подкроватные феи, плетущие венки из солнечных ромашек

Часть 2

Они все так устали. Им очень хочется лечь и что-нибудь почувствовать.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Джисону, что он поселится в одном доме с этими громкими, бесшабашными и магическими подростками, он бы покрутил пальцем у виска, причитая о сумасшествии говорящего такую ахинею. Если бы ему вообще сказали, что в столь юном возрасте — 19 годами от рождения — он будет жить в собственном доме на окраине туманного городка с кем-то, кто не является его родителями, он бы, несомненно не поверил и вызвал полицию разбираться с этими бредовыми помыслами кого-то. Но сейчас он здесь: стоит с клыкастой улыбкой до ушей и драит полы чердака, полностью и всецело покрытого паутиной. — Почему вы вообще тогда решили, что пригласить меня в эту лачугу Чана будет хорошей идеей? — Джисон чует затылком, как Сынмин закатывает глаза и тяжело вздыхает, намереваясь бросить в синюю макушку что-нибудь тяжёлое, но натыкается только на железный каркас кровати и стеклянные колбы с засушенными цветами прошлого лета. — Не смей называть наш дом лачугой, смертник, — с ехидством отчеканивает Феликс, обессилено падая на скрипучую кровать. Он стреляет озорством в сторону Джисона, подмигивая обоими глазами разом. — И я уже говорил, что от тебя пахло магией. — А от тебя — дешёвым пивом из ларька. Думаешь, я бы поверил кому-то вроде, — Джисон закусывает губу, раздумывая возможность выхода из столь щепетильной ситуации, в которую сам себя же и загнал. — Тебя? — Кому-то вроде меня? Это что вообще значит, — Феликс вскакивает на ноги, хватается за шершавые доски, на секунду теряя связь с миром, и подлетает к Джисону, впиваясь стрижеными ногтями в предплечье. — Ты понял, что я имел в виду, — приходится щурить глаза, чтобы не смотреть холодным взглядом на Феликса; и так многого наговорил. — Прости, ты же знаешь, что мне сложно кому-то довериться. Голубые волосы Феликса ярко переливаются под лучами только что проснувшегося солнца, стучащего в витражную половину огромного окна на чердаке. Сынмин позволил ему проникнуть в деревянную обитель, но тут же пожалел, потому что вместе с золотым солнцем впустил и костлявый мороз, пробирающийся к трескающимся рёбрам. — Вы долго будете друг на друга пялиться? Если ты не забыл, Хан, у тебя подработка в семь сорок девять в круглосуточном, — стеклянный взгляд Сынмина скользит по фигурам друзей, съёжившихся от февральского — без суток мартовского — мороза. Джисон распахивает глаза и спешно откидывает ветхую деревянную швабру в угол, попадая прямо в сплетение нескольких паутин, и бежит к лестнице. Путается в широких штанинах джинсов, цепляясь за металлическую подвеску-солнце, спотыкается за развязанные шнурки поношенных зелёных конверсов с вышитыми ромашками — Чонин постарался, и чуть кубарем не скатывается с лестницы, еле успевая ухватиться за шатающиеся перила. Не забывает крикнуть впопыхах: — Ликс, запомни, на чём мы остановились! Сынмин, прекрати читать мои мысли, иначе я закопаю твои очки так, что ты найдёшь их только с помощью Бан Чана; и то не точно. Ступени скрипят от быстрого бега по ним, протяжно стонут — пытаются спугнуть, но Джисон настойчиво переступает каждую торчащую доску. С кухни доносится запах чего-то приторно-сладкого, сахарного, и любопытство оказывается куда-сильнее, чем спешка на работу. Он влетает в сияющий проём комнаты, сталкиваясь со взглядом Минхо, ничуть не удивлённого чужим присутствием. Он знал, что это Джисон. Чуял. — Что печёшь? — Джисон вытягивает шею, пытаясь заглянуть на стол, спрятанный телом Минхо, но его попытки прерываются тёплым свечением по всей комнате. — О нет, даже не думай применять свою шарманскую магию на мне. Мне хватило Сынмина. — Шарманскую? — прыскает Минхо, пряча косую ухмылку в кулаке, измазанном клубничным вареньем и мёдом. На несколько секунд Джисон лицезреет его глаза-щёлочки, источающие тепло, но они тут же сменяются на обычное тусклое свечение кофейной гущи. — Хватай бутерброды из холодильника и уходи. Вчерашние сэндвичи с сыром и огурцами летят в рюкзак с одной лямкой — потому что другая порвалась, когда Чонин пытался сбить Джисоновой сумкой футбольный мяч с заснеженной крыши дома. Значки и брелоки бренчат при любом прикосновении, поэтому кухня заполняется металлическим звоном, раздражая готовящего Минхо ещё сильнее. — Таблетки? — Взял, — Джисон выбегает в коридор, вкривь надевая бежевую дутую куртку с царапиной на боку, из которой, словно органы, вылезает синтепон. — Шарф, — напоминает Минхо, надевая на синюю макушку Джисона ярко-красную вязаную шапку, которая скатывается на глаза. — Да, мам. Джисон клыкасто улыбается, подмигивает Минхо обоими глазами и выбегает за дверь, после того, как невесомо коснулся чужого лба трескающимися губами. Сердце так и хочет разорвать грудину и вонзиться в