Последний Молебен

      Сегодня была ясная ночь. Посреди бескрайнего тёмного полотна неба, усыпанного мириадами блестящих звёзд, находилась бледноликая луна. Белёсый свет пробивался в лесную чащу и освещал вытоптанную за много лет тропу. Вокруг царила тишина, не нарушаемая звуками тяжёлых шагов; лес крепко спал. Промозглый ветер принёс с собой запах костров и города. Бирюку не нравилось, как пах город: слишком много скопилось в нём грязи, так много, что люди утопали в ней, но мало кто это замечал. «Рыба гниёт с головы», — думал Бирюк и осторожно, чтобы не рассыпать собранный хворост, перешагнул торчащие из земли корни.       Почувствовав на себе чужой взгляд, он обернулся и заметил на кривой ветке огромного филина. Тот безотрывно наблюдал за человеком сверху и сверкал огромными жёлтыми глазами. Бирюк хмыкнул, примечая старого знакомого — этот филин всегда сидел на одной ветке, словно бессменный часовой, стерегущий лесной покой. Порой Бирюку думалось, что это не филин, а дух, принявший земной облик.       В доме было тепло: приятно потрескивал огонь в печи, и трепетало пламя свечей, расставленных в каждой комнате. Порой он также замечал, как снаружи мелькали тени. Иногда это были звери, иногда — люди, но никто из них не издавал звуков; они были бесшумны, словно не касались земли. Это не пугало, нет, даже наоборот — придавало уверенности в правильности происходящего. Духи Рода одобряли его пребывание в лесу, а значит, он находился на своём месте.       Постороннее шуршание выдернуло Бирюка из вороха мыслей и заставило вернуться обратно. Дверь в амбар оказалась приоткрыта и из-за неё доносились звуки, которых быть не должно. Он взял со стола свечу и толкнул дверь ногой, затем снял со стены висящий топор. Ступеньки тихо скрипнули под его весом, когда он начал спускаться. Под потолком висели сухие травы, в дальнем углу стоял сусек, крышка которого была открыта.       «В дом пробрался вор, — понял Бирюк и закрыл ларь. — Но как?».       Ответ нашёлся сам собой, вернее, в этот ответ он оступился. Возле одной из стен амбара обнаружился подкоп, подле ямки которого отчётливо проступали маленькие следы босых ног.       «Во детишки, во дают! — подивился Бирюк и оценил находчивость чертят. — Но лучше бы они грабили кого-то другого».       — Лучше выходи сам! — сказал он грозно. — Хуже будет, если я тебя сам найду!       Воцарилась тишина, был слышен лишь скрип ставень снаружи. А потом снова послышалось тихое шуршание. Бирюк обернулся и увидел, как из снопа сена показалась сначала одна крохотная ножка, потом другая… а потом он увидел чумазую девчушку, которая обмоталась драной шалью, в попытке спастись от холода. Ростом она едва доходила ему до бедра. Светлые волосы слиплись от грязи, виднелись колтуны и торчала застрявшая в прядях веточка сена. В дрожащих ладошках девочка сжимала небольшую картофелину.       — Ну что же ты делаешь? — выдохнув, спросил Бирюк. Сил злиться на такую кроху не было, да и был ли смысл? Всё равно не воспитает. — Разве можно воровать, маленькая?       — И ничего я не крала, — забурчала она в ответ, глядя в сторону. Лицо у неё стало хмурым. — Не крала и всё! Это я так… Одолжила.       Бирюк присел перед ней на корточки и попытался рассмотреть её лицо, но та повернулась к нему спиной и прижала картошку к груди, как самое ценное в своей жизни сокровище.       — Я не видел тебя среди детей в Кутуке. Откуда ты, ворчунья?       — И ничего не ворчунья, — снова забубнила девочка. — Они со мной играть не хотят… А жила с мамой и папой. Они теперь в могилках спят, и я вместе с ними была. Пока дедушка Карло жив был, я там жила, а потом он умер и молодой меня выгнал, — она вздохнула и погладила пальчиками свою «добычу». — А другие не хотят дружить. Вот к тебе и пришла, а тебя дома не было, вот и ямку вырыла, а ты пришёл.       