Штормовое предупреждение

14 мая 2006 года В предрассветных сумерках дом наполняет призрачный синий свет, отбрасывающий длинные тени на стены и немногочисленную мебель прихожей. Воздух пахнет пылью, антисептиком и дымом. Не ожидав застать его дома, Джи внезапно набрасывается на Хаято, который уже взялся за дверную ручку. В воздухе вспыхивают золотистые частички пыли, поднятые этим движением. Его лицо, руки и все открытые участки кожи усеяны ссадинами и пластырями, будто он прошел через мясорубку. Парень делает слабую попытку вырваться, но Джи, проявив упрямство, ловко обхватывает его и прижимает к себе. Через мгновение сопротивление ослабевает. Он смиренно опускает голову на ее острое плечо, тяжело вздыхая. – Десятый будет недоволен, что ты снова не жалеешь себя. – его слова теряются в складках ее одежды. Джи чувствует, как дрожит его голос, скрывая заботу за показным негодованием. – Но, кажется, нам потребуются все силы, какие у нас только есть. – Джессо рассказал мне о его плане. – разжав руки, Джи выпускает друга из омута. Отстраняясь, она демонстрирует свою целостность. Ни царапины, ни синяка. – Как видишь, я в полном порядке и иду с вами независимо от чьих-то предостережений. – Что он у тебя потребовал? – в его голосе всплывает что-то первобытное, защитное. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Взгляд скользит по ее фигуре с хирургической точностью. Ни царапины, ни синяка, даже дыхание ровное. Но больше всего его тревожит это… Спокойствие. Неестественное, ледяное. Как будто Джессо не просто исцелил раны, а вырезал что-то важное внутри нее. – Ничего. Он рассказал мне всё о моем будущем. – глаза, обычно яркие и живые, теперь похожи на два бездонных колодца, готовых поглотить любое проявление эмоций. – Но об этом потом. Савада ждет нас… – Я тоже о нем знаю. – признание Хаято падает между ними как камень. Джи замечает, как подрагивает кадык, как учащенно бьется жилка на шее друга. – Бьянки из будущего рассказала о твоей смерти. Но я знаю так мало, что скорее сделаю хуже. – он делает паузу, глядя на ее невозмутимое лицо. – Ты ведь места бы себе не нашла, расскажи я тебе. А… – Все нормально. – ее слова повисают в воздухе, слишком легкие для такой тяжелой правды. Она ловит себя на мысли, что повторяет эту фразу как мантру, успокаивая саму себя. – Это тоже подождет какое-то время. Хаято внезапно хватает ее за плечи, его пальцы впиваются в кожу. Все эти недели молчания он оправдывал благородными мотивами, но теперь понимает – просто боялся увидеть в ее глазах то же, что видит сейчас. Не страх, не гнев, а пустоту. – Почему ты такая? – для него молчание было мукой. Не предательством, а попыткой защиты. Как он себя в сердцах оправдывает. – Какая? – она приподнимает бровь. – Такая невозмутимая? Неужели, тебя это не тревожит? – хмуро отзывается он. –хмуро замечает он. – Я себе места не находил: не мог найти подходящий момент сказать тебе всё это. А для тебя это все так просто? – Ты хочешь, чтобы я закатила истерику? – её губы искривляются в полуулыбку между забавой и горечью. – Рвала на себе волосы и кричала о несправедливости? – она делает паузу, ее глаза становятся остекленевшими. – Я прожила достаточно, чтобы знать – страх не меняет будущего. Только действия. И ты это знаешь получше меня. – Ты даже не дрогнула. – он кивает на нее подбородком. – Речь не только о тебе, но и о твоей семье. – Я что-нибудь придумаю. – она снова разводит руками, звуча так, будто речь идет ремонте сломавшегося крана, а не о собственной смертельной угрозе. За окном встает солнце, и его лучи высвечивают то, что она так старается скрыть: мелкую дрожь в уголках губ, слишком учащенное дыхание, влажный блеск в глазах, который она приписывает ночному недосыпу. Что за дура будущая Джинджер Каен? Развела драму на века, будто в плохом бульварном романе. Джинджер совсем не понимает ее. Она представляет ту, будущую себя, израненную, отчаявшуюся, принимающую роковые решения. И не находит в том образе ничего общего с собой нынешней. Всегда есть выбор. Всегда есть обходной путь. Если больно – надо лечить. Если страшно – просить помощи. Если умираешь – бороться до конца, а не разыгрывать кровавые сцены прощания. За окном ветер гонит по небу рваные облака. Джи ловит себя на мысли, что ненавидит ту будущую версию себя почти физически. За её слабость. За те слезы, что сейчас наворачиваются на глаза. За эту дурацкую дрожь в коленях. Самопожертвование – это просто удобная отговорка для тех, кто сдался. Мысль обжигает изнутри. Настоящая сила – в том, чтобы жить. Даже когда невыносимо. Даже когда кажется, что все кончено. Она перепишет каждую долбанную строчку своей жизни, если то потребуется, но ни за что не позволит случиться тому, что видели ее друзья в том будущем. В груди разливается странное тепло – не покорность судьбе, а яростная, неистовая решимость. Та самая, что заставляет идти вперед, когда разум кричит «сдавайся». Та самая, что отличает живых от тех, кто уже смирился. Та, что отличает их.

***

На утро у дома Савады собирается столько людей, что тротуар перед домом превращается в бурлящее море мафиози в костюмах. Джи с трудом пробирается сквозь плотную толпу лишь благодаря тому, что гвардия Каваллоне узнает в них правую руку Десятого и следующую за ним ирландку Каен. Внутри царит еще более невообразимая давка. В просторной гостиной, которая обычно с легкостью вмещала гостей, сейчас яблоку негде упасть. Здесь и члены CEDEF, и офицеры Варии во главе с невозмутимым Занзасом, и представители Каваллоне в своих фирменных костюмах, и их новые союзники Шимон. В углу группами стоят босс Мельфиоре и шумная банда Кокуе. Джи окидывает взглядом переполненную комнату, и ее взгляд вдруг задерживается на одном примечательном отсутствии. Джи устраивается у входа, без возможности пройти дальше. Бьянки, остановившись на секунду, поясняет, что Савада устроил собрание в секрете даже от своего учителя, и уходит вслед за девчонками, прогуляться. – Позвольте мне объяснить ситуацию еще раз. – его голос, обычно такой неуверенный, теперь звучит с непривычной твердостью. В лучах света глаза отливают плавленой медью. Гул в комнате стихает. Парень поясняет, что вся Битва Представителей – с самого начала чистой воды фарс. После того, как победитель будет ясен, из пустышек аркобалено будет вытянуто Пламя, что должно привести к гибели проклятых младенцев. Тсуне, не желающему такого расклада, пришла идея заполнить пустышки вновь и тем самым спасти аркобалено. Этот вопрос он обсуждал с Таболтом, и заручился его поддержкой. В теории, это может сработать. Их главная задача – одержать победу над командой Бермуды. Потому что в обратном случае он уничтожит все. Победа нужна Бермуде для того, чтобы подобраться к Шахматноголовому и уничтожить вместе с системой аркобалено. То есть, с теперешними проклятыми младенцами и самим собой. – В миг его победы все аркобалено умрут. – заканчивает мысль Тсуна, обращаясь ко всем присутствующим. – Поэтому я прошу вас: давайте объединимся, чтобы одолеть Бермуду. Первым свое «фи» высказывает Рокудо. – Кажется, я понял в чем смысл этого сбора… – среди его последователей, Джи замечает новенького, совсем маленького мальчика, занявшего место Докуро. – Заметь, я не говорил, что помогу. – Твоей целью были сильнейшие, верно? – зачем-то уточняет Суперби. – Да, я позвал вас, потому что… – Тсуна затихает, стараясь подобрать правильные слова. Его плечи на мгновение опускаются, но затем он выпрямляется. – Сражался с каждым из вас и чувствую… Знаю, что могу вам доверять. – Не многовато ли нас для одного противника? – голос Джессо Джи практически осязает, сладкий и тягучий, оседающий в голове. Она кидает на него взгляд, тоже пытаясь понять конкретику их сбора. – Если я и Тсунаеши-кун возьмемся всерьез… – Нет, Бьякуран, тут мы не справимся. – поняв к чему, клонит Джессо, Савада быстро его прерывает. – Вендиче просто до безобразия сильны. К тому же их четверо. Некоторое время назад мне случилось схватиться с сильнейшим их них, Джагером. – голос парня становится немного тише, он вспоминает как это было, теряя блеск в глазах. – И я, честно говоря, даже не увидел предела его силы. В комнате повисает тишина. В ту ночь Вендиче напали на всех, до кого смогли добраться. Джи уверенна, что половина ранений на лицах и телах присутствующих здесь на весомую долю их рук дело. Ей следовало спасаться сразу, сдернуть часы и бежать. – Хоть какая-то надежда есть? – спрашивает Сузуки. Ее взгляды на личность Савады сильно поменялись с тех пор, как их вражда закончилась. Сейчас, девушка даже симпатизирует Джи. – Не знаю. – честно выдает он, зажимая ладони в кулаки. Это ожидаемо. В толпе поднимается ропот. Кто-то громко выругивается. – Даже Реборн против того, чтобы мы с ними сражались. Если он узнает о нашем сборе, – Джи ухмыляется, отводя взгляд в сторону. Не «если», а «когда». – наверняка воспротивится этому. Конечно, я вас не заставляю. Сражение слишком опасно. Слова Савады действуют в обратном порядке. Своим фокусом он легко берет кучу бывалых мафиози и убийц «на слабо». Парень схватывает на лету.

