? Кто-то достаточно ответственный, знающий Олега, более того — имеющий к нему какую-никакую привязанность, понимающий, в какой области придётся работать. И кто также не станет злоупотреблять его способностями и толкать на морально сомнительные поступки. — Кажется, у меня есть идея. Антон Никитич выпучивает глаза, видимо, сразу понимая, о ком идёт речь. Прокашливается, снова пытается отхлебнуть из стакана, чтобы потянуть время, но весь кофе он уже допил, пока уклонялся от необходимости общаться с торчком, так что осторожно начинает: — Веронька, — голос немного хрипит, — я знаю, что ты очень разумная и из всех моих коллег больше всего заслуживаешь доверия, но пойми… Олег — не просто мальчик, который тебе нравится, я не могу взять и сделать тебя… — о господи, Антон Никитич действительно подумал, что Вера собирается взвалить это на себя? — Меня? Не дай бог, — пусть Вера и пропустила мимо ушей неуместную ремарку, она всё ещё в состоянии понимать, что является не более чем влюблённым дурачком и никто никогда не допустит её к такой секретной работе даже с рекомендациями от Антона Никитича. Пусть он там далеко не последнее звено, но явно окончательные решения принимает не он. — Я думала о вас. — Обо мне? — Мне кажется, вы достаточно разумный человек, — в этом Вера, на самом деле, не так уж и уверена, но вся его неразумность ограничивается только редким инфантилизмом, так что максимум он возьмётся за какой-нибудь нереализуемый проект из книжек фантастов старой школы. И уж точно не станет связываться с армией. — Я… Я, честно, даже как-то не думал об этом, — бормочет он себе под нос, нервно почёсывая лысину. — Это не моё. Но я подумаю! Я ничего не обещаю, но… — «но» так и остаётся висеть в воздухе, а по глазам понятно, что Антон Никитич уже всё для себя решил. Почему-то Вере кажется, что первым делом он выдвинет какой-нибудь совершенно бесполезный проект без какой-либо финансовой выгоды — например, транслировать всем иллюзию солнца. Чтобы крыши блестели от прошедшего дождя и обязательно с радугой в небе. Или создаст свою метавселенную с блэк-джеком и островами в облаках. — Ему нужен паспорт, — произносит Вера. Конечно, свободу перемещения он Олегу не даст, и алкоголь с сигаретами ему не нужен. Да и госслужба наверняка освободит его от большинства налогов. Но это хотя бы какое-никакое свидетельство его существования, что он вообще живёт на земле. — Господи, зачем? — вздыхает Антон Никитич. Парень на диване недовольно сопит на поднятый тон. — Ну он совершеннолетний человек, — других аргументов у Веры нет. — Понятия не имею, но он хочет паспорт. Антон Никитич снова тяжело вздыхает, переводя взгляд на торчка. Надо будет проверить, совпадает ли число эвакуированных и число проживающих на Васильевском острове. У Николая, вот, никаких протезов не было, и вряд ли он по указке новой госпрограммы побежал себе их ставить. — Я подумаю, что можно сделать. Вот капризное создание, — фыркает Никитич, недовольно поглядывая в пустой стаканчик. — Он же не может из ниоткуда появиться. Паспорт, в смысле. Надо записать на уже существующего человека. — Мёртвый подойдёт? — Да, вполне, — неблагоразумно соглашается он. — Можно будет оспорить, сказать, мол бюрократическая ошибка, всё такое. Если ещё и пол совпадает и возраст хотя бы примерно, то вообще отлично. Внешность Олег подделает, — хищную улыбку Антон Никитич замечает, кажется, только сейчас. — Вера? Вер? Не смей никого убивать, слышишь?

***

«Срочные новости. Ужасная трагедия произошла на Василевском острове сегодня ночью. Пожар затронул территорию Василеостровского и Петродворцового районов. Такие памятники культуры, как Меншиковский дворец, Кунсткамера, Здание Двенадцати коллегий, Стрелка Васильевского острова, Эрарта, Петергоф, Английский парк и ещё сорок восемь тысяч объектов культурного наследия пропали сегодня с лица Санкт-Петербурга. Эта утрата не оставила равнодушным ни одного петербуржца. Предположительно, пожар разгорелся на Балтийском химическом заводе, однако, как пожар перенёсся на Петродворцовый район, до сих пор неизвестно. Директор химического завода, Воинов Михаил Сергеевич, задержан. Прокуратура проводит проверку».