тёплые руки Минхо, но так нельзя. Поэтому Джисон бежит, шлёпая по лужам тряпичными кедами, которые в ту же минуту становятся грязно-серыми. Криво обрезанные штанины широких джинсов тоже смачиваются водой, превращаясь в импровизированные отягчения, прибивающие ближе к земле. Серые деревья, окутанные вечерне-утренним туманом — оберегающим город каждую секунду, касаются своими ветвями таких же серых ветвистых многоэтажек, построенных друг на друге вдоль плиточного тротуара. Людей на улице почти нет, изредка попадаются сонные школьники, заткнувшие уши проводными наушниками, купленными по скидке, разочарованные взрослые, несущие в руках деловые портфели с очень важными бумажками внутри, за отсутствие которых их уволят с ненавистной работы, дающую тысячу вон за час. Джисону их жалко. А потом ему становится жалко себя, потому что он получает такую же сумму за два с половиной часа; потому что нигде не учится; потому что кажется, что вся жизнь идёт мимо него, изредка забредая в его мир на несколько секунд, чтобы удостовериться, что он всё ещё здесь, а не где-нибудь там. Кажется, Феликс всё же смог в нём что-то изменить. Солнечное недоразумение. Перед глазами уже вырисовывается силуэт небольшого жёлто-белого магазина с яркой вывеской «n/s». В запасе у Джисона минус двадцать минут сорок пять секунд, а разгневанная Джихё уже стоит на крылечке с мусорным пакетом в руках. Она грозно смотрит вдаль, сдвинув брови на переносице, и поджимает кровоточащие губы, размазывая алую жидкость по подбородку. — Я надеюсь, это не для меня? — отшучивается Джисон, пробегая в магазин мимо знакомой, которая не успевает ухватиться за порванную лямку рюкзака. — Хан Джисон, я проработала на двадцать минут больше из-за тебя! Джихё подбегает к кассе, за которой уже сидит довольный Джисон, накинувший на плечи жёлтую жилетку. Его куртка, смятая под прилавком, служит лежанкой для местного кота, которого полтора месяца назад приютила Джихё. Она нашла его за мусорным баком у чёрного входа: он лежал на смятом пакете из-под рыбы и жалобно мурчал, стоило свету коснуться его тёмной шерсти. Теперь Тучка — так его короновал Чонин — стал постоянным жителем магазинчика на перекрёстке. Джисон даже рад этому: любые шорохи и скрипы можно списать на котов. Как плохо, что Суни от них сбежал. Как хорошо, что загребущие лапы Минхо не нашли Тучку. — Перебери лапшу и донеси соки, половины уже нет, — даёт наставления Джихё, не забывая посматривать на скрипящие часы с мухоморами и поганками. — Ладно, звёздный, я пошла. Универ не ждёт! Джисон ещё несколько секунд рассматривает яркое оранжевое пальто Джихё, так неаккуратно свисающее с худых плеч. Её крохотная сумка подлетает каждый раз, стоит девушке перепрыгнуть через небольшие лужицы на асфальте, а бежевые ботинки на каблуке путаются друг в друге, несколько раз чуть сокрушительно не роняя Джихё. Джисон зажимает глупую улыбку ладонью, перемазанной синей пастой, и тихонько посмеивается под нос, чтобы не спугнуть сонных покупателей — опаздывающих учеников и скучающих бабушек. — Привет! Напротив Джисона вырастает невысокая фигура девушки — лет семнадцать от силы. Она обвешана пёстрыми амулетами, спутавшимися друг за друга разноцветными камнями. Красная олимпийка со сломанным замком, размера на три больше нужного, скатывается с одного плеча и повисает на рваной вязанной кофте цвета неба. Её кеды убиты торопящейся весной, а джинсы измазаны неоновой краской из баллончиков и свежескошенной травой прошлого лета. Она выщёлкивает яркую улыбку на треснувших губах, и переводные веснушки-звёзды расплываются по раскрасневшимся щекам. Джисон смаргивает яркое наваждение — плавающее сравнение незнакомки с летом — и пробивает несколько упаковок клубничного йогурта. — Три тысячи вон, — Джисон ещё раз окидывает взглядом девушку, перебирающую мелочь в порванных карманах, и с ужасом шепчет под нос. — Так похожи, чёрт. — Держи! Кто похожи? — незнакомка — с высеченной улыбкой до ушей, до жути громкая, яркая, слепящая глаза. Джисону приходится щуриться, чтобы не потерять оставшееся зрение в столь безобидной битве. — Ты случайно не знаешь Хван Хёнджина? — он не выдерживает; выпаливает, как на духу первое попавшееся, а затем зажимает рот руками, надеясь избежать случившегося. — Хван Хёнджин? Нет, не знаю, но меня зовут Хван Йеджи и, если ты хочешь, мы можем стать друзьями, — девушка искусно щурит глаза, делая вид, что не видит написанного имя на пластиковом бейдже с трещиной посередине. — Хан Джисон. Она подмигивает обоими глазами — в голове у Джисона всплывает кошачья ухмылка — и, рассовывая йогурт по карманам, убегает из магазина, прыгая по самым глубоким лужам. Её длинные хвосты, с розовыми прядями, раскачиваются из стороны в сторону, то и дело цепляясь за ветви голых деревьев. Кажется, ей всё нипочём. Кажется, Чан с радостью бы принял её в свой мир.

