Последний Молебен

      Он ошибался. Оказалось, смерть вовсе не холодная. Она горячая, обжигающая, она иссушающая, как солнце в пустыне, залезающая под кожу и скребущая рвущуюся от боли плоть.       И очень, очень громкая.       Бирюк до сих пор слышал крики людей, которых заколачивал в заражённых домах. Он слышал звон стекла, когда какая-то женщина разбила окно и попыталась вылезти — слишком обезумевшая от боли и страха, потому что окно было почти заколочено. Бирюк мог только смотреть, как рука, разодранная до крови осколками, тянется к нему, а из пересохшего горла больной женщины доносится хриплый крик.       Он и раньше слышал крики. Крики боли от операций по ампутации, крики страха от вида крови, крики отчаяния от осознания смерти дорогого человека. Но ещё… ещё не было такого.       Чтобы ему кричали о помощи, а он собственноручно обрекал людей на чудовищную смерть.       — Вот эта жужжит, а вот эта не жужжит, — бурчала девочка, сидя на пне посреди леса. Теперь она больше напоминала маленького человека, нежели волчонка: чистая, с заплетёнными в подобие косички волосами и в новой одежде, которую Бирюк выторговал у Юны за несколько колб с обезболивающими. По-прежнему безымянная, девочка связывала травки в пучок и разговаривала с ними, как если бы они были настоящими людьми. — Вот эта звенит, как колокольчик. А ты слышишь, как разговаривает травка?       — Сейчас нет, маленькая, но иногда слышу, — ответил Бирюк и подошёл к капкану, в который угодил заяц. Косой слабо трепыхался, взгляд зверя помутнел от боли, но тот ещё не умер. — Ба имээгу… — он погладил зайца по голове и вытащил нож. — Рэхмэт, изге рух.       — Что это за язык? — спросила волчонок и взглянула на вытащенную из капкана тушку зайца. — И ничего я не понимаю, что ты говоришь.       — Это старый язык. Его уже не используют, — Бирюк убрал нож в ножны и поднялся. Он положил тушку в тряпичную сумку и закинул её на плечо. — Я поблагодарил Род за данную нам пищу и освободил дух зайца, чтобы он переродился в другого зверя, который, может быть, будет хищником.       Они шли по вытоптанной тропе, под ногами скрипел выпавший за ночь снег. Впрочем, Бирюк не сомневался, что снег вскоре растает и под ногами вновь будет хлюпающая грязь. Он приподнял низко склонившиеся ветви и откуда-то сбоку донёсся шелест крыльев. Девочка прошла вперёд, прижимая к себе сухие травки и ловко запрыгнула на поваленное дерево.       — А ты слышишь деревья? — спросила она.       — Сейчас они спят, чего их слушать?       — А разве их нельзя примерно разбудить?       — Как это — «примерно»? — Бирюк улыбнулся и посмотрел на девочку. Она продолжала стоять на поваленном дереве.       — Примерно.       — Весной они сами проснутся и тогда послушаем.       Волчонок спрыгнула и быстро поравнялась с травником, стараясь идти с ним в одну ногу. Они вышли из леса и увидели, как в небо, со стороны города, поднимались струйки чёрного дыма. Возле дома Бирюк увидел волка. Зверь сидел рядом с дверью и внимательно смотрел на приближающихся к нему людей жёлтыми глазами. Но когда Бирюк моргнул — зверь исчез. «К добру или к худу?»       — А петушков и курочек мы пойдём собирать?       Бирюк положил сумку на стол и вытащил из неё тушку. Он подумал о том, что неплохо было бы добавить больше моркови и картошки к мясу.       — Курочки и петушки в лесах не водятся.       — Водятся, — настаивала девочка. Она уселась в излюбленный уголок возле печи, теперь там лежала кукла из перевязанных тряпок и был постелен коврик. Спала волчонок здесь же, прижимаясь ночью спиной к постепенно остывающей печи. — Только эти курочки и петушки получаются из травки.       — Вот ты про каких курочек говоришь! — засмеялся Бирюк, чувствуя лёгкий стыд за то, что не узнал детскую игру, в которую когда-то играл сам вместе с друзьями. Он вспомнил, как они соревновались в поиске нужного стебелька, а потом рывком стягивали пальцами метёлочку вверх. Если кустик получился ровный — это «курочка». Если пёрышки торчат — то «петушок». Иногда ещё бывал «цыплёнок»: совсем маленький пучок. — Пойдём.       — Нет, сейчас не пойдём. Весной пойдём.       Из небольшого шкафчика Бирюк достал кастрюлю и с недовольством обнаружил ржавчину, которая начинала расползаться по внешней стороне. Тушка лежала на столе, мёртвые глаза зайца смотрели в никуда, зато в них с любопытством вглядывалась девочка. Пальчиком она тыкала в нос зверю и по своему обыкновению что-то бурчала.       — Хочешь приготовить сама? — решил поинтересоваться Бирюк, заметив заинтересованность ребёнка.       — И вовсе я не против.       — Тогда, ученик, смотри.       Бирюк начал объяснять девочке, как правильно держать нож, чтобы резать, но не порезаться самому. Волчонок внимательно слушала и кивала, но когда дело уже почти дошло до разделывания туши — в дверь забарабанили так, словно к нему в Берлогу решил поселиться целый город. Предварительно забрав нож из неумелых рук ребёнка, Бирюк отправился открывать.       — Бокор! Бокор, открывай!       — Чего вам, чертята? — Бирюк распахнул дверь и внутрь едва не ввалился светловолосый мальчишка. Его лицо покраснело и покрылось градинками пота. «Бежали через всю степь, что ли?».       — Там это, Бокор!..       — Акаары дьахтар! Какой я тебе Бокор?! — рявкнул Бирюк, отчего стоящие возле двери девочки отшатнулись. Травник выдохнул и оглядел собравшихся. Беспризорников собралось достаточно, как будто те шли на очередной грабёж. Но вид у всех был необычно встревоженный. — Что случилось? Убили кого?       — Нет, не убили! — вновь затараторил парнишка, имя которого крутилось на языке Бирюка, но вспомнить не получалось. — Там твоя саан пришла снова! Глазюки чёрные, как у заболевших мертвецов! Ходит, шепчет чего-то и делит!       — Кого делит? Мне по слову из тебя вытягивать или расскажешь подробно?!       — Да нас делит! Нас! Даже Атаман ничего сделать не смог! Мы прогнать её хотели, так эшу двоих наших завалил!       — Убил? — Бирюк спустился на ступень ниже. Его сразу же обступили вокруг. Идти беспризорникам больше было не к кому, оставалась надежда лишь на «Добряка», как ещё называли травника за глаза.       — Нет, но покалечил прилично так! Помоги нам, Бокор! Она нас что, извести решила?! Так мы ж к ней больше ни ногой!       — Хотела бы извести — извела бы давно, — Бирюк заскочил в дом, схватил сумку, в которой обычно носил травяные настойки и прочие лекарства, и вышел обратно. Беспризорники с интересом разглядывали выглядывающую в окно девочку и тыкали пальцами, указывая на разный цвет глаз. — Некрасиво пальцами тыкать.       — Давно ль зверюшку-то завёл, а, Бокор? — смеясь, пролепетала Юна.       — Зверюшка — не зверюшка, зато своя и повоспитаннее тебя будет.       Юна фыркнула что-то нечленораздельное и замолчала. Они шли через степь, рассказывая Бирюку, то что успели увидеть. Ифа в очередной раз произвела впечатление на подростков своим появлением. Бирюк склонялся к мысли, что саан приняла нечто, что позволило ей расширить границы сознания, как когда-то это делали предки, раскуривая травы. Бирюк являлся противником подобных методов и не из-за того, что применение могло сократить срок жизни, а из-за вырастающей возможности сойти с ума.       