***

— Это… какой-то кошмар, — Макс шмыгает носом, не отрывая взгляда от здания. И без того грязно-серые стены стали полностью чёрными, а ветер сбрасывает с крыши пепел — будто майская погода решила вновь порадовать их снегом. Стёкла полопались от жара, дверь в парадную открыта нараспашку, так что всё здание похоже на жуткого монстра с разинутой пастью. — Прошу прощения за косноязычие, но это пиздец, — кивает Мила Степановна, тут же зарабатывая такой ошарашенный взгляд от Макса, будто она при нём только что не сматерилась, а навернула сальто и встала в стойку Сэйлор Мун. — Мила Степановна, выходите за меня. — Дважды я на это мероприятие не поведусь. Катя несдержанно прыскает. Макс нервно икает — всё ещё уверен, что внезапная смерть Алексея для Милы Степановны внезапной не была. Видеть руины своего дома неприятно — даже несмотря на то, что это вовсе не руины и рано или поздно всё восстановят, да и назвать этот дом полностью своим можно только с большой натяжкой. Однако за последние семь с лишним лет именно тут Вера впервые почувствовала, что такое быть дома. Лежа в стационаре, Вера только и думала о том, что мама никогда больше не заплетёт ей волосы, больше не будет неловких разговоров с одноклассником, с которым Вере по пути к дому, не будет попыток уснуть под тиканье часов, гул холодильника и гипнотизирующие узоры ковра на стене. Будущее впереди туманно и запутанно, только это чувство ей сейчас кажется знакомым. Макс пинает армейским ботинком кусок отвалившейся лепнины и закуривает. Архип Андреевич с самого начала не произнёс ни слова, только молча согласился сходить к сгоревшему дому посмотреть, вдруг всё не так плохо. — Как жить будем? — спрашивает Олег. Стоит неподвижной фигурой, сцепив руки за спиной в замок, пока Людоедка вьётся у его ног. В один из дней, проведённых во временном пункте размещения, у Веры с Антоном Никитичем было ещё несколько разговоров. В основном, потому что больше в отделении для заражённых разговаривать им было не с кем, а слоняться без дела и возможности хоть с кем-то побеседовать не было никаких сил. Тогда Никитич признался, что Олег, на самом деле, может уйти в любой момент. Месяцы жизни на свободе показали, что он вполне способен позаботиться о себе самостоятельно, а встроенные камеры не дадут ему попасть в серьёзную беду. Модуль интегрирования сигналов ему починили ещё в первый день. Но придавивший к земле стыд навалился вместе с вставленным Пашей блоком памяти, и Олег просто не захотел. Вернее, не захотел, а не смог. Это как прогулять семинар по профильному предмету, потом проболеть следующий, а затем приходить становится уже попросту неловко и выслушивать вопросы и претензии от преподавателя не хочется. Так что продолжаешь оставаться дома, гнобить себя ночами за это и закономерно отхватываешь на сессии за прогулы. В пункте временного размещения он появился внезапно и без предупреждения, прямо как устраивал свои спектакли. — Поживём пока с Катей у моей сестры, — пожимает плечами Мила Степановна. — Но квартиру надо найти в кратчайшие сроки, иначе, богом клянусь, я оккупирую одну из наших гримёрок в театре. Катя кривит лицо — очевидно, от перспективы жить у тётки она тоже не в восторге. — Попробую связаться с сыном, — вдруг подаёт голос Архип Андреевич, и Вера слегка озадаченно переводит на него взгляд. Он разговаривает так редко, что Вера удивлена не столько наличию у него сына, сколько тому, что он ещё не забыл, как коммуницировать с окружающими вслух. — Здорово, — кивает Макс. — А мне надо в учотдел позвонить. Может, в общаге ещё есть места. Или друзьям напишу, вдруг у них в комнате мёртвые души. Но квартиру найти надо я долго там не протяну. Понятно, к чему всё идёт. Ещё пара минут, и кто-нибудь обязательно предложит, раз такое дело, поискать вместе. Уже прижились, притёрлись, да и заселяться бог знает к кому тоже не хочется, лучше уж с кем-то знакомым, с кем из одной тарелки ел и не заразился ничем. Вера взглядом находит окно своей бывшей комнаты. Блэкаут шторы она туда так и не купила, как будто всегда подсознательно знала, что это всё ненадолго и что-то настолько хорошее не может длиться вечно. Оно и не продлилось, но вот, стоят ведь рядом, почти напрямую предлагают