Бирюк покачал головой. Слыхал он от чертят, что старый смотритель кладбища помер, а на его место пришёл сын. Молодой, вредный, а ещё очень скупой.       — А зовут тебя как, малыш?       — Никак не зовут! Я выбросила своё имя, теперь у меня его нету.       — Как же ты его выкинула? — удивился Бирюк, однако девочка на вопрос отвечать не пожелала. Он устало вздохнул и поднялся. — Ну, пойдём.       — Я здесь останусь. Ты же тоже меня выгонишь, а на улице холодно; лучше я тут посижу, а утром сама уйду.       Бирюк остановился, поставив одну ногу на ступеньку. Девочка стояла в полумраке, низко опустив голову, её лица по-прежнему не удавалось разглядеть.       — Пойдём домой, — как можно мягче проговорил он. — Пойдём, покушаем.       — И вовсе я не голодна, — бурчала девочка и, чуть прихрамывая, двинулась в сторону открытой двери. — И ничегошеньки от тебя мне не надо!       Как только гостья вышла на свет, Бирюк увидел испещрённые царапинами и ссадинами ножки, на одном из пальцев рук — почти полностью оторванный ноготь, на скуле цвёл синяк. Поставив на печь небольшую кастрюлю со вчерашней кашей, Бирюк отправился за тазом, чтобы отмыть и обработать раны ребёнка, однако вдруг заметил, как девочка начала играть с картошиной, словно с куклой и приговаривать:       — Возьму четыре палочки и сделаю ножки, и ручки. Возьму две пуговки, и будут глазки. Будешь мне подружкой, а назову тебя так — Пуговка.       В дверь требовательно постучали.       «Шумно сегодня что-то».       Бирюк набрал в грудь воздуха. Ещё даже не успев открыть дверь, до него донёсся звонкий женский голос, который было невозможно не узнать. Лишь по одним ругательствам можно было сразу заприметить присутствие Ифы. В этот раз девушка оказалась не одна, а с целой компанией знакомых и незнакомых лиц.       — Когда я сказал: «приходи в любое время», я не имел ввиду притаскивать с собой людей Хозяина.       — А разве я кого-то тащила? — удивилась вёльва и всучила Бирюку небольшую сумку. Внутри смачно чмокнуло. Ведьма вошла, словно вернулась к себе домой, и первым делом заглянула в кастрюлю на печи. — У них есть свои ноги, чтобы идти, и голова, чтобы думать.       Она на ходу скинула тяжёлый плащ, выкинула в печь испачканные в крови перчатки и прошла к умывальнику. От неё разило кровью и трупами, запах заражённого района впитался в одежду и волосы — хотелось как можно скорее оказаться в бане, но перед этим стоило как следует поработать, чтобы предоставить Владу отчёт. У Хозяина был большой аппетит, и он этого не скрывал, даже наоборот — ставил трудные задачи перед своими людьми, чтобы они утолили его голод. Однако Ифа согласилась не ради обещанных богатств: у них совпадали интересы. Они оба желали уничтожить Инквизицию, и, раз уж великий града сего предоставляет такие возможности, будет грех ими не воспользоваться.       — Страшила…       Ифа обернулась на тихий бубнёж и лишь сейчас заметила сидящего за столом ребёнка. У девчушки оказались необычные глаза: правый — зелёный, как весенние листочки деревьев, а левый — тёмный, почти чёрный, как уголёк.       «Хороший образец, — подумала вёльва, разглядывая девочку так, будто та уже лежала перед ней со вскрытым черепом. — Глазки тоже бы пригодились, не каждый день встретишь подобное чудо».       — Ты зачем пришла?       Она обратила внимание на хозяина дома. Бирюк поставил на пол наполненный водой таз и передал сумку обратно.       «Ну поглядите-ка на него… Заботливый, аж зубы сводит».       — Да вот, решила вспомнить старые добрые времена, — Ифа обошла друга вокруг и оказалась за спиной девочки. Подол платья тихо шуршал от каждого её шага, а половицы едва слышно поскрипывали. Она без интереса наблюдала, как Бирюк осторожно счищал грязь с израненных ног ребёнка, и как вода в тазу постепенно становилась мутной. Вёльву передёрнуло от отвращения. — Погадать на органах надо, да место найти не могу: поменялось тут всё. Не подскажешь?..       