***

Тот талисман глупый талисман Джи привязала к стволу беретты. Выглядело это как насмешка: смертоносное оружие, украшенное детским оберегом. Но когда Хаято вернул ей весь её арсенал перед выходом, даже ту самую беретту, что она вероломно сбросила с третьего этажа, пистолет оказался идеально чистым, смазанным и заряженным до последнего патрона. «Чёртов перфекционист», – подумала она, проверяя затвор. В три часа дня на уцелевших часах прозвучал сигнал новой битвы, которая должна продлиться полтора часа. Простая стратегия «Одного за другим», разработанная Тсуной подразумевала, что им всем придется разделиться на группы, для победы оставшихся Вендиче во главе с Бермудой фон Вихтенштайн. По группе на каждого стража, ведь победить соперников в таком случае было бы значительно проще. За право разобраться с главной проблемой – Джагером – желающие выстроились в очередь. Занзас, его капитан Сквало, Каваллоне, Джессо и Рокудо. Взрывоопасная смесь, которую лучше обходить стороной, чем пытаться обезвредить. Савада был не в силах их остановить, потому все пятеро образовали некий временный Союз Сильнейших. Их группа отправилась в отдаленный от черты города парк. Реборн, Верде и Мармон пошли следом. Не столько помогать, сколько следить, чтобы эти идиоты не снесли полгорода. Но, как позже выяснится, и этого было мало. Вторую группу – «Диверсионный отряд» – образовало трио Савады, Казато и Базиля. Их мобильность позлила бы быстро и эффективно уничтожать противников, и при необходимости немедленно прийти на помощь другим. Они отправились на скальник Намимори. В третью группу, брошенную на просторной для маневров парковке заброшенного завода, попала и сама Джи. Хром наспех создала Джи поддельные часы, чисто для отвода глаз. Ободок давил на запястье, как настоящий. Губы иллюзионистки дрогнули, когда она заметила мятный лоскуток-оберег, привязанный к рукояти пистолета Джи. Их задачей было отвлечь двоих Вендиче, сбросивших свои мантии. Теперь они напоминали ожившие трупы. Один высохший, будто мумифицированный заживо, второй напротив – раздутый, с синюшной кожей, словно его труп только что выловили из воды. Иллюзионисты выдохлись быстро, и основной удар приняли на себя Ямамото, Гокудера и Джи. Даже в таком составе их шанс на победу был невероятно мал. Мечник двинулся к «раздутому», сверкая клинками, в то время как Джи и Хаято взяли на себя более поворотливого и шустрого. Очень скоро на помощь пришел «Диверсионный отряд». Они довольно быстро разобрались с Вендиче Алехандро. К тому моменту всех пятерых обороняющихся знатно помотало. Когда подоспел «Диверсионный отряд», они уже еле стояли на ногах. Джи следом за иллюзионистами. Она выжала из себя столько Пламени, что глаза залило черными точками, а в висках застучало. Хаято был в ещё худшем состоянии, но держался, очки разбились в первые минуты боя, оставив его с полуослепшими от застилающей глаза крови. Джи же схлопотала по ногам, при этом заметно потеряв скорость движений. Вовремя подоспел друг с щитом системы C.A.I., еще бы чуть-чуть и сухожилия разорвало бы от силы удара. Из рассеченных лодыжек сочилась кровь, заливая носки и кроссовки. Через минуту обувь при каждом шаге обувь начала хлюпать. Ямамото, к моменту появления подмоги, был из них более-менее невредимым. Он отделался лишь ссадинами и небольшими ушибами благодаря проверенным защитным техниками. А вот его клинки – нет. В крепких ладонях остались лишь эфесы с обломанными лезвиями. Казато ворвался в бой с точностью швейцарских часов. Его Пламя – жёсткое, неумолимое – намертво приковало Вендиче к земле, будто невидимые кандалы. Хаято и Ямамото воспользовались моментом, зашли со спины и вцепились в Вендиче с яростью смертников-камикадзе. Решающую атаку провели Фран и Джи. Мальчик, с помощью иллюзии облёк парней в керамическую броню. Динамит, которым Хаято напичкал врагов, вспыхнул бледно-розовым и через секунду мир на мгновение стал кроваво-красным. Взрывная волна обожгла своим жаром опалила их лица. Жар был таким сильным, что казалось – плавится даже воздух. Когда дым рассеялся, от Вендиче остались лишь тлеющие клочья одежды да чёрные пятна на асфальте, как после ядерной бомбардировки. Часы Ямамото и Гокудеры были безвозвратно уничтожены, но до них дела уже никому не было.

***

Когда они, едва переведя дух, вваливаются в парк, перед ними открывается картина полного разгрома. Союз Сильнейших больше напоминает груду разбросанных тряпичных кукол. Занзас с оторванной рукой, мертвой хваткой сжимающей пистолет. Сквало, прошитый насквозь, будто бумажная мишень. Бьякуран в аналогичном состоянии. Что с Дино Джи издали даже понять не может. Хибари и Мукуро сплелись в неестественных объятиях, будто в последний момент пытались прикрыть друг друга, их тела слились в один кровавый комок. А рядом с ними и их враг – Джагер. Море крови впитывается в затоптанную почву неохотно, медленно. На опустошённом поле боя ещё держатся двое. Тсуна и Бермуда, а вернее, то, во что он превратился, сбросив проклятие. Его истинная форма, дарованная Шахматноголовым, лишь отдаленно напоминает человека. Скорости восприятия Джи едва ли хватает, чтобы разглядеть действия Бермуды. Низкий, мускулистый силуэт, будто вылепленный из влажной глины. Бледная, почти прозрачная кожа, под которой пульсируют синие прожилки. Огромные, неестественно круглые глаза, лишённые век, плоский, едва намеченный нос и слишком широкий рот, растянутый в постоянной полуулыбке. Аркобалено движется с чудовищной скорость, опережая Саваду на два-три хода. Тсуна едва ли справляется с ним, опираясь на свою интуицию. Пара ударов и Пламя Неба Тсуны затухает. Третий, контрольный, не позволяет довершить выстрел. Пуля пролетает между противниками со свистом. Также воспользовавшись «подарком», Реборн снимает с себя оковы проклятия, но, как и прежде, он не собирается вмешиваться в бой своего ученика. Он лишь ненадолго отвлекает Бермуду, играясь с ним. Пуля, старая-добрая пуля Предсмертной Воли, попадает в Саваду.