растянуть это время ещё на подольше. «Да, надо поискать», — почти срывается с губ, но нельзя же так всю жизнь прожить, укоренившись в других людей. Окружить себя ответственностью за всех вокруг, чтобы, если не придать жизни смысл, то хотя бы не испытывать желания со всем покончить — на тебе же столько всего держится, куда пропадать-то. И пусть это «столько всего» и ограничивается организацией бюджета на общие нужды и мойкой полов. Четыре взрослых человека же не способны за этим уследить без Вериной помощи. — Я думаю, — начинает Вера, так и не отрывая взгляда от окна, — попробую сделать первый взнос за ипотеку. Главное — никаких новостроек-человейников с вычищенной входной группой, администраторами со слепящими белыми зубами и тонной молодых семей в качестве соседей. Может, однажды Вера и до такого дойдёт, но не всё сразу. Сначала это будет такой же старый дом, стены которого проще сжечь, чем отмыть до цвета, который задумал архитектор. С сумасшедшими соседями, фикусами и пепельницами на подоконниках, сбитыми ступеньками и непередаваемым запахом здания, которое служит уже по меньшей мере десяти поколениям. — Фу, взрослая, — хмыкает Макс, но обеспокоенного взгляда не сдерживает. — Не фукай, — отмахивается Мила Степановна. — Девчонке уже двадцать седьмой год пошёл, давно пора, — Макс тут же исправляется на «фу, старая». — Спасибо, Мила Степановна, — скривившись, благодарит Вера. Возраст можно было и не упоминать. — А что «Мила Степановна»? Ни жениха привести, ничего. С пожара прошло чуть больше недели. Первый репортаж с места событий все приняли с ироничной ухмылкой. Никаких сообщений о жертвах или тысячах оставшихся без домов людей. Но, насколько Вера могла судить по спокойствию Антона Никитича, всё прошло гладко. Ровно так, как было задумано с самого начала. С паникой, плачами, истериками, но без трагедий — разве что, для ЮНЕСКО. Антон Никитич потом вскользь упомянул, что если бы пожар не сочли несчастным случаем, администрация города попала бы на неподъёмные штрафы, так что это явно добавило монетку в копилку причин не делать всё в открытую. — Ах ты ж, а ну отпусти! — вскрикивает Макс, когда Людоедка вцепляется зубами ему в ботинок. — Твою мать. — Не выражайтесь, — фыркает Мила Степановна, пока Олег, спохватившись, поднимает Людоедку на руки. — Ладно, мне ещё к зачёту готовиться, — отдышавшись, произносит Макс, грустно уставившись на полукруг вмятин, оставшихся на ботинке. — Мила Степановна, созвонимся тогда по поводу квартиры. Вер, на связи. Пока разошлись, пока Макс бесконечно ерошил Олегу ёжик на голове и уворачивался от Людоедки, пока Катя искала в пепле какой-нибудь гвоздь, чтобы забрать на память, время начало близиться к полудню. Когда Олег внезапно появился в распределительном центре, Вера не поверила своим глазам. Стоял у входа, исключительно вежливо и спокойно пытался убедить вахтёршу пропустить его внутрь, топчась на самом пороге, не додумавшись даже коробку конфет бедной женщине принести взамен на вторжение. А Вера не могла отделаться от чувства, что это всё — очередной спектакль, настолько она отвыкла видеть его вживую, а не бледной копией в виде иллюзии. В голове не укладывается, что можно просто взять и дотянуться до него рукой. Прям вытянуть руку, взъерошить волосы, по носу щёлкнуть, обнять, и взаправду ощутить тепло искусственной кожи, а не то фантомное чувство прикосновения, когда Олег жался всем своим нарисованным телом в пустой чёрной комнате. Как быстро улетучилась её смелость рядом с настоящим Олегом. — Правда съезжаешь? — спрашивает Олег, отпуская Людоедку, и та тут же уносится куда-то в сторону, чтобы полаять на невероятно опасный мусорный пакет. Вера выразительно окидывает взглядом их старое жилище. — Да, думаю, съезжаю. — В смысле, серьёзно будешь брать ипотеку? — Это каноничное событие для каждого гражданина нашей страны, — хмыкает Вера. — Нельзя вмешиваться в пространственно-временной континуум и менять свою судьбу. Олег в ответ только приглушённо фыркает — господи, как же Вере этого не хватало. Но его прострация понятна, купить или снять квартиру без паспорта можно было только на Васильевском острове. Достаточно было иметь деньги и знать нужных людей. — У меня, кстати, для тебя