Львиный зев

Пётр был счастлив встречать гостей. Теперь он чувствовал, что отношение к нему и его семье совсем иное. Даже странно, как всё меняется от появления в семье детей. Все его родственники были шумными, но добрыми людьми, как считал сам Пётр. Он прекрасно знал о нелюбви Хаврисы к его родичам и понимал её чувства, но в тоже время не стремился переубедить супругу. Даже после пира в кругу близких, когда Хавриса в сердцах сказала, что «от них шума больше, чем от стаи голодных псов», Пётр не стал ей возражать, отшутившись. Не удивительно, но больше всех Пётр ждал Людомира. Они оба стали отцами и ему не терпелось поздравить побратима. К тому же, в отличие от Петра, Людомир становился отцом во второй раз, потому Пётр собирался спросить совета. А как только Людомир приехал, так они вдвоём стали строить планы на будущее, как их сыновья будут вместе крепнуть и как завяжется у них дружба не на года, а на века, подобно дружбе их отцов. Только вот встречи с новыми родичами, семьями новоиспечённых матерей, прошли по-разному. Как и в первый, и во второй раз, с семьей Гордяны, в частности с отцом-боярином, долго вести речи не хотелось. Да и о чём там говорить? Пётр ему одно слово, а он ему в ответ десять, да при каждом слове кивает да кланяется, словно на ветру качается. Другое дело с родичами Голубы. Бурислав был человеком добрым и слов на ветер зря не бросал. Супруга его, мать Голубы, женщина была простая и заботливая, один раз низкий поклон отбила князю с княгиней, а всё остальное время рядом с дочерью и внуком вилась, помогая. Как рассказывала Хавриса, рядом с матерью Голуба вся сияла и даже сил в ней стало прибавляться. Сразу видно – скучала. А уж другой народ и гости важные примелькались, всё таки родины — больше праздник семейный, да против традиций не попрёшь. Так и завертелось всё вокруг: пиры, поздравления, подарки… Вот и пролетела Купала. Стал народ к себе собираться да разъезжаться. Пётр с Хаврисой всех провожали, доброго пути желали. Людомир тоже обратно спешил: к молодой супруге и новорождённому сыну. Да приготовления к родинам не терпели отлагательств. В последний вечер встретились Пётр и Бурислав, да разговор завели: — Как видишь, воин, слова своего я не нарушил, — улыбаясь, сказал Пётр. — Дочь твоя живёт в тереме хорошо, няньки за ней следят… — Добро, добро, не помышлял я о лживых речах твоих, князь! — приложив руку на сердце. — Слово княжеское – закон! Каждый это знает… От души моей отлегло, право… Да и жёнушка моя, Заремушка, теперь не будет материнские слёзы лить по ночам, глаза уж её всё видят… — Раз хозяйка спокойна будет, значит и в доме всё будет добренько, — согласился Пётр, отгоняя печальные думы. — Всегда я рад видеть тебя в доме своём… Коль беда какая, а может и радость, то приходи, чем смогу – тем и помогу. — Добро… Спокойно теперь моё отцовское сердце, — поклонился Бурислав. — Поздравления мои тебе, добрый князь, за сына и дочь народившихся… Извини, князь, за непутевость мою. Всё никак не разумею, как дочь твою малую нарекли. Все вокруг только и говорят то «молодая княжна», то «солнечная княжна» … Даже было подумал, что «Солнцем» нарекли. — Да где уж там, добрый человек, — не зло рассмеялся Пётр. — Вестой назвали, ведь она первая, стало быть и добрая весть! Стоило Петру имя княжны произнести, Бурислав тут же в лице помрачнел, смутился, да быстро себе привычный вид вернул, но заметно было, что мучает неведомо что бывалого вояку. — Доброе имя, доброе… — задумчиво проронил он, склоняя голову. — Здоровье княжне Весте, пусть растёт сильной да ладненькой, чтобы впредь только хорошие известия приносила. — Что же ты, мил человек, не знаешь куда глаза деть? — напрягся Пётр. — Стало быть, беспокоит тебя что? Причина твоих смятений неужто в дочери моей? Замялся Бурислав, да скрывать не стал. — Да вот мерекаю, мудрый князь, как чудно боги распорядились, — поднял Бурислав взгляд на Петра. — Видать, не всё так просто в наших жизнях, раз такое происходит… Помнишь, князь, я тебе свою историю поведал? О ведьме, которую по молодости встретил, та, которая предсказала мне, что в роду родится у меня княжеское дитя. — К чему ты клонишь, добрый человек? — кивнув, спросил Пётр. — Говорил я тебе, что потом возвращался в ту деревню, народ расспрашивал, так вот и узнал, как ту ведьму звали… Вестой звали, — будто не решаясь сказать, выдавил Бурислав из себя. — Думал, что уж и позабыл, а ты произнёс имя дочери, и меня словно прошибло — вспомнил. Насупился Пётр, грозен на вид стал, мысли гоняет. Хаврисе он об откровении Бурислава не рассказывал, а значит не могла она прознать и намеренно выведать. А если ж Веста — это имя её наставницы, стало быть ведьма, которая Буриславу нагадала дитя княжеского рода, на самом деле одна и та же женщина. Не мог сейчас этого Пётр осмыслить. — Не серчай, мудрый князь, — заметив изменившееся настроение Петра, произнёс Бурислав. — Всякое бывает в жизни и объяснить совпадения нам не под силу… Иногда остаётся уповать на волю богов, — тяжело вздохнув. — Зря я тебя этим знанием обеспокоил. — Да что уж там, — отмахнулся Пётр. — Сам ведь захотел знать… Прав ты, добрый человек, прав. На всё воля богов. Пусть Пётр и согласился с Буриславом, отринуть мысли о взаимосвязи всего происходящего он не мог.