***

1 декабря 2006 года Ирландия, Адэр Джинджер, закутанная в длинное чёрное пальто и такую же чёрную кепку, прячущую от любопытных глаз яркие, будто тлеющие угли, волосы, осторожно ступает по подмерзшей тропинке. Под ногами хрустит первый наст, а в воздухе висит тот особенный зимний запах; смесь дыма из труб и предчувствия снега. Калитка скрипит – тот самый звук из детства, – но захлопнуться ей не дают. Парень за её спиной ловит створку, придерживает и возвращает в исходное положение. Они стоят у двери. Тишина. Только их дыхание, парящее в холодном воздухе. Джинджер стучит. Аккуратно, не так, как раньше, когда врывалась с порога, забегая на второй этаж. Теперь всё иначе. Теперь нельзя пугать. Теперь нельзя быть уверенной, что за этой дверью её всё ещё ждут. Дверь распахивается быстрее, чем она ожидала. Не успев разглядеть, кто стоит на пороге, Мейв бросается вперёд, как будто эти три года не существовали, как будто её дочь просто вышла на минутку и вот – вернулась. Руки вцепляются в шею Джинджер с такой силой, что та на мгновение теряет равновесие. – Джинджер...! Это моя дочь, Господи... – мама хватается обеими руками за её шею, оглаживая голову в кепке. Точно причитает про себя, что она выглядит как-то не так. Прежде выдерживать вес матери на себе Джинджер не приходилось, и она ощущает вполне реальную боль от осознания того, как все переменилось. Носочки ноги Мейв едва ли касаются пола. – Моя дочь вернулась! – Мейв отстраняется, но тут же хватает Джинджер за лицо, впивается взглядом. Её ладони холодные, но Джинджер не отводит лица. – Может ли это быть правдой...? Дай я взгляну на тебя… Кожа да кости! – шепчет мать, и в её глазах вспыхивает боль. Не давая вставить и слова, женщина обхватывает лицо своего ребёнка в ладони и заглядывает в родные глаза, скрытые тенью кепки. Мама ниже неё на целую голову и Джинджер позволяет одинокой слезе скатиться с щеки. О, где те времена, когда родители казались самыми умными и всемогущими? Непоколебимыми и способными решить все проблемы и трудности своих детей. Где это время? Неужели, за пару лет все так переменилось? – Мам… – Джинджер чувствует, как мамины пальцы – сухие и тёплые, будто пергамент, – осторожно стирают её слезу. Мелкие морщинки у карих глаз Мейв напрягаются, когда она пытается улыбнуться, но улыбка получается хрупкой, ненастоящей. – Мам, нам нужно зайти. Наконец ирландка замечает за высокой фигурой дочери ещё более высокого парня. Бьякуран коротко машет рукой, приветствуя хозяйку дома и замечает две фигурки застывшие на лестнице внутри дома. – Да, конечно. Проходите оба. – Мейв утирает собственные слезы подушечками пальцев, чтобы до конца не испортить лёгкий дневной макияж. Переступая порог, Джи снимает кепку, позволяя волосам заструиться по плечам. И только после этого дети, зависнувшие в шоке на лесенках, взвизгивают, узнавая гостей.  – Джи! – та, что поменьше кидается вперед и врезается в сестру, обхватывая её поперёк живота так сильно, будто боится, что та испарится. Джинджер опускается на колени, прижимая сестру к себе. Раздаются приглушенные хнычущие звуки. Средняя сестра остаётся на лестнице с нечитаемым выражением, но Бьякуран, привыкший читать людей, понимает, что девочка просто не узнает прибывших. Либо сильно испугана. Джи манит рукой, молча призывая подойти, но в ответ на это девочка бросается прочь, исчезая в коридоре второго этажа. Мейв тоже отмирает, вспоминая про второго гостя. Реакции средней дочери женщина не удивляется, перекидываясь парой фраз с Бьякураном и принимая его куртку. Роуз не отпускает. Маленькие ножки в белых носочках (один уже сполз, обнажая розовую пятку) обвивают Джинджер как лиана, и ей приходится подниматься вместе с этим тёплым грузом. Сестра зарывается лицом в её плечо, оставляя мокрое пятно на ткани. – Мама, это Бьякуран, мой товарищ. Мы поживём у вас какое-то время, так что покажи ему что и как тут. – со спокойным и тихим тоном проговаривает Джи. Её просьба кажется приказом, но женщина не возникает. Мейв кивает, и в этом движении – вся её покорность судьбе (ей это ой как не свойственно). Она уже поняла, что-то не так. Что-то серьёзное. Но вопросы подождут. – Мы с дороги, не откажемся перекусить. – Приятно быть знакомым с вашей семьей, миссис Каен. Вы наверняка знаете, что Джи свойственно все гиперболизировать, и я здесь для того, чтобы поумерить её пыл. – Бьякуран оправдывается в своём присутствии при драматичной сцене воссоединения, но на деле остаётся беспристрастным ко всему. Видеть такие эмоции у подруги в новинку. Про то, что она назвала его сухим «товарищ» при матери, Бьякуран пытается не зацикливать внимание. Вместо него это делает сама Мейв. – И мне приятно с вами познакомиться, Бьякуран. – Голос Мейв звучит искренне, но в нём проскальзывает лёгкая дрожь. – Я и не надеялась, что когда-то моя дочь приведёт в дом молодого человека. Оставайтесь здесь столько, сколько вам будет необходимо. Старая комната Джинджер хоть и мала, но вы уместитесь там… – женщина начинает лепетать себе под нос уже не совсем неразборчиво от волнения и Джи хмурится; фыркает, перехватывая сестру на руках удобнее. – Роуз, слезай! Джинджер тяжело держать тебя на руках! Бьякуран замечает, как напрягаются мышцы на её руках. Не от тяжести, а от чего-то другого. – Это ничего, пусть посидит. Я тоже по ней соскучилась. – девочка начинает рыдать ещё натужней, и Джи гладит ее по трясущейся спине. Она всегда была закрытой, словно книга на забытом языке, понятная только тем, кто готов был тратить время на расшифровку. Если люди пропадали из её жизни, даже ненадолго, она отвыкала от них. Не со зла, не из-за обид, а просто потому, что её мир строился по другим правилам с рождения. Говорить с матерью о надвигающейся проблемой бессмысленно. Мейв не станет анализировать, не станет взвешивать. Она запричитает, засуетится, начнёт действовать бездумно, а это последнее, что нужно Джинджер прямо сейчас. – Мам, где папа? – Я боялась, что вообще никогда больше тебя не увижу. – Мейв не слышит вопроса. Её голос дрожит, глаза беспокойно скользят по лицу дочери, будто ища улики. – Ничего страшного ведь не случилось? Бьякуран, внимательно вслушивается в каждое слово, параллельно всматриваясь в скромное, но не лишенное уюта, убранство дома. В голове пазл быстро складывается в целую картинку – Джи до безобразия похожа на свою мать. И Бьякуран уже догадывается, что та, более хладнокровная и уравновешенная часть Джинджер, принадлежит её отцу. – Ничего не случилось, мам. – Джинджер отвечает уже раздражённо, но в её тоне чувствуется усталость. – И ничего не случится. Я ничего не натворила и все под контролем. Меня отпустили на какое-то время, потому что хорошо знают меня и доверяют. – Джи знает, какое заклинание нужно произнести, чтобы успокоить свою мать, но по мнению Джессо, вкрадчивый тон Джи только сильнее заставляет мать верить в обратное. – Где папа, мам? Он в гараже? – Да, он там, Джинджер. Ты можешь пройти через задний вход. – растерянно отвечает Мейв, будто бы дочь могла забыть, как дойти до места, где провела так много времени в детстве. Она протягивает руки к Роуз, всё ещё прилипшей к сестре, как испуганный лемур. – Давай сюда Роуз. Она так вымоталась, бедняжка. Ты бы предупредила нас, чтобы мы так не волновались… Ничего не сказав в ответ, Джи передает маленькое тельце сестры в материнские руки. Роуз, Лола – они другой породы, не такие долговязые и рослые, скорее, как их мать. Потому держать ребёнка для Джи легче легкого, а маме уже не по силам. Не снимая пальто и не разуваясь, девушка выходит через парадную перед этим одним взглядом попросив Бьякурана остаться внутри. Он кивает, и пока дверь тихо захлопывается между ним и Мейв затевается беседа с кучей вопросов. Адэр увяз в тумане. Утро не ранее, такая погода продержится весь день. И хорошо, никто не посмеет сунуть своего носа в происходящее в доме семьи Каен. Пройдя до гаража по шуршащим листьям, Джи тихонько отворяет дверь в обитель отца. Не сказать, чтобы он был затворником или прятался от своей семьи. Просто человек, который слишком много думает. Раньше покоя ему не давала сама Джинджер, кружась рядом и помогая в чем возможно. Пилила дрова бензопилой, приносила нужные инструменты, когда отец чинил мотоцикл, часами сортировала мелкие детали на верстаке и разное другое. Если Аластер не находил дочери занятие, она находила его сама. Не обходилось и без пакостей, но в целом в их взаимоотношениях не было места обидам или недомолвкам. Отец сидит к ней спиной, сгорбившись на низком табурете. Оглядываясь, Джи понимает, что особо ничего и не изменилось по прошествии этих лет. Немного не прибрано и пыльно и скорее всего все дело в ином восприятии – проводя здесь уйму времени раньше, она и не замечала этого нюанса. – Что такое, Мейв? Я же сказал, что скоро приду… – Аластер проворчал, не оборачиваясь, спутав крадущиеся шаги дочери с привычной походкой жены. Ему, как человеку далёкому от мира, в котором живёт сама Джи, это простительно. Каким-то конкретным делом мужчина не занят, и она подмечает что он скорее всего снова пожелал остаться наедине со своими мыслями. – Папа, это я… – виновато шепчет она, словно отец мог не узнать в ней своего ребенка. Приблизившись, Джи падает на колени – ноги предательски не выдерживают дрожи. – Пап, я вернулась. Зря она надеялась на то, что сможет удержать себя и свои слезы в руках. Никого видеть больше, чем его, Джинджер не хотела, но глаза застилает пелена. Аластер резко поднимается на ноги и замечает родную красную макушку, единственно различимую в полумраке гаража. Не теряя больше и секунды времени, он сгребает тонкое тельце дочери в свои медвежьи объятия. Щеку Джи опаляет огнем, когда к ней прижимает чужая щетинистая щека. Никаких слов, никаких причитаний, оханий и аханий. Отец молча стискивает дочь, не веря, что сможет отпустить ее вновь так далеко и надолго. Тяжело дыша, мужчина берет нежное лицо в свои огромные ладони. Джинджер льнет к ним, боясь открыть глаза. Это его малышка и сколько бы лет не прошло, он будет смотреть на неё, а видеть неоперившегося птенца, по воле судьбы выпавшего из родительского гнезда. Да, им пришлось пережить это, но его птенец взлетел и не разбился. Даже если годы превратили её в ту, что умеет стрелять, умеет врать, умеет убивать. – Что случилось, Джи? – тихо