подарок, — Олег заинтересованно вскидывает голову. Такой детский интерес к подарку даже забавляет на контрасте с тем, за что его, по словам Антона Никитича, можно было бы посадить. Взлом с проникновением, попытка убийства, несколько военных преступлений и ещё куча всего, о чём Вера наверняка не знает и не хотела бы знать. Господи, действительно же можно протянуть руку и почувствовать, что он настоящий. — Какой подарок? Вообще, в виде физических носителей паспорта, конечно, практически никто сейчас не использует. Зато жест красивый. Вере кажется, что пластиковая карта в кармане начинает жечь ладонь. — Будем считать, что это на день рождения, — Олег принимает карточку из рук с такой осторожностью, будто она вот-вот рассыпется в пыль прямо в пальцах и смешается с пеплом под ногами. — Выбирай, кстати, когда праздновать будем — в июле или в феврале. — До февраля долго, давай в июл… Подожди, чей это паспорт? Только сейчас Вера понимает, что личность хозяина паспорта — более чем сомнительный выбор. С одной стороны, его легко можно счесть за издёвку. С другой — всё наконец встанет на свои места. Антон Никитич сходу предупредил, что на подмену имени в паспорте он не подпишется. Подмена ДНК — уже огромный геморрой, но там хоть можно отбрехаться врачебной ошибкой. Сейчас Вера еле сдерживает улыбку, вспоминая, как его брови поползли вверх в ответ её предложение. А потом и вздох облегчения, когда он наконец понял, что бюрократическая морока только что на глазах стала не такой мучительной. — Олег Александрович Линберг. Девятнадцатое февраля две тысячи сто седьмого года, Санкт-Петербург, — читает Олег, улыбаясь во весь рот. — Ха, я теперь старше тебя, — и только в эту секунду приходит осознание. — Погоди, так чей это паспорт? — вот и момент х. — Олега Александровича Линберга. Ни подмены имени, ни подмены ДНК. Только куча проблем со свидетельством о смерти и пара несостоявшихся судов, которые легко удалось обойти связями и соответствующим количеством взяток. И быстренько напечатать паспорт буквально в рекордные сроки. Олег улыбается так благодарно, вцепившись ногтями в несчастную карточку. И выглядит это до безумия красиво — начало чего-то нового среди руин трёхсотлетних домов. — Теперь ты официально человек, — пожимает Вера плечами, будто наконец-то выиграла старый, нескончаемый спор. — На корочке написано, значит, хер поспоришь. Почему-то убедить его в этом кажется чем-то очень важным. Хотя по факту — какая разница? Юридически у него теперь все те же права, что и у обычного человека. С моральной точки зрения всё сложнее, но, в конечном итоге, какая разница, как организм принимает и осуществляет решения: с помощью электрохимических импульсов или с помощью проводов? Олег молча наблюдает за бесящейся Людоедкой, пока наконец не произносит: — Я никогда не хотел быть человеком. — В смысле? — Я думал, что если бы я был человеком, то меня сразу бы полюбили. До меня как-то долго доходило, что дело вообще не в этом. Дело не в том, что я не человек, а в том, что я не тот человек. А мне очень надо было, чтобы он меня любил. Чужие воспоминания выветриваются из головы быстрее своих, детали постепенно стираются из памяти, и Вера уже вряд ли сможет восстановить всю хронологию подсмотренных событий, но ощущенческий шлейф въелся в мозг, как запах рыбы в старые занавески на кухне. Конкретные ситуации забываются, но эта непреодолимая жажда одобрения, голод по ласке, желание запомниться, угодить, ухватить хотя бы долю человеческого тепла так плотно укоренились в памяти, что Вере иногда кажется, что всё это всегда было с ней. Хотя, может, действительно было. И именно поэтому она так легко его понимает. Интересно, сколько его воспоминаний смешалось с её собственными? Вот как получается, Вера была уверена, что Олег, по осколкам собирая свою личность обратно в единое целое, рано или поздно позаимствует что-нибудь и у неё, а в итоге это Вера забрала у него целую память. — И я делал буквально всё, чтобы ему понравиться, — продолжает Олег безэмоциональным, механическим тоном, который так резко контрастирует со смыслом сказанных слов, что вызывает эффект зловещей долины. Олег даже не называет Линберга по имени, но тоска снова неумолимо поднимается к горлу. Пока