Когда они пришли в Дивый Кутук, солнце уже было в самом зените. Укутанные в тряпьё беспризорники бродили по своим владениям, иногда бросая недоумённые взгляды на внушающую трепет саан. Бирюк заметил, что малыши Ифе оказались не интересны — они грелись возле костров под драными одеялами или шалями. А вот подростков она отбирала тщательно. Покачиваясь, Ифа шла между беспризорниками, и каждого, кого она касалась, Альвин отпихивал в сторону. «Отбирает учеников». Возле дома Атамана валялись покалеченные, но травник решил вернуться к ним позже. Будет наука не лезть лишний раз к ведьмам.       — Айнаак Ифа!       Саан заторможенно обернулась. Лицо скрывалось под плотным капюшоном, но Бирюк всё равно увидел насколько сильно изменилась Ифа: её глаза стали чёрными, словно внутри неё разлилась тьма, а зрачки покраснели. Кожа бледная, как у трупа, стали видны линии вен. Травник подумал, что попадание солнечных лучей могли оставить ожоги на бледной коже.       — Что за гадость ты приняла?       — Всего лишь закапала глаза кровью духа-помощника, — язык Ифы заплетался, но слова различить получалось. Вёльву слегка пошатывало. — Зато какие возможности!       А мир Ифа видела совсем иначе. Вокруг было темно, как непроглядной ночью, но среди этой тьмы она видела дымчатые силуэты людей, они просвечивали, и Ифа могла разглядеть суть человека, услышать его мысли, ощутить намерения. Ифа отбирала подростков, стараясь заглянуть как можно глубже. Это походило на момент, когда заглядываешь в колодец: из-за тьмы кажется, что ничего нет, но стоит бросить камень — как послышится плеск воды. И ей нужна была вода. И чем больше — тем лучше. Слабовольные отсеивались сразу, на них вёльва не заостряла внимания. Калеки и трусы также «выкидывались из общей колоды».       — Интересный мальчик, — Ифа обошла Бирюка и остановилась перед мальчишкой, который позвал травника. — Как тебя зовут?       Подросток растерялся, глядя то на саан, которая напоминала ему жуткого монстра в человеческом обличии, то на Бокора, от которого парень ожидал поддержки.       — У меня кликуха, а не имя! — стараясь выглядеть, как можно храбрее, ответил парень и задрал подбородок. — Шип меня называют!       — Кличка у собак, а у тебя — погоняло! Альвин, этого тоже берём.       Но был у этого метода один серьёзный недостаток: Ифа слышала того, кто за ней присматривал. Тень Чернокнижника была громадной и напоминала сгусток чёрного клубящегося дыма. При каждом шаге ушей касался влажный, чавкающий хруст, словно у Чернокнижника ломались кости, но больше раздражало не это, а утробное, гортанное хрипение, будто у него не было сил вдохнуть полной грудью.       — Скольких ты уже выбрала? — спросил Бирюк и приметил из общей толпы «избранных» Атамана. Это был невысокий парень с тёмно-рыжими волосами. Крупные и сильно исцарапанные кисти рук. Ногти очень короткие, «обкусанные в ниточку». Статус вожака ничем не подчёркивал, одежда простая и потрёпанная. Он хмурится и серьезничает, пытаясь быть взрослым, но Бирюк знал, что за напускной важностью скрывался добродушный парень, который любит поболтать.       — Больше десятка, — ответила Ифа и едва не оступилась, благодаря вовремя подставленной руке Бирюка. Действие крови начинало заканчиваться, а вместе с ней — дарованные силы.       — Сколько останется от общего количества?       Вёльва постучала пальцем по губе и указала на девочку в заплатанной юбке.       — Всё будет зависеть от них. Хотелось бы, конечно, чтобы осталась хотя бы половина, но… — она пожала плечами, давая понять, что и сама не может предположить исхода событий. — Не задавай таких сложных вопросов!