спрашивает он, путаясь пальцами в длинных прядях у висков. Его голос тихий, грубоватый, но без тревоги. – Всё так запутанно, но ты должен поверить мне даже если мои слова звучат как полный бред. – она знает, что отец не начнёт ругаться и говорить, что этого следовало ожидать. Аластер спокойно выслушает и поможет найти выход из любой безвыходной ситуации. Но в этот раз – она будет защищать его. Он молчит, позволяя дочери высказать все. – На нашу семью готовится покушение. Я не знаю, кто задумал это, но знаю точно, что это должно произойти в ночь с четырнадцатого декабря на утро пятнадцатого. Вам ничего не нужно предпринимать. Я останусь с вами на это время, пока все не решится. – Хорошо. – спокойно соглашается Аластер, понимая, что лишние расспросы выведут дочь из себя. Джинджер действительно успокаивается, вспоминая цель поездки, и утирает слезы с красных щёк. Плакать при отце было просто, он всегда понимал и без слов, по одному выражению лица мог предугадать ход ее мыслей. Она перед ним как открытая книга, он писал её сам, своим пером и знает каждую главу ее жизни. Кроме нескольких последних. – Ты прибыла одна? Тебя отпустили на это время? – Да, все в порядке, правда. Не беспокойся. Я на хорошем счету у Девятого и Десятого Вонголы. – Аластер не совсем понимает о ком идёт речь, но догадывается, что дочь говорит про свое непосредственное начальство. О тех, кто завербовал ее. Джи шмыгает носом, пытаясь привести себя в порядок до того, как вновь вернётся в родной дом. – Со мной… Мой хороший знакомый, я доверяю ему. Он остался с мамой на кухне. – Понятно. – нечитаемо бросает Аластер. – Он не расскажет маме об этом? Ей лучше не знать всех подробностей твоего возвращения. Она догадается и без нас, что что-то не так. Не зачем тревожить её и девочек ещё больше. – Нет, он кажется ненадежным, но сдерживает свои слова. Сам увидишь. – она немного приукрашает реальность, но сути от этого не меняется. Бьякурану она доверяет, хоть и скрепя сердце. Так всегда, когда дело касается семьи. – Тогда пойдём в дом. – Аластер хлопает её по плечу, подталкивая к двери. – Уверен, вы устали с дороги. Пообедаем и потом уже поговорим. – выйдя под облачное небо из гаража, он наконец разглядывает дочь со спины. Уродливое чёрное пальто прямого кроя делает её ещё уже, ещё угловатее. Раньше Джи носила более яркую и менее строгую одежду. Нелепые майки, расползающиеся трико и джинсы. Теперь из прежней Джи остались только волосы – карминовые, неизменные, как её упрямство. Сам Аластер начал седеть, ему давно перевалило за сорок, но выглядит он значительно старше своего возраста. Мейв поседела ещё сильнее, но тщательно маскирует это, сидя на кресле парикмахера исправно каждые три недели. Похожий рыжий оттенок подобрать сложно, потому её волосы с годами стали темнее. В доме Джи и Аластер снимают верхнюю одежду, отогреваясь теплом камина, распространившимся по гостиной. И тогда мужчина полностью сканирует дочь, замечая спрятанную до этого под плечистым пальто тонкий и даже жалкий силуэт своего ребёнка. Джинджер старается расправить плечи в присутствии близких, храбрясь, но общей картине это никак не помогает. Она почти болезненно худа, если бы Аластер не знал, что она занимается спортом и ведёт (раньше вела точно) здоровый образ жизни, мог бы и вспылить за то, что совсем не бережёт себя. Около этажерки он замечает чужие белые кроссовки, сразу понимая, кому они принадлежат. Рядом стоит чемодан и небольшая спортивная сумка – до даты, которую обозначила Джи ещё много времени и ребята подготовились. – Папа, познакомься пока с Бьякураном. – голос Джинджер прерывается, когда она кивает на лестницу. – Я пока поднимусь наверх. Лола испугалась и убежала. – Хорошо. – отвечает он, испытывая чувство дежавю от всего происходящего. – Приводите себя в порядок и спускайтесь вниз. Оставляя немногочисленный багаж стоять на месте, Джи бесшумно поднимается по крутой деревянной лестнице наверх. Раз ее бывшая комната пустует, то сестры по-прежнему делят свою. – Лола, – голос Джинджер теряет привычную твёрдость, становясь тише скрипа половиц под ногами. Комната пропитана полутьмой, шторы неплотно сдвинуты, пропуская лишь полоски пепельного света. На стенах следы взросления: детские рисунки соседствуют с постерами неизвестных Джи групп. Лола всегда была аккуратной, но видимо за время ее отсутствия что-то изменилось. Джи подходит к кровати, на клубочком свернулась девочка, и присаживается на край. – Лола, посмотри на меня. Ты меня не узнала, что ли? Лола? Тишина. Девочка упорно молчит, пряча лицо за рыжими волосами. Прикасаться к ней Джи опасается дабы не сделать ситуацию хуже. – Мне оставить тебя? – Нет, – глухо, из глубины «крепости». – не надо. – Нам нужно спускаться на обед. – Я не пойду. – Не будь ребёнком. – произносит Джи и тут же цыкает, укусив себя за язык. – Я имею ввиду, что приехала ненадолго и скоро мне вновь придётся уехать. И я не могу сказать, когда вернусь и вернусь ли. Давай не будем тратить время на обиды. В шоке от самой себя, Джинджер поджимает губы, что не ляпнуть чего-то ещё. С Лолой только, никак иначе. Нельзя давить. Нельзя торопить. Она знает, средняя сестра ненавидит, когда при ней «размазывают сопли». – Ты приехала из-за того, что выходишь замуж? – неожиданно бубнит Лола, уткнувшись лицом в колени. – Что? Ты шутишь что ли? – Джинджер застывает, будто получила удар в спину. – Лола! – А зачем ты привела этого? Ты раньше так не делала. Три года ничего о тебе не слышно, и вдруг появляешься с этим… С этим… – в голосе звучит ревность и Джи отчётливо её различает среди других эмоций сестры. Джинджер вздыхает, демонстративно поворачивает ладони вверх, показывая отсутствие колец. Но Лола упрямо смотрит в сторону, не желая замечать очевидного. – Я здесь не по этой причине. Мне дали отпуск. Всего лишь отпуск. И разрешили провести его с вами. Бьякуран тут ни при чём. – слова выходят сами собой, она не собиралась оправдываться. Но что-то в дрожащем подбородке сестры заставляет её продолжать: – Мне спокойно от того, что здесь будет кто-то ещё, способный в случае опасности защитить вас. Ты же понимаешь, в каких условиях я живу. Лола фыркает, скрещивая руки на груди. Ревность не утихает, лишь трансформируется в упрямое надувание губ. Повисает звенящая пауза и Джинджер слышит, как кипит котелок напротив. – Где он будет спать? – наконец бросает Лола, надумав. – У нас не так много места. – Тебя это волнует больше всего? Твоя сестра вернулась, радуйся, Лола! – хочется прописать леща по дурной голове, но Джинджер сдерживается, хватая запястье Лолы и дергая на себя, чтобы подняться вдвоем. – Пошли! Та сопротивляется ровно настолько, чтобы сохранить лицо, но затем покорно бредёт к двери, по-прежнему не глядя на сестру. Джинджер вталкивает надувшуюся Лолу на кухню, окидывая взглядом семейную сцену. Мать, вся в улыбках, разливает по тарелкам дымящееся ирландское рагу, попутно оживлённо болтая с Бьякураном. Отец с каменным лицом расставляет столовые приборы на длинном дубовом столе. А младшую Джи находит не сразу. Роуз, вымотанная эмоциями, сладко спит на диванчике у камина, свернувшись калачиком. – Не говорите, что я была такой же невыносимой в тринадцать: я ещё её уговорила! – Джи фыркает, прекрасно зная, что была втрое хуже. В её тринадцать стены дома дрожали от скандалов, отец регулярно вытаскивал её из драк, а директор знал её в лицо лучше любого другого ученика школы. Не то чтобы она была трудным ребёнком, просто слишком умным для собственного блага, с излишне обострённым чувством справедливости. – Мне ещё нет тринадцати! – Лола выныривает из-за материнской спины, и Джи вдруг понимает вечную причину их споров. Чёртово рождественское рождение сестры, из-за которого она вечно путалась в возрасте. – Ты была кошмаром. Каждый седой волос на моей голове и голове твоего отца – твоих рук дело, Джинджер. – Мейв неожиданно смеётся, и в этом смехе Джи с трудом узнаёт свою обычно серьёзную мать. – Мне было легко с тобой маленькой, ты знаешь. – добавляет отец, занимая своё место во главе стола. Его узкие карие глаза изучают дочь с непривычной нежностью, то ли анализируя, то ли отпечатывая в памяти. – Я предугадывал каждый твой шаг ещё до того, как ты решалась на него. Мы с тобой – одно полотно, дочка. – Склонен согласиться с вами, миссис Каен. – вставляет Бьякуран, и Джи чувствует, как по спине пробегает раздражение. Её пальцы сжимают стопку тарелок так крепко, что фарфор вот-вот треснет. С профессиональной ловкостью официантки она расставляет посуду, мысленно представляя, как швыряет одну из тарелок в ухмыляющегося Джессо. – Я знаю Джи-тян не так долго, как вы, но описал бы точно также. На фоне этих слов, волосы Джессо выглядят красноречиво. Будто бы он действительно поседел из-за ее выходок. Джи фыркает, не желая ругаться при родителях. На стол было полностью накрыто, когда часовая стрелка перевалила полдень. Плотно пообедав, отец просит младших детей подняться наверх, в свою комнату, чтобы наконец поговорить и выяснить все подробности приезда Джинджер. Перед этим отец и дочь выходят из-за стола и отправились на задний двор, на перекур. Задний двор встречает их ледяным дыханием. Отец просто стоит рядом, и в его молчаливом принятии есть что-то щемящее. Он даже не поднимает бровь при виде новой привычки дочери. Разделяет ее с ней. Теплее снаружи не становится. Ветер только сильнее завывает и руки жжёт холодом. Джи кутается в ворот пальто, ностальгируя в душе и затягиваясь. – Не похож он на серьёзного человека, Джи. – не совсем расслышав, она мычит, переспрашивая. Отец по-обычному говорит тихо. – Говорю, где ты его нашла? Этот Бьякуран… Не внушает. – Да он сам привязался ко мне, но он не простак, пап. – А я и не говорю, что он простак – он не внушает доверия. Это совсем другое. – Если бы я была достаточно сильна, чтобы остановить все в одиночку, то его бы здесь не было. – она вздыхает, вполне осознавая причину недоверия. Ей и самой было трудно верить в голословные речи Джессо. Не подтверди все другие люди, Джи бы и не вернулась в Ирландию, просрав все, что ей дорого. – Джессо очень сильный человек и мне крайне повезло встретить его вовремя. Давай внутрь? Объясню все вам с мамой. Аластер затушил их окурки, придавив их обувкой. – Дай ей время, ладно? Ты же знаешь маму – не дави.