***

Людомир и Бурислав с супругой уехали. Семью Гордяны провожали очень долго и муторно, ведь те не хотели покидать родную дочь, навязываясь. Родственники и прочие гости тоже вскоре все разъехались. Пётр долго не находил момента для разговора с Хаврисой. Она часто уставала и чаще всего засыпала сразу, стоило голове коснуться подушки. Да и нагружать её лишний раз Петру не хотелось, ведь всё это время она была хорошей хозяйкой и встречала гостей. А ведь чтобы быть гостеприимной хозяйкой, нужно очень много сил. Случай для разговора представился в первый их совместный ужин после отъезда всех гостей. Сначала долго разговаривали о Купале и всей пережитой седмице, делясь чувствами и думами. А затем Хавриса первая неожиданно свернула с темы: — Петей, ты ничего не хочешь мне рассказать? — отламывая от горбушки кусок, спросила Хавриса. — А должен? — усмехнулся Пётр. — Да вот не знаю… Ты в последнее время как в воду опущенный… — задумчиво произнесла женщина, откусывая хлеб и запивая медовухой. — Порой сидишь, глубоко куда в себя ушёл, ничего вокруг не слышишь и не видишь… Чудно. Иль устал от всей этой толпы? — Эх, устал, устал… — задумчиво. — И всё ж у меня к тебе дело есть, — Хавриса внимательно посмотрела на него, давая понять, что слушает. — Расскажи мне о своей наставнице. Хавриса ответила не сразу. Она отломила от стоявшей на столе курице ножку и стала оттяпывать кусочек за кусочком. — … От чего такой интерес? — наконец спросила она, прожевав и положив новый кусок в рот. — Нет, ты сначала расскажи, а потом и за мной черёд, — отказался Пётр. — Да что там рассказывать, — пожала плечами. — Взяла она меня к себе, когда родители мои умерли: отец с дерева упал, древолазом был, и разбился насмерть, а мать в родах отошла, — бесцветно говорила княгиня. — Родственникам в деревне я была не особо нужна, у всех своих забот полон рот, вот тогда Веста меня и взялась уму разуму учить… Пётр задумался. Он осознал, что впервые слышит историю жизни Хаврисы. Раньше он знал о ней, да немного, а сейчас может узнать так много о женщине, с которой прожил почти десятилетие. — Ведьмой местной была, — продолжала говорить Хавриса, поедая курицу и запивая мёдом. — Все её уважали, да побаивались в меру. Я её по малолетству тоже побаивалась, да вскоре привыкла, а куда денешься? — горько усмехнулась женщина. — Учила она меня в первое время всему понемногу: то знахарству, то магии, то гаданию. Особенный дар у меня был к целительству, туда она мои силы и направила… — молчание. — Потом померла, когда мне двудесять стукнуло. — Заменила она тебе мать… А сама она какая была? — не унимался Пётр. — На что тебе это? — смотря исподлобья, спросила Хавриса. — Должен же я знать в честь кого назвал дочь! — развёл руками Пётр, принимая наигранно невинный вид. — Петей… — прыснула Хавриса, отводя взгляд. — Да какая… Строгой была, но справедливой: могла меня и полотенцем шлёпнуть, и без похлёбки на ночь оставить за какую-нибудь шалость, — грустно улыбнулась Хавриса. — У неё дар был. Помнишь, нам Жирава о детях магии рассказывала? Так вот моя наставница была одной из них — провидицей с рождения была, — пояснила женщина. — А что видеть могла? — в нетерпении спросил Пётр. — Разное… Иногда она даже это контролировать не могла — застынет посреди комнаты или дороги и стоит, как зачарованная, а потом словно ото сна проснётся, головой тряхнёт и пойдёт себе дальше. Казалось, будто бы ей кто-то эти видения посылал… А бывало наоборот, приглядится к человеку и всё о нём рассказать может, — рассказывала Хавриса, вспоминая. — Она меня пыталась научить провиденью, да не особо у меня получалось. Может, мало времени было нам отведено. — Видела, значит, всё… А предсказывала всё в деталях или образами? — Образами… Так! Что-то ты мне язык заговариваешь и голову морочишь! — стукнула ладонью по столу Хавриса, хмурясь. — Ну, выкладывай! От чего это тебя интерес вдруг забрал? Вздохнул Пётр, а ведь уже не отвертеться, иначе допытываться будет. Собрался с мыслями, глотнул мёду