⊶⊰ ･ᛟ･⊱⊷

      Влад Пшекеш всегда был ответственным человеком, даже в детстве, а потому важную работу он делал сам.       Так и в этот раз. Сначала он сутки изучал списки дворянских семей в городе и близ него. Потом ещё два дня он собирал сведения на вторых и третьих детей. И вот на четвёртый день, Влад встал до восхода и велел седлать коня. Надев чёрный камзол, повесив на пояс шпагу и дагу искусной работы, не забыв поистине дорогой револьвер, который с вечера очистил от лишней смазки и зарядил, Влад отправился в путь.       Городские семьи лично он решил не навещать, кроме одной. Герцог Ливон сейчас находился здесь и был равным Владу по статусу, к нему Пшекеш заедет лично, но позже. Герцог имел четырёх сыновей, один из которых не унаследовал деловой хватки отца, зато хорошо обращался с фамильной шпагой и был участником едва ли не всех дебошей с участием дворянских детей. Хотя, по уверениям многих, парень был не глуп и образован, грех было терять такой талант.       За ворота города Пшекеш выехал с первыми лучами солнца и помчал навстречу ветру. Лес встретил Хозяина пением птиц и запахом травы. Воздух за городом казался мягким и сладким, как молоко, и им невозможно было надышаться.       Первым в списке был рыцарь Благосвет Ригский. Старый алкоголик, получивший рыцарский титул за отличия в мелкой войне. Всё бы ничего, но жена ему досталась с выкупа за жизнь тамошнего вельможи, решившего выйти в бой. Вельможа стал добычей барона, который не гнушался играть в карты с солдатней, ну и проиграл пленника своему пехотинцу при всём народе. А на утро явился переговорщик выкупать своего сюзерена. Барон был не промах, пока никто не понял соль ситуации, сторговался на нехилые денежные средства, да на старшую дочь пленного. Никто же не знал, что отдают куш и дворянскую девку не барону, а деревенскому пьянице. Вот смеху было! Пришлось, во избежание скандала, пленнику самолично посвящать в рыцари своего временного владельца, а потом ещё и дочь благословлять. Да и Благосветом он стал тогда же, до этого имя было по-проще.       В прочем, Ригский при всех недостатках, служил верно, платил исправно, а всех недовольных Пшекешем убирал с дорог помощью охотничьего ножа, который носил вместо даги. А ещё он не поскупился на учителей для своих дочерей, сына ему Боги не послали.       Стоило Владу подъехать к забору лесного имения, как воротина распахнулась под звуки собачьего лая. Встречать сюзерен вышел сам Благосвет. Толстое пузо, богатырский рост и сажень в плечах, одетый в грязную серую рубашку и грубые кожаные штаны, на поясе висел громадный тесак, видимо, исполняющий роль парадной шпаги. Хотя, случись какому-то убогому со шпагой, вызвать Ригского на поединок, Влад поставил бы пару золотых на Ригского.       — Здрасть, господин! — Радостно оскалился здоровяк и дыхнул на Хозяина перегаром. — Долгих лет и злата те по-больше!       Пшекеш кивнул и едва не поморщился от вони.       — Ваш высокобродье, это, прошу за стол! Свинку побольше велю заколоть, да браги подать крепленой. — А потом детина бесцеремонно развернулась и заорала так, что Влад сморщился пуще прежнего. — Краля! Бегом сюда и детей гони! К нам господин самолично явился! Бегом! Не то всех поколочу!       К удивлению Хозяина, он едва успел моргнуть, как появилось всё семейство. Жена и несколько дочерей вылетели, как ошпаренные и выстроились шеренгой за спиной Благосвета.       Эта ситуация тепло согрела сердце Пшекеша. Ни это ли дворяне? Да, рыцарь неотёсан, сам он так и не научился читать, но дисциплина была военной, преданность в глазах — собачьей, а честь — не запачканной.       — Благосвет, — Влад картинно положил руку на плечо вассала, что являлось чуть ли не признанием его равным себе. Впрочем, Ригский понял что-то такое и глаза его заблестели верным огоньком. — Ты верно служил солдатом государству, потом ты служил вассалом мне…       — Ваш высокобродье! — Перебил сюзерена рыцарь. — Кого убивать поедем?! Я завсегда! А там пруд, за именем сразу, так мы всех того… Туда и скинем!       Такого Влад не ждал. Дерзости и неотёсанности на то, чтобы перебить господина, хватало, но вот разбойничьих повадок за вассалом он раньше не замечал. Хотя… Потому и не замечал, видимо, что грабил тут только сам рыцарь и только чужие караваны. «Ох, не глуп, не глуп рыцарь. Прост только безмерно. Но не глуп. Надо приглядеться» — подумал Пшекеш.       — Нет, рыцарь. Мне сейчас нужен не твой… — Влад осёкся. По привычке он хотел сказать «меч», но какой там меч? — Кулак. Мне нужно, чтобы службу сослужила твоя дочь.       Такое заявление слегка выбило служаку из колеи.       — Чем же тебе девка-то поможет, высокобродье? — Удивлённо захлопал тот глазами. В койку они господину породой не вышли, а на что они ему ещё? Ответа рыцарь не знал, но понял, что дело странное.       — Ты же грамоте их учил? — прямо спросил Влад.       — Ну учил, и жена учила, и я умников нанимал. Читать, писать там… Карты разумеют. Но не наши, — воин усмехнулся. — Не игральные, тобеж, а те, что дорогу кажут!       — А в охоте смыслят?       — И в охоте, ваш высокобродье! Это мы любители. Ну, окромя Кральки, та же из белоручек. — И не стесняясь хлопнул худенькую жену по ягодицам, заржав.       — А с железом они у тебя умеют обращаться? — Влад указал на тесак вассала.       — А как без этого, ваш бродье? Ток толком скажи, зачем тебе девки, да хоть всех забирай! Ты зла им не сделаешь, ток родительское сердце утешь!       — Я возьму одну. Учиться она поедет. Но и дорога туда трудна и учёба там серьёзна. Всему, как в жизни, обучат.       — Темните вы, Высокоблагородие, — Рыцарь выговорил каждое слово и впился похолодевшим взглядом в Хозяина. — Могу я просить?       — Можешь, Благосвет, — Влад не мог не заметить резких перемен в собеседнике, но на то имелась веская причина и Хозяин это понимал. Дети — родительское сердце.       — Не по чинам мне, да что ж уже? Дайте слово, что не дурное дело и чести не посрамит, да пусть идёт, куда укажете.       Супруга хотело было открыть рот, но взгляд мужа заставил её замолкнуть мгновенно. И тут Влад точно решил приглядеться к вассалу, тот был совсем не промах.       — Даю слово. А теперь довольно разговоров. — Влад посмурнел и сказал строже: — Я заберу старшую. Пусть завтра на рассвете будет у северного тракта на лошади и одна. Она пойдёт с караваном из таких же благородных детей. Большего сказать не могу.       — Ваш высокобродье, вторую дочь возьмите. Первая в мать пошла, а вторая в самый раз будет. Не смотрите, что пятнадцать годов всего, она лося сама брала, слов умных говорит мало, да всё по делу. Её берите.       Влад утвердительно кивнул, так тому и быть. Протянул руку в грубой перчатке вассалу, бросив взгляд на ту самую вторую дочь. Девушка была крепко сложна, хоть и не полна, а руки у неё были в мозолях. Рыцарь пожал руку Пшекеша, как равному, после чего Влад запрыгнул в седло и уехал.       В усадьбу Виконта Любского Влад успел только под вечер. Лично Пшекеш объезжал либо людей необычных, либо не находящихся в подчинении, таких, как герцог Ливон. Но тот, к слову, только обнял Хозяина города, которого величал на свой манер: «Князем», приказал привести Владу отпрыска и два бочонка дорогого вина, чтобы тот только забрал раздолбая уму-разуму набираться.       