***

Мейв встретила горькую правду с неожиданным спокойствием, её сдержанность удивила даже Джи. Во многом это заслуга Бьякурана: его уверенные заверения, что ситуация под полным контролем, казалось, действительно успокоили женщину. В отличие от настороженного Аластера и ревнивой Лолы, мать почему-то сразу прониклась к белокурому гостю доверием. Новые правила ввели незамедлительно. Главное правило - вести себя как обычно. Никаких подозрительных передвижений, никакой лишней суеты, чтобы не спугнуть потенциального убийцу. В дневное время Джи и Бьякуран старались не отсвечивать, чтобы не привлекать внимания. Девочкам было строго-настрого велено не задерживаться после уроков, не сворачивать по дороге домой к подругам и уж тем более не болтаться без дела на улице. Отец, обычно погружённый в свои мысли, теперь чётко по расписанию забирал их из школы, его старый пикап неизменно появлялся у ворот ровно в три часа. Перемещения Мейв тоже сильно ограничили: утренний кофе с соседкой, воскресные походы на рынок – всё это осталось в прошлом на какое-то время. Джи наблюдала за этими переменами со смешанным чувством - с одной стороны, меры были необходимы, с другой, ей больно было видеть, как её семья превращается в затворников в собственном доме. Особенно тяжело давалось это Лоле - подростку, для которого каждая минута на свободе была на вес золота. Но альтернативы не было. По крайней мере, пока. Конечно, никакой системы безопасности, как уверял Савада старшей выстроено не было. Джи, пользуясь случаем, обошла округу вдоль и поперек. Ни души. Адэр очень тихая деревня и любой незнакомец вызывал у местных подозрения; слухи ползли с невиданной скоростью. Потому, Джи все осматривала преимущественно по ночам, длинной черной тенью бродя то тут, то там. Ночи в Адэре темны, а сыплющий снег нескончаем. Джи методично обходила каждый переулок, каждый двор, каждый заброшенный сарай. Её чёрный силуэт скользил между домами, сливаясь с тенями от редких фонарей. Адэр действительно был тихим местом слишком тихим. Здесь даже лай собаки становился событием, а случайный прохожий темой для недельных пересудов. 6 декабря 2006 года Ирландия, Адэр За те дни Джи спала всего одну ночь, когда Бьякуран, нависнув над ней, приказал закрыть глаза и не открывать до самого утра. Между ними, даже спустя полгода странного знакомства, не существовало места для случайных прикосновений, не то, что для чего-то большего. После той кровавой развязки в Намимори их отношения застыли в подвешенном состоянии, будто затянувшийся прыжок через пропасть. Ни назад, ни вперед. Где-то между «знакомые» и «что-то намечается», но без единого намёка на ясность. – Ляг. – голос Бьякурана звучит как стальной капкан, когда он прижимает её плечи к узкой кровати. На этом жестком и узком матрасе едва помещаются двое. Джи ненавидит приказы, но он уже давно перестал выбирать слова, с ней иначе не получается. – Ты зря себя изматываешь. Мы знаем дату. Ты не изменишь её бдением. – Я не могу. – ради приличия, она вырывается без сил, её пальцы скользят по его запястьям, но не отталкивают. Всё, что осталось – дрожь в коленях и упрямство в голосе. – Я не могу думать ни о чем другом, кроме этого. Бьякуран сжимает челюсть. В тусклом свете фонаря за окном её лицо кажется почти прозрачным, синяки под глазами глубже, скулы острее. – Когда всё начнётся, ты хочешь быть в строю или валяться без сил? – в тонкой черной кофточке и таких же узких джинсах Джи выглядит еще тоньше, чем она есть на деле. Благо, что Мейв способна заставить свою дочь есть. Обо сне он позаботится сам. – Мы здесь не для того, чтобы ты спугнула его своими обходами. Мы здесь, чтобы перехватить его, если он явится раньше срока. Хотя… Ни в одном из миров он никогда не спешил. Джи зажмуривается. Где-то в доме скрипит ступенька. Наверное, Лола крадётся на кухню за водой. За окном падает снег, тот самый, что за несколько лет не изменился ни на сколько. Всё как тогда. Всё, кроме неё самой. Её тело наконец подчиняется, постепенно расслабляясь под настойчивыми руками Бьякурана. Он ложится рядом, лицом к лицу, так близко, что его дыхание смешивается с её. – Мама… – её шёпот звучит хрипло, будто сквозь песок. Веки будто налиты свинцом, но сознание ещё цепляется за тревожные мысли. – Что мама? – Бьякуран приглушает свет, и комната погружается в полумрак. Его пальцы осторожно скользят по её рёбрам, считая каждую выпирающую кость. – Она разбирала старые вещи сегодня…– Джи морщится, когда он стягивает с неё носки. Его руки тёплые, почти обжигающие на её замёрзшей коже. – Она очень давно так не делала. Она не сентиментальная, хранит вещи скорее из-за надобности, а не из своей любви к ним. Мои детские рисунки и поделки сразу летели в мусор, никогда не складировала хлам. – наверное, поэтому с творчеством у нее не заладилось. Разве что с музыкой, ее нельзя выкинуть. Мысль о письмах, которые она привезла, внезапно кажется ей глупой. Но размышления прерываются, она привстает, когда ловки пальцы расстегивают тугую пуговицу на поясе и тянут за замок ширинки. – Что ты делаешь? Она приподнимается на локтях, но уже слишком поздно. Грубая ткань соскальзывает с её бёдер, едва не увлекая за собой и нижнее бельё. Джи беспомощно успевает схватиться за него. – Раздеваю тебя. – его голос звучит непоколебимо. – Сегодня ночью ты будешь спать. Ошалев от наглости, она послушно поднимает руки, в миг оказываясь перед Джессо в нижнем белье и с растрепанными, наэлектризованными волосами. – Ты… – она начинает, но Бьякуран уже накрывает её одеялом, укутывая так плотно, что пошевелиться невозможно. – Спи, – приказывает он, укладываясь рядом и прижимая её к себе так, чтобы она не могла выскользнуть. – я буду здесь. Если после роковой даты угроза не материализуется, Джи планирует перевезти семью в другое место. Но в глубине души она лелеет иной план – не просто избежать опасности, а навсегда устранить её источник. Чтобы больше никто не смел даже помыслить о том, что дорого Джинджер Каен. И в этом Бьякуран действительно незаменим Когда всё закончится, она найдёт способ отблагодарить его. Если, конечно, их рискованный замысел увенчается успехом.