что Вера в состоянии распознать, что эта тоска не её, но со временем и это забудется. — Я не знаю, сколько ты успела посмотреть, может, до этого и не дошла, это последнее воспоминание. — Я видела. Эту сцену Вера точно не забудет никогда. То, как легко Олег дёрнул руль и свернул с магистрали. Практически без раздумий, по первой просьбе, с глухим отчаянием в сердце и желанием хотя бы напоследок поступить достойно. — Я пожалел в ту же секунду, — каким-то совершенно неживым тоном добавляет Олег. — Летел в кювет и думал только о том, какой же я идиот. Мне так жить хотелось, и уже всё равно было, что я нахер никому не сдался. — А как же Пират? Мне показалось… — Он не любил меня, — мотает он головой. — Ты знаешь, кто такой Пират? Это просто робот-нянька, он считывает потребности ребёнка и восполняет их. Обычно это что-то вроде водно-солевого баланса или голода, но со мной немного по-другому. Он видел, что мне нужен друг, поэтому стал им. Поэтому я ему и не поверил, когда он сказал мне, что я человек. Он знал, что я хочу это услышать, поэтому и говорил так. Вера смотрит на его отрешённое, лишённое всяческих эмоций лицо и понимает, что именно об этом он говорил, когда сказал, что ничего не меняется. Никакого внимания, заботы и любви ему никогда не будет достаточно, и вряд ли он в скором времени поверит, что кто-то может делать для него что-то хорошее просто так. Подобно тому, как Верина кожа продолжит трескаться, осыпаясь коркой и обнажая мясо, волосы — седеть и выпадать, глаза — слезиться и покрываться сеткой капилляров, а голова звенеть от обилия звуков и образов, Олег останется таким же — маленьким, потерянным и ужасно одиноким. — Люди иногда тоже так делают. Что-то, что им не хочется, или во что не верят, просто потому что близкому человеку это нужно. — Но это же лицемерие, — Олег наконец отрывается от разглядывания собственных рук, сжимающих так отчаянно желанный паспорт. Поплавивший аптечный крест за его спиной издевательски выглядывает с другой стороны двора. Вере почему-то на секунду это кажется очень ироничным. Она так бесилась и так хотела, чтобы этот давящий, ядрёно-зелёный свет перестал бить в окно. И вот, действительно перестал. «Люди так проявляют любовь», — думает Вера, но произносит, конечно, другое: — Я бы назвала это небезразличием. Олег только выразительно хмыкает. Не поверил ни на йоту, естественно. Иногда он бывает на редкость упёртым. Или действительно умеет читать мысли. Ещё с минуту разглядывает свой паспорт. На нём его имя, на паспорт записана его ДНК, указаны его родители, но эта карточка принадлежит не ему — прямо как та жизнь, которую Вера видела во сне, но так и не прожила. Людоедка наконец расправляется с пакетом и гордо швыряет поверженного врага в ноги хозяину, и Олег выныривает из раздумий, как из холодной воды. И вдруг, собрав в кулак всю свою щенячью храбрость, скороговоркой, почти в одно слово выдавливает: — Тогда я могу тебя кое о чём попросить? — О чём угодно. — Только договоримся, что если нет, то нет, и тему больше не поднимаем, — тут же добавляет он, совершенно очаровательно выставляя перед собой руку в защитном жесте и даже немного отшагивая в сторону. — Естественно, — пожимает плечами Вера. — Я не буду делать то, чего не захочу. Я же не сказала, что исполню любую твою просьбу, я сказала, что ты можешь попросить о чём угодно. Целую секунду Вера может наблюдать искреннее замешательство на его лице — прямо как ребёнок, которому из-за возраста всегда поддавались, а сейчас обыграли в карты. — Отлично, это разумный подход, — медленно, с расстановкой произносит он. — Можешь меня поцеловать? Я просто хочу понять, каково это — целовать того, к кому что-то чувствуешь. — А ты что-то чувствуешь? — Я не знаю. Я не знаю, это моё или r-84 посчитал это логичным исходом нашего знакомства, но мне всё равно. Я не хочу разбираться. Мне нравится это чувство. Возможно, когда-нибудь Rubrum mortem изучат достаточно хорошо и изобретут лекарство от всех побочек, и тогда Вера сможет смотреть на солнце. А может, этого никогда не произойдёт. Но пока у Веры есть надежда, что её когда-нибудь починят и всё вернётся на круги своя, она постарается помочь тому, кого починить уже не получится. Или получится?