-: (🎴): -

Вечером в доме прохладно: Чанбин всё никак не починит батарею в прихожей, а батарея всё никак не починится самостоятельно. С кухни доносятся звонкие перекрикивания Хёнджина и Чонина, дерущихся за что-то вкусное — готовил точно Минхо. Из прохода выплывает невысокая сгорбившаяся фигура Сынмина, зажимающего в руках множество пачек мармелада, чипсов и лапши быстрого приготовления. Он медленно кивает Джисону, сверкая сияющими глазами, и задерживает подбородком падающую пачку желейных вишен. Лестница на чердак противно стонет деревянными ступенями. Давненько уже не было слышно этих звуков. Прошёл целый год. — Для тебя я спрятал под лапшу несколько кусочков курицы, — на Джисоне повисает раскрасневшийся Феликс. — Чонин пока не догадался, поэтому спеши. Минхо встречает его на пороге кухни: вокруг талии обвязан состарившийся фартук с мишками Гамми, на плечо накинуто красное полотенце, заляпанное чем-то съестным, а на губах высекается тёплая улыбка, согревающая продрогший коридор. — Не врёт, — кивает Минхо и затягивает Джисона на кухню, в тёплое свечение разговоров и споров. Рука начинает гореть. Её больше всего хочется отдёрнуть, но Джисон самозабвенно переплетает пальцы, прижимаясь ещё ближе. У него полностью и всецело отсутствует инстинкт самосохранения, потому что Минхо — это Минхо. Минхо — это всеобъемлющее солнце, готовое сжечь абсолютно каждого без разбора. Но пока Джисон способен чувствовать его; пока способен чувствовать себя в порядке рядом с ним; пока может испытывать что-то рядом с Минхо. Он его не отпустит. Нос прошибает яркий запах свежеиспечённых пирожков с капустой, сверху покрытых кунжутом. Сердце начинает биться сильнее, стоит завидеть первую — нормальную — еду за сегодня. — И не такой уж плохой сегодня день, — с набитым ртом вещает Чонин. — А почему он вообще должен быть плохим, мелкий? — Чанбин стремительно бьёт по затылку ладошкой. Он вообще-то всегда такой: шумный и резкий, нисколько не боится влепить кому-то в лоб, поэтому лишний раз его никто и ничто не беспокоит. Джисон даже уже привык ко всем громкостям дома: трещащим стенам, падающим кружкам и неугомонным голосам. Привык к мигающему каждую ночь свету в туалете, потому что Феликс как-то рассказал, что Бан Чан случайно привёз с собой из Австралии буньипа, и теперь тому негде жить. Даже звонкие стуки в окно перестали будить по вечерам, хотя мурашки всё равно пробегали по рукам, заставляя волосы вставать дыбом. К чему-то никогда невозможно будет привыкнуть. Пока Чонин и Чанбин препираются на тему того, что маленьких бить запрещено, а Чонин уже не маленький, значит — можно. Пока весь дом живёт своей жизнью, Минхо порывисто касается губами пухлой щеки Джисона. И мурашки вновь танцуют по коже. По еле заметным скулам растекается красный румянец, будто нарисованный акварельными красками, а глаза будто поймали солнечный луч: так же больно и чудесно. Минхо источает свет. Дом шумит, шуршит, сквозит счастьем и теплом. По крайней мере, так кажется Джисону. Дом предвкушает что-то, чему-то радуется. На чердаке разбивается стеклянная лампа. Раздаётся вопль Сынмина, бегущего по трескающимся половицам. На кухню слетаются все жители дома: семь пар сияющих глаз и несколько обычных — паучьих, пчелиных, неизведанных. — Чан приехал, — гордо вещает запыхавшийся Сынмин и рушится на пол от быстрого бега. Весна пришла.