***

7 декабря 2006 года Ирландия, Адэр Декабрьский вечер сгущался вокруг, превращая дыхание в серебристые облачка. Джинджер прижала колени к груди, ощущая, как мороз пробирается сквозь тонкую ткань брюк. Сигарета в ее пальцах догорала, оставляя длинный пепельный хвост. Джинджер затянулась сигаретой, размышляя о странной иронии судьбы. У Джессо не было родителей. Лишь формальные опекуны, подписи на бумагах, пустые комнаты большом доме. Эта мысль заставила её по-новому взглянуть на его навязчивую заботу о ее семье и «семье» Хранителей колей Марэ. Хрен знает, кому до них принадлежали те проклятые кольца Бьякуран лишь обмолвился, что Кольцо Неба Марэ само выбирает хозяина, а до него это были какие-то другие великие люди, ведущие за собой целые армии. До армий Джессо пока далеко, но его упорство внушало уважение. Он действительно строил свою семью из ничего. А теперь помогает не разрушится и ее. Рядом раздался скрип ступеней. Джессо уселся на расчищенное от снега место, неохотно вдыхая табачный дым. В последние дни он буквально изводил ее вопросами, на которые у нее не находилось ответов. Отношения с матерью напоминали минное поле. Стоило провести вместе больше часа, как нервы сдавали с обеих сторон. Мейв, по давней традиции, продолжала поучать свою преждевременно повзрослевшую дочь, тыча пальцем в каждую мелочь, словно не видела, в кого Джи пришлось превратиться. «Почему ты так стоишь? Во что ты одета? Посмотри на себя! Кем ты стала?». Джи сжимала зубы до боли, чувствуя, как трещины по ее выдержке расползаются с каждым новым замечанием. Джи просто встала и ушла из кухни, до конца убедившись, что спорить бесполезно. Все те года, все те извинения в письмах – пустое. На деле ничего не изменилось. Мать по-прежнему смотрела на нее с тем же разочарованным взглядом, словно перед ней нашкодивший щенок, а не ее родной ребенок. Как бы Джи не старалась, ей и сейчас недовольны. Джессо приоткрыл рот, но Джи опередила его, уткнувшись лицом в угол его плеча. Холодный декабрьский воздух смешался с теплом его тела. Пусть он и не разобрал слов из кухонной перепалки, но гневные интонации были слышны даже со второго этажа. – Я думал, после стольких лет разлуки она будет счастлива тебя видеть. – его голос прозвучал неожиданно мягко, а руки обняли ее чуть крепче, делясь теплом. – Наверное, люди не меняются. – горько усмехается Джи. Глубоко внутри чего-то такого она и ожидала от матери. Но надежда умирает последней. Он задумался на мгновение, затем осторожно спросил. – Просто интересно, – кратко поясняет он, чтобы девушка не заводилась еще больше. Его интерес понятен для Джи. – Почему с тебя требуют того, чего, м-м… Не ждут от Лолы? Тебя три года не было. Разве не логичнее ценить каждую минуту с тобой, а не тратить время на твоё… Воспитание? – Это всегда так. – терпеливо поясняет она. – Со старшего ребенка всегда требований больше, чем с младших. Когда родилась Лола, а потом и Роуз, мама стала к ним мягче. А ко мне требования только росли. – Ну и заморочки. – пробормотал Джессо, и в его глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее на понимание. – Спасал только отец. Он тайком снимал с меня наказания, пускал гулять… А потом мы вместе получали от мамы. – Джи невольно улыбнулась этим воспоминаниям, несмотря на горечь. Раньше это было катастрофой вселенского масштаба, а теперь лишь ее отголоски. Джи любит свою маму, но никак не добьется от нее понимания. – Твоя мать не выглядит таким уж монстром. – Джессо хмыкнул. – Ну конечно, же ты ей понравился. Подхалим. – Джи толкнула его локтем. – Наверное, она всегда мечтала о сыне. Вот и приняла тебя как родного. – Теперь вся надежда только на тебя, – усмехнулся Джессо, нарочито томно закатывая глаза. – Ты невыносим, – скривилась Джи, но уголки губ предательски дрогнули. – Твоя мама считает иначе. – парировал он, ловко уклоняясь от следующего тычка. Джи вдруг серьезнела, голос стал тише: – Ты не замечаешь, но она ведет себя… Странно. – В чем же проявляется ее странность? – Джессо наклонился ближе, в глазах вспыхнул профессиональный интерес. – Сложно объяснить… Это те мелочи, которые заметит только тот, кто знает ее годами, – Джи нервно теребит рукав своего пальто. – Она запирается в комнате, перебирает старые вещи… Когда я застала ее за этим, она сказала, что просто наводит порядок. Хотя со стороны кажется, что она упорно что-то ищет. – Ты просто от нее отвыкла. – уверяет ее Джессо. – Она нервничает, ровно также, как и ты. А что говорит твой отец? – Велел не обращать внимания – он сам порой ее не понимает, как мне кажется. Джессо задумчиво потер подбородок: – Может, ты права, а может, и нет. Я тоже присмотрюсь. Но сомневаюсь, что ее поведение как-то связанно с… – Кем должен быть этот человек? Почему я не нашла его ни в одном из миров? – резко обрывает Джи, вставая с крыльца заднего двора. Тонкий слой нового снега хрустит под ее тапками. – Я долго думала. Может быть это дело рук Вонголы, вдруг им понадобилось бы... – Ты думаешь, причина в тебе? – А в ком еще?! – вырвалось у Джи, и в глазах вспыхнула та самая старая боль, что постоянно с ней последние года. – У моей семьи нет врагов. Но они есть у меня, есть у Вонголы, к которой я принадлежу! 8 декабря 2006 год Ирландия, Адэр Вечерний свет настольной лампы разливался по кухонному столу, оставляя за его пределами мягкие тени. Желтоватый круг света выхватывал из полумрака разбросанные учебники, исписанные черновики и четыре фигуры, склонившиеся над тетрадями. Джинджер, закусив нижнюю губу, выводила в учебнике Лолы замысловатые графики, которые, казалось, были понятны только ей одной. Карандаш скрипел по бумаге, оставляя следы чисел и формул. Мейв уже удалилась в спальню, с облегчением передав вечерние хлопоты старшей дочери. Отец, как обычно, нашел убежище в гараже, где под предлогом ремонта мог побыть наедине со своими мыслями. В доме воцарилась редкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и шелестом страниц. – Вот смотри, – голос Джи звучал удивительно ровно, хотя это была уже третья попытка объяснить одно и то же уравнение. Бьякуран украдкой наблюдал за ней, удивляясь ее терпению по отношению к детям. – если перенести «икс» сюда, то... Тихое объяснение Джи прервалось. – Я не понимаю! – Лола надула щёки, отталкивая тетрадь и даже не пытаясь что-то осмыслить. Джи все больше и больше узнает в некогда спокойной и рассудительной сестре себя. – Это бессмысленно! Зачем мне вообще эта алгебра? – Чтобы не остаться на второй год. – не поднимая головы от тетрадки Роуз, сухо бросил Бьякуран. Младшая сестра, в отличие от средней, старательно выводила буквы в прописях, высунув кончик языка от усердия. Ее босые ноги болтались под стулом, едва доставая до пола. – Не пугай её. – Джи метнула в него ластик, который он поймал рефлекторно, даже не прервав проверку домашнего задания. Его пальцы автоматически перевернули розовый кусочек резины, прежде чем отправить его обратно через стол. Лола, тем временем, скрестила руки на груди и уставилась в окно, где за стеклом медленно падал снег. Ее отражение в темном стекле казалось гораздо взрослее, чем девочка за столом. Джи вздохнула, ей вдруг стало жаль эту маленькую бунтарку, которая еще не понимала, что школьные уравнения будут казаться мелочью по сравнению с теми задачами, которые приготовила для нее жизнь. – Я не пугаю, я мотивирую. – наконец оторвавшись от тетради, Бьякуран потянулся к кружке с чаем, от которой еще поднимался легкий пар. Рядом лежало несколько маршмеллоу, выпавших из огромной пачки. – Лола, если решишь это уравнение, завтра я покажу тебе, как взламывать школьный Wi-Fi. Лола замерла, ее пальцы застыли над исписанной страницей. Глаза, еще секунду назад полные скуки, теперь горели любопытством. Медленно, будто боясь спугнуть обещание, она подтянула к себе тетрадь. – Правда? – в ее голосе смешались недоверие и азарт. – Правда. – повторил Бьякуран, хитро прищурившись и сделав глоток сладкого чая. – Но только если сделаешь всё без единой ошибки. Ни одной помарки. Джи фыркнула, скрестив руки под грудью и откинувшись на спинку стула. – Ты серьёзно используешь криминал как стимул к учёбе? Это же… – Работает же. – перебил он, поймав ее осуждающий взгляд и демонстративно пожав плечами. Его глаза скользнули к Лоле, которая уже с новым рвением вгрызалась в задачу, языком прикусив кончик карандаша. В этот момент Роуз, закончив свое задание в прописи, с торжествующим видом подсунула тетрадь под нос Джи. – Посмотри! Я всё сделала! – ее голос звенел от гордости, а глаза сияли ожиданием похвалы. Джи взяла тетрадь, разглядывая корявые, но удивительно старательно выведенные буквы. Каждая строчка была выписана с особым усердием. Видно было, как малышка выводила каждую