крепкого для сил и стал в подробностях всё рассказывать. Хавриса не перебивала, лишь изредка задавала вопросы, но можно было наблюдать, как на она меняется в лице. Подливая себе в кубок мёду, она кивала, а затем отпивала тёплый напиток в несколько глубоких глотков. Под конец своей речи Пётр уже успел устать, потому как рассказывал с чувствами и эмоциями, боясь упустить даже малейшую деталь. — …Ну, как думаешь, может это быть твоя наставница? — подытожил свой главный вопрос Пётр. Хавриса молчала, прикрыв глаза. — Может быть, — наконец вынесла свой вердикт женщина, выпивая мёду. — Знаешь, Петеюшка, она ведь мне предсказала, что выйду я за высокородного мужчину. Как видишь, сбылось, — ухмыльнулась Хавриса, вздёргивая подбородок. — Да рот-то прикрой и лицо проще сделай, а то того и гляди без чувств упадёшь. Пётр и вправду почувствовал, как душа ушла в пятки. Побледнев, он не знал, что сказать. Притянув к себе бутыль с мёдом, он подлил к себе в кубок. Хавриса звучно рассмеялась, отхлёбывая у себя остатки и прося налить ей. — Так как же это получается, — не своим голосом тихо произнёс Пётр. — Получается, что она знала всё?.. — Нет, это уж вряд ли. Она видела чаще всего образы, нежели какие-то мелочи, — глубокий глоток. — Не думаю, что она знала, что эти её предсказания сплетутся в единую историю. Думаю, так уж сложилось… Хотя и чудно, столько девиц в граде Людомира, а посчастливилось тебе выбрать именно Голубу, дочку Бурислава, которому Веста нагадала родить дитя княжеского рода, — рассмеялась Хавриса, краснея из-за выпитого алкоголя. — Сложилось, снова сложилось, — почёсывая затылок, выдохнул Пётр, понимая, что это слово начинает ему надоедать. — И в честь кого я назвал дочь… — сделал глоток и тут же почувствовал укол совести. — В честь прекрасной женщины, которая вырастила и воспитала мою любимую супругу… За неё! — поднял тост Пётр и осушил кубок целиком. — За Весту, — поддержала Хавриса и тоже оставила кубок пустым. — Хотя, знаешь… — вздохнула она. — Я в детстве думала, что ей очень повезло родиться с магическим даром, а потом, уже с возрастом, начала осознавать, как тяжело ей было, — казалось, что женщина ушла куда-то в себя. — Она жила прошлым, настоящим и будущим, жизнью как знакомых, так и незнакомых людей… Иногда казалось, что это очень давило на неё. Я иногда размышляю, а могла ли она предугадать собственную кончину?.. — Я понимаю, почему это тревожит тебя, ведь она была тебе самым близким человеком, который заботился о тебе, — с тяжёлым сердцем произнёс Пётр, вспоминая, что тоже испытывал это давящее чувство. — Это странно, ведь время не стоит на месте, а мы всё ещё вспоминаем тех, кто ушёл и думаем: «А что, если?..»… а затем понимаем, что этого «если» не будет, и корим себя за эти мысли и за то, что не сотворили «если»… — Замолкни, Петей, — оборвала его Хавриса. — Не хочу, чтобы ты мне морочил голову этими «если», я от этого впадаю в тоску, — откровенно сказала женщина. — Ты понимаешь меня, а я понимаю тебя, разве этого недостаточно? — С не таких уж давних пор нет, недостаточно. —… Ненавижу, когда так рвут душу, — сморщилась Хавриса, отводя глаза. — Право давай не сегодня… Давай выпьем мёду и расстелем ложе, а там уже и видно будет. И всё же Пётр понимал боль Хавриса. Вспоминая свои слова после рождения дочери, когда он рассказал супруге о своём чувстве одиночества, он не подумал, что у неё тоже есть своя рана, превратившаяся в рубец. Пётр встал со своего места и подошёл к Хаврисе, но не успел ничего сказать. — Я перебрала сегодня, — поглаживая лоб, произнесла Хавриса. — Потому, Петеюшка, ты обязан меня отнести к нам на ложе, — она повернулась и протянула к нему свои руки. — Не хочешь к себе в покои? — улыбнулся Пётр и наклонился, подхватывая супругу на руки. — Ни, нельзя, — ответила Хавриса, обхватывая шею супруга и утыкаясь в него. — Сегодня молодик, наш заговоренный день, — ухмыляясь, произнесла она, целуя Петра в шею. — Извини, я запамятовал, — подыграл супруге мужчина, целуя её в макушку.