Любский жил в городе эпизодически и не был вассалом Влада, но у него был свой третий сын, который парнем был неплохим на первый взгляд, только вот наследства ему не светило. Потому предложение забрать того на службу для обучение — отец принял не раздумывая. Сына отдал сразу же, без всякого сожаления, вручив тому лишь худой кошель денег. Даже не позволил взять коня и шпагу, только бросив, мол, новый хозяин выдаст.       Парень ростом был не высок и худ, тёмно-русые волосы пострижены, на лице начала прорастать щетина. Он в растерянности стоял и глядел на единственный выданный отцом кошель с деньгами и не мог поверить, что подобным образом поступили именно с ним! Щёки предательски запылали от стыда.       — П-простите, ундэр, я вынужден просить вас отпустить меня на поход по лавкам. Отец не дал мне собраться. Мне понадобится оружие и провизия, а также конь…       — Ерунда. — Влад грустно улыбнулся юноше, не слезая с коня. — Если твой почтенный отец не захотел исполнить свой долг, то это сделаю я. В этом городе, сынок, у всех есть отец, и мой долг заботиться о каждом. Я выдам тебе шпагу, кинжал, коня и провизию. А вот за одеждой тебе придётся сходить самому. Мой совет, не бери роскошных нарядов, возьми вещи, как на охоту. На закате жду в своём имение, там ты получишь ночлег, ужин и всё необходимое. А также я представлю тебе одного из твоих спутников, ему тоже пришлось остановиться у меня.       Юноше защипало горло, он поднял взгляд на Влада, который с отеческим тёплом потрепал того по голове и пришпорил коня.       Зайдя в дом, Пшекеш не разуваясь бегом поднялся по винтовой лестнице, прошёл по коридору, распугивая плетущихся туда-сюда слуг, и вошёл в крайние покои.       — Здравствуй, сын.       — И ты здравствуй, отец. — черноволосый высокий юноша с резкими властными чертами лица встал с ложа. Он подошёл к Владу и немного удивлённо взглянул на запыхавшегося отца. — Что-то не так?       — Это твой последний вечер, как Боеслава Пшекеша, — Влад сжал плечо сына и поджал губы. Ему с трудом верилось, что он решился на подобное. — Завтра ты станешь сыном неизвестного рыцаря неизвестной фамилии. Для всех… — Хозяин тяжело выдохнул и покачал головой. В глазах сына он увидела недоумение, смешивающееся со страхом. Он улыбнулся. — Пошли, выпьем вина.       — Да, отец, две минуты.       Боеслав принялся одеваться в парадный камзол. Прицепил шпагу с кинжалом, надел самые дорогие сапоги, а вот фамильный перстень снял и уложил на стол. В голове пронеслась мысль о том, что у него это впервые… Впервые он снял перстень.       В трапезной было тихо. На столе стояли яства, вино в графине ждало своего часа, а Хозяин смотрел перед собой опустошённым взглядом. Боеслав также молча сидел за столом, глядя на тарелку перед собой. Аппетита не было.       — Боеслав, — Влад говорил не оборачиваясь. — Я – отец не только твой, но и города, всех окрестных земель и их обитателей. Ты знаешь это и сам, — младший Пшекеш кивнул, впитывая каждое слово отца. — Я ставлю на этот шанс всё, потому и отправляю тебя туда. Либо мы победим, либо погибнем. Следи за всем, что там происходит, по необходимости информируй меня через Ферра, этот пёс будет часто там появляться. И помни, как я отец для каждого здесь, так и ты должен быть отцом там, — он вновь положил руку на плечо сыну и сжал его, глядя ему в светлые глаза. — Я верю в тебя.       Боеслав изо всех сил пытался сохранить то же каменное выражение лица, как у Влада, но чувствовал, как глаза начинало жечь. Ему было страшно. Не умереть, а покрыть семью несмываемым позором. Хозяин провёл пальцами по усам и глухо сказал:       — Выпьем.