петельку, стараясь сделать всё идеально. – Молодец, малявка. – Джи нежно потрепала сестру по волосам, чувствуя под ладонью мягкие детские локоны. – Теперь свободна. Можешь идти играть. – Ура! – Роуз тут же сорвалась с места, но, сделав несколько шагов, вдруг развернулась и стремительно бросилась к Джи, обхватив ее за шею в порыве внезапной нежности. – Спасибо! – прошептала она и так же быстро умчалась, оставив старшую сестру с теплым чувством где-то под ребрами. Бьякуран наблюдал эту сцену с едва заметной улыбкой, пока его пальцы механически крутили карандаш. В доме Каенов, несмотря на все странности, было что-то… Настоящее. То, чего ему так не хватало все эти годы. Лола, скрипя зубами, дописывала последние вычисления, её брови были сведены в сосредоточенной гримасе. Кончик карандаша сломался от нажима, оставив на бумаге жирную точку. С триумфальным видом она шлёпнула карандашом по столу: – Всё! – её голос звенел победными нотами. – Где мой Wi-Fi? Я выполнила своё условие. Бьякуран медленно, с театральной важностью взял её тетрадь. Его пальцы скользнули по странице, будто считывая невидимый код, а глаза сузились в притворной строгости. – В понедельник, – наконец провозгласил он, откладывая тетрадь. – После школы. Если всё… – он сделал драматическую паузу. – правильно. – Ты мошенник! – Лола вскочила со стула, её рыжие волосы взметнулись, как огненный смерч. Джи про себя прыснула, ее сестра еще быстро это поняла. – Ты же обещал! – Нет, – Бьякуран откинулся на спинку стула, сложив руки за головой. На его лице играла довольная ухмылка. – Я просто хороший переговорщик. Разница принципиальная. Джи наблюдала эту сцену, скрестив руки на груди. Но как ни старалась сохранить строгое выражение лица, предательская улыбка то и дело прорывалась сквозь маску неодобрения. В глубине души она вынуждена была признать: эти сомнительные, абсолютно непедагогичные и, будем честны, откровенно противозаконные методы Бьякурана… Чертовски эффективны. Лола не просто механически списала решение - в ее глазах горело понимание, та самая искра осознания, которую Джи безуспешно пыталась зажечь весь вечер. За окном стремительно опускались зимние сумерки, окрашивая комнату в тёплые оранжевые тона. Где-то в наверху звонко смеялась Роуз. На кухне зашипел чайник, возвещая о возвращении отца из гаража. Его крепкая рука неожиданно легла на плечо Джи, и знакомое тепло, казалось, на мгновение растворило все тревоги. Бьякуран, поймав ее взгляд, подмигнул с вызывающей самоуверенностью. Джи в ответ лишь драматично закатила глаза, но внутри ощущала странное успокоение. Эти маленькие победы – понятая задача, детский смех, мимолетное семейное спокойствие – возможно, именно с них и начинается настоящее возвращение. Пусть даже ненадолго. Пусть даже зная, что скоро снова придется уйти. Но сейчас, в этот миг, в этом теплом круге света под лампой, среди родных голосов и знакомых запахов дома, она позволяла себе просто быть. 10 декабря 2006 года Ирландия, Адэр Они сидели в уютном полумраке гаража, где даже воздух казался более честным, чем в доме. Он пропитан знакомыми ароматами древесной стружки, машинного масла и чего-то неуловимо родного. Джинджер, совершенно вымотанная, свалилась на старый потрепанный диван, свернувшись в клубок, как кошка. Ее усталые глаза следили за отцом, который перебирал инструменты в деревянном ящике, время от времени что-то бормоча себе под нос. – Пап… – ее голос прозвучал тише, чем она планировала. – М-м? – Аластер не оторвался от своего занятия, но его широкие плечи заметно напряглись, выдав полную сосредоточенность на дочери. – Я с тобой побуду немного. – Джинджер потянулась, как будто пытаясь сбросить с себя груз сегодняшних событий. Мама в очередной раз взъелась на нее; она была сама не своя. Причину этому Джи так и не смогла определить, списывая все на свою глупость. – Конечно. – Аластер наконец отложил гаечный ключ, вытер ладони о давно испачканную тряпку и повернулся к дочери. В его глазах читалось понимание. – Уже устала от маминых расспросов? – Он присел рядом, и пружины дивана жалобно заскрипели. – Значит, теперь моя очередь. Так ты, выходит, еще в школе учишься? В старших классах? Теплая широкая ладонь Аластера скользнула по худой голени дочери, совершая монотонные успокаивающие движения. Туда-сюда, туда-сюда, будто пытаясь таким образом передать всю невысказанную нежность. Джинджер расслабленно кивнула, закрывая глаза на мгновение. – Да, еще год остался. Учусь… Нормально. – она сделала неопределенный жест рукой, словно отмахиваясь от темы. – Бег тоже не бросаю, кстати. В уголках её губ заплясали тени улыбки, а в голосе прозвучала та самая детская гордость, которую Аластер помнил ещё с тех времен, когда она прибегала хвастаться своими школьными успехами. Да, теперь у неё появилась эта дурацкая привычка с сигаретами, но пока что лёгкие, казалось, не пострадали – выносливость осталась на прежнем уровне. Аластер внимательно изучал дочь, отмечая про себя, как изменились ее черты за эти годы, но как остались прежними некоторые жесты. – Не думал, что ты так ответственно к учёбе подойдёшь. – проговорил он, и в его голосе звучало неподдельное удивление. Он и не думал, что дочери вообще дозволят закончить школу. – Тяжело там? – Да не особо… – Джи пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое при воспоминании о товарищах. – Требований, конечно, вагон, но мы с ребятами всегда выкручиваемся вместе. – С ребятами? – Аластер приподнял бровь, делая акцент на этом слове. – Ты нашла друзей? Это же… Новое поколение Вонголы, если я правильно понимаю? Лицо Джинджер мгновенно оживилось. – Ага, куча новых знакомых, и друзей тоже хватает. Хаято, например, – она даже слегка засмеялась, – представь, оказалось, мы родственники. Запутанная история, конечно, но, если копнуть, у нас общий предок аж со времён Томаса Каена. Ещё есть Тсуна и Такеши – они в одном классе. Я учусь на два года старше, с Кёей и Реохеем. Она говорила с такой искренней теплотой об этих людях, что Аластер невольно расслабился. Значит, не всё так плохо в этом её новом мире. Хотя… – Сплошь одни парни, – заметил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало осуждение, но отец есть отец. – а подруги есть? Джи замялась, понимая, как это выглядит со стороны. Ее пальцы сами собой потянулись к сигаретной пачке в кармане, но она остановила себя. – Ну… есть, конечно. Но не такие близкие. Хром, Бьянки… – она закатила глаза, чувствуя, как голос звучит фальшиво даже для ее собственных ушей. Каждое имя давалось ей с усилием, будто она вспоминала персонажей из книги, а не реальных людей. Поэтому Джи остановилась. – С Хаято проще – он как брат. Могу вообще всё ему рассказать. Аластер наблюдал за ее реакцией, и вдруг его лицо озарила теплая улыбка - та самая, что появлялась, когда маленькая Джи прибегала с улицы, перепачканная и счастливая после игр с мальчишками. Тогда Аластер спешил вымыть дочь перед тем, как их заметит Мейв и наваляет обоим. – Ты в этом плане совсем не изменилась с детства. – он покачал головой, но в голосе звучала нежность. Затем его выражение стало серьезнее. – А что насчёт этого Бьякурана? Джи почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Мы... не так давно знакомы, – она выбрала слова тщательно, скорее для ясности донесенных мыслей. Отец, разумеется, и так ее поймет, но она перестраховывается. – Он однажды… Очень сильно мне помог. И сейчас продолжает помогать. Аластер подозрительно прищурился. Его рыжие кудри, прибранные резинкой колыхнулись, подсвеченные ярким солнцем за маленьким окошком. – Ты ему что-то должна? – Ну… – Джи отвела взгляд, разглядывая трещинку на бетонном полу. – Вроде того. Но он ничего не просит взамен. Наступила тягостная пауза. Джи вдруг встала и подошла к своему пальто, висящему на крючке. Ее руки дрожали, когда она доставала пачку писем, перевязанных бечевкой. – Знаешь, пап… – голос ее сорвался. Она глубоко вдохнула. – Я не хотела отдавать их маме. Она все равно потом найдет способ прочесть. Пусть лучше будут у тебя. Она протянула связку писем. Аластер взял их медленно, словно они весили гораздо больше, чем казалось. – Это… Письма за последний год, – Джи говорила быстро, будто боялась передумать. – там все намного подробнее. Так, как я сейчас не могу рассказать. – она сглотнула ком в горле. – Прочтите их. Когда я уеду. Не сейчас. Аластер кивнул, пряча письма в потайной ящик верстака – тот самый, где когда-то хранил конфеты для маленькой Джи. Его движения были осторожными, почти ритуальными. Когда он повернулся обратно, в его глазах стояло понимание, понимание того, что некоторые истины лучше узнавать постепенно. И что иногда любовь – это прежде всего уважение к чужим границам и чужому времени.