Из соседней комнаты доносилась возня: Ферр, наконец, скинул с себя ношу в виде доктора, который то приходил в сознание, то снова проваливался в небытие. Вампир же сновал по дому, выглядывая в окна, и проверял, нет ли за ними хвоста. Однако наибольшие опасения вызывал друг Ифы: по меркам вампира, человек был слишком огромен, прямо как медведь, а ещё от него удушливо пахло травами. Что за мерзость!       — Для чего же тебе понадобилось говорить с Родом? — Бирюк удивлённо посмотрел на Ифу. Саан выглядела уставшей, даже измученной, но бесноватый огонёк в зелёных глазах заставлял кожу покрываться мурашками. У Бирюка появилось нехорошее предчувствие.       — Влад поручил воспитать новых ведающих. Для этого нужно место. Особое место.       — Заразители… — пробурчала девочка, глядя на свои ноги, как будто не узнавая их. Раны немного зудели.       — Ты ходила в заражённый район? — спросил Бирюк и вынул из кармана небольшие баночки с заготовленными мазями.       «Так, в одной из них смесь крапивы с миррой, а в другой — ланолин и кожура орехов. Первая будет жечь, вторая — нет. Вот её и возьмём».       — А где бы я ещё органы нашла? — Ифа уселась на стул и закинула ногу на ногу. Она наблюдала, как равномерно Бирюк распределял мазь на тонкой стопе девочки, стараясь не сделать малышке больно, и вскоре заметила, как от вида неторопливых движений раздражение набирало силу. — Ты ответишь уже или нет?!       — Ты задала мне слишком много вопросов. На какой именно нужно ответить?       «Да он издевается!».       Скрипя зубами, Ифа прошипела:       — Где я могу поговорить с Родом?!       Бирюк убрал баночки с мазями обратно в нагрудный карман и поднялся. В доме запахло кашей.       — Род никуда не ушёл, — хозяин дома убрал кастрюлю с печи и достал одну деревянную тарелку. Незваным гостям, решившим нагрянуть посреди ночи, он еды не предлагал. — Род — это земля, — Бирюк поставил перед девочкой тарелку с пахнущей молоком кашей. Она засипела носиком, принюхиваясь, словно волчонок. — Тебе не обязательно искать определённое место, достаточно только спросить. Если предки сочтут нужным ответить, ответят.       — Я помню другое, — задумчиво протянула Ифа, глядя на друга уже без былого раздражения: его слова посеяли тревогу в душе вёльвы. — Я же помню, как мы ходили к бабке Таи. Там старшие раскуривали трубку и…       — В твоей голове всё перемешалось, айнаак, — он сел перед ней за стол. — Раскуривание трубки — лишь один из немногих способов встретиться с предками, однако во время этого не они, а ты приходишь к ним, и этот метод опасен: никто не знает, куда заведут тебя предки.       Ифа вспомнила неприятный случай во время раскуривания трубки, который едва не закончился трагедией. Тогда бабка Тая вынесла вердикт юнцу: «Род не желает говорить с тобой!», что означало позор для всей семьи ведающих. Вёльва сглотнула слюну, чувствуя проползший по спине холодок от воспоминания.       «А ведь мальчик видел стаю голодных волков… Да, пожалуй, не стоит раскуривать трубку».       — Возможно, на Севере и нужно идти к предкам, но здесь — нет. Род везде, где есть земля. Деревья — его лёгкие. Вода — его кровь. Небо — его глаза. Ветер…       — Дыхание, да, я помню, — Ифа стянула высокие сапоги и размяла затёкшие пальцы.       Девочка недовольно следила за манипуляциями великана, а по её прикидкам Бирюк именно таковым и являлся.       В это время Альвин сел на корточки напротив ребёнка, опёрся руками о пол и заглянул в разноцветные глаза, при этом каким-то необычным движением наклонив голову влево, словно кот. Кожа вампира на миг приобрела естественный для него трупный цвет.       Ферр не оставил этот жест без внимания, рука легко и как бы невзначай потянулась к эфесу тяжёлой шпаги, более напоминающей меч или палаш. Старый цепной пёс Пшекеша знал толк в убийствах и давно не имел чувства жалости и сострадания к жертве, однако скормить второго ребёнка за ночь дохлому чудовищу он не имел намерений. А вампир всё продолжал вглядываться в глаза ребёнка. Та смотрела в ответ.       — А ты старый, хоть и притворяешься молодым! — проговорила девочка, зажмурив чёрный глаз. — Ты смешной. Вот этим глазком — молодой, а этим, — девочка зажмурила другой глаз, — старый, да и кожа у тебя больная. Хочешь куклу? — протянула она ему картошину. — Ты не страшила, просто тебя тоже отовсюду прогоняют, да? Но ты научился прятаться!       Все замерли. Повисла непринуждённая тишина. Бирюк довольно хмыкнул и потёр обросший щетиной подбородок. А затем девочка глянула на Ферра.       — А ты — злой. — девчушка бесцеремонно поставила убийцу перед фактом, от чего тот впал в ступор. Нет, правда, эшу, который ест детей, хороший; а тот, кто собирался это самое дитё защитить, злой.       «Логично», — беззвучно хихикнула Ифа.       — Как зовут тебя, крошка? — непривычно мягко, а от того неуклюже, произнесла саан. Искать контакт с ребёнком — это не соседей бранить, тут навык нужен.       Девочка же не проигнорировала вёльву совсем только из вредности, потому перед тем, как отвернуться, она показала Ифе язык.       Удивлённый вампир выпрямился. Он посмотрел на обстановку вокруг, оглядел Ферра и Бирюка, а потом сделал то, за что старый господин утопил бы его в нужнике. Альвин повелительным тоном сказал Ифе:       — Мы её забираем.       — А то я сама не вижу! — возмутилась рыжая бестия. — Она сходу распознала твою истинную суть. Ведьмин взор! Да это же самородок! — а после добавила ворчливым тоном: — Хоть и наглый.       — И никуда я с тобой не пойду, — забубнила девочка. Затем спрыгнула со стула и, топая ногами, словно маленький зверёк, спряталась за сидящим Бирюком. Выглянув из-за его спины, она тихо прошептала: — От вас кровью пахнет. А от него — нет. Травки шуршат и жужжат, тут останусь.       — От нас от всех кровью пахнет, деточка. Это я говорю тебе, как вампир, — сказал Альвин и вновь попытался заглянуть в необычные глазки малютки. Но та только прищурилась и уткнулась лицом в ногу Бирюка. — Хм, кажется, нас отвергли.       — Ещё бы! — прошипела Ифа. Она находилась всё ещё под впечатлением: не каждый раз удаётся схватить удачу за хвост настолько быстро. Можно было сказать, что первого ученика она отыскала. — Твоя настоящая морда кого хочешь напугает! — вёльва бросила взгляд на девочку. — Да и кто её спрашивать-то будет?       — Оставь дитя в покое, саан, — спокойно пробасил Бирюк и погладил беспризорницу по голове. Девочка потёрлась щекой о штанину, совсем как волчонок, и сильнее стиснула пальчиками его ногу. — У меня останется, так лучше будет.       — И чем же это лучше? — задала вопрос Ифа настолько ядовито, что этого яда бы хватило, чтобы отравить половину города.       — Да тем, что в этом доме её никто не найдёт! Это первое, а второе – сама-то ты когда в последний раз ела?       Ифа насупилась, но ничего не ответила. Прав был Бирюк, в её доме до сих пор не появилось ни крошки, а к стоящим крупам она так и не притронулась: времени нет. К тому же, чужаки и впрямь могли нагрянуть – лишний раз подобный самородок показывать на глаза было нельзя. Город – организм живой, а слухи, как кровь по венам: быстро несутся к сердцу; Ифа же собиралась стать тромбом, который перекроет бегущий поток. Вёльва взяла сумку и вышла навстречу ночи. Высокие деревья, словно пики, едва не протыкали тёмное небесное полотно; тьма играла с глазами, вводя из в заблуждение, заставляла видеть то, чего не было и в помине. Ифа брела к лесу, уходя всё дальше и глубже в непроглядную тьму, туда, где вдали от множества глаз продолжал жить Род. Ифа понимала: сейчас дух Рода ослаб, люди перестали почитать предков, а связь ослабла.       «Зато они придумали себе Солнечного Бога! Какой стыд!».       Она осторожно спустилась по склону и вышла к безмятежной реке. В водной глади отражалась бледноокая луна. Ведьма опустилась на колени и поклонилась. У людей было одно солнце, оно давало свет и жизнь. У духов Рода же их было два, — месяц и луна — они даровали силу и покой.       Ифа достала из сумки сердце и отдала его воде. Затем разложила оставшиеся органы на камне. После прикрыла глаза, мысленно обратившись к Роду со своим вопросом, моля предков о помощи. Началось гадание. Особое внимание саан удаляла печени — она разглядывала сосуды и щели, которые делили её на доли. Ифа нахмурилась, когда обнаружила расколотую выпуклость на правом краю органа. «Перевороты жизненного строя… Но хорошо ли это для нас?». Вдруг ушей коснулся звон колокольчиков. Вёльва замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Опасности она не ощущала, однако спины коснулся неприятный холодок. Она медленно поднялась, стараясь дышать как можно тише. Звон повторился уже справа. Ифа заметила, как кто-то потревожил спящую ель. Именно потревожил, заставив ветви едва слышно зашуршать. Затылок обдало шумным горячим дыханием, словно за спиной стоял бык, не меньше. Раздался тихий смешок, и по нетронутой воде разошлась рябь.       — Прошу, покажите мне место, где я бы смогла воспитать новых ведающих, — Ифа почувствовала, как по виску скатилась капля пота. Внутри словно натянулась струна, пальцы мелко задрожали. Она скорее почувствовала, нежели увидела, как вокруг заходили тени: люди, животные и даже бесформенные сгустки, которые были в разы темнее, чем окружающая тьма.       А затем всё стихло, словно лес перекрыл все звуки, и воздух стал плотным, густым. Ифа ощутила, как внизу живота сжался тугой узел: она испугалась провала! Лунный свет начал медленно меркнуть, а Ифа подняла голову и увидела, как медленно друг за другом, будто перелётные птицы, ползли облака.       «Дождём запахло».       Лежащие на камне органы исчезли, оставив размазанные следы, словно кто-то волок их с огромным трудом.       Раздалось шуршание, пышные ветки елей задрожали, облако нехотя поползло вперёд, вновь давая лунному свету возможность пробиться сквозь мрак. Саан потянулась к кинжалу, и, когда пальцы уже коснулись стали, перед ней предстал олень. Огромный и гордый, с могучими белыми рогами, он смотрел на неё; Ифа чувствовала в его взгляде вековую мудрость и силу Рода. Саан склонилась в почтительном поклоне. Сердце трепетало от волнения, будто запертая в клетке птица. Руки задрожали сильнее, ладони вспотели. Получилось!       Бесшумно, словно не касался земли, олень зашагал вперёд, и деревья будто расступались перед ним. Ифа последовала за духом, однако он всё время оказывался на несколько шагов впереди. Ведьма поняла, что ей не хватает сил и дыхания, чтобы угнаться за зверем — она боялась его упустить! Сцепив зубы, она упрямо шла, однако ноги то увязали в грязи, то едва ли не проваливались в скрывающиеся в темноте ямы. Тропа казалась бесконечной, она петляла и извивалась подобно змее, и Ифа в ужасе решила, что её уводят всё дальше, чтобы прекратить земные тяготы.       «Неужели ошиблась?! — она провела кончиком сухого языка по пересохшим губам. — Надеюсь, моя смерть окажется быстрой».       Лес стал совсем густым, неприступным и диким. Со множества веток на неё глазели, будто молчаливая стража, филины и совы – их глаза тускло сверкали. Свет луны едва пробивался сквозь ветви. Ноги заныли – Ифа поняла, что стёрла стопы, и чувствовала, как кровь впитывалась в сапоги.       «Если я выживу, не смогу дойти обратно. Но это меньшее из всех зол, так что не страшно».       Могучими рогами олень приподнял склонившиеся ветви ивы, и вёльва увидела в свете луны старинный замок. Она не смогла сдержать восторженного вздоха. Часть замка была разрушена, но в целом строение, казалось, простоит ещё не один век, и никакие силы не смогут разрушить исторические стены. Ветви ударили Ифу по спине, и вёльва неосознанно сделала пару шагов вперёд. Затем обернулась, но за спиной были лишь молчаливые деревья. Дух Рода исчез.