***

12 декабря 2006 года Ирландия, Адэр Гостиная утопала в теплом свете торшера, отбрасывающего длинные тени на деревянный пол. Посередине, на шерстяном ковре, красовалась разложенная доска «Монополии» – уже с помятыми уголками и следами былых игровых баталий. Джинджер, скрестив ноги, раздавала купюры, ее красные волосы, собранные в небрежный хвост, то и дело выбивались из-за ушей. – Ладно, правила все знают, – заявила она, бросая взгляд на собравшихся. – Но, если кто-то снова попытается украсть деньги из банка, как в прошлый раз, я лично разберусь с нарушителем. Ее пальцы постукивали по стопке пятисотдолларовых купюр с угрожающим видом. – Это был несчастный случай! – возмутилась Лола, которая уже устроилась поудобнее, подложив под себя подушку. Ее глаза невинно округлились, но пальцы нервно перебирали край свитера, словно проверяя, не торчат ли оттуда случайно завалявшиеся банкноты. – Ты буквально засунула половину купюр себе под свитер. – между прочим заметил Бьякуран, разбирая фишки. – Доказательств нет! – Лола скрестила руки на груди с вызывающим видом, но тут же невольно потянулась поправить воротник, что только усилило подозрения. Аластер, откинувшись в кресле, но продолжая внимательно следить за игрой, хрипло рассмеялся, и в его смехе слышались отголоски множества таких же вечеров много лет назад: – В нашей семье в монополию всегда играли без правил – чем больше хаоса, тем веселее. Мейв, аккуратно подоткнув край домашнего платья под колени, покачала головой, но в уголках губ дрожала улыбка. – Вот поэтому вы все и не умеете вести бюджет. Лола до сих пор думает, что кредиты – это когда просто берут чужое. Роуз, уютно устроившаяся между родителями, с восторгом потрясла своей фишкой-собачкой. – Я хочу вот эту улицу! Она розовая! – Ее еще надо купить, солнышко. – улыбнулся Бьякуран, но Джи тут же насторожилась. – Никаких поблажек! – предупредила она. – Иначе она снова выиграет, как в прошлый раз, и будет хвастаться еще всю оставшуюся жизнь. – Я не хвасталась! Просто папа сказал, что надо гордиться своими достижениями. – она бросила вызывающий взгляд на Джи. – А ты просто завидуешь, потому что я лучше в бизнесе! Игра началась с традиционного азарта. Лола, словно торнадо, ринулась скупать все подряд, оставляя себе лишь жалкие остатки «на мороженое». Её стратегия была проста – владеть всем, даже если для этого придётся залезть в игровые долги. Бьякуран же, к всеобщему удивлению (но не для Джи), оказался хладнокровным стратегом. Он методично скупал железные дороги, а когда остальные игроки смеялись над его «скучным выбором», ставил отели в самых неожиданных местах, превращая свои владения в финансовую ловушку. – Ты жульничаешь. – Джи сузила глаза, подозрительно разглядывая его стопку аккуратно отсортированных купюр. – Это называется тактика. – невозмутимо парировал он, пересчитывая деньги с видом опытного банкира. – В отличие от некоторых, – он бросил взгляд на Лолу, которая в этот момент пыталась незаметно стащить пятисотку из банка, – я предпочитаю играть честно. Аластер, выбравший самую потрепанную фишку – старую машинку, – играл спокойно, но с хитринкой ветерана семейных баталий. И когда Лола, ликуя, поставила ногу на его застроенный отелями участок, он без тени эмоций протянул: – Аренда. Четыре тысячи. – Что?! – Лола чуть не опрокинула банк. – Это грабеж! – Капитализм. – пожал плечами Аластер, точь-в-точь как Бьякуран несколькими минутами ранее. Мейв, наблюдая за этим, вдруг рассмеялась. Звонко, по-девичьи, заставляя всех обернуться. В её смехе было столько тепла, что даже Лола на секунду забыла о своём возмущении. – Мам?.. – Джи испуганно подняла бровь. – Просто… – Мейв вытерла уголки глаз, где проступили слезы. – Я так скучала по этому. Наступила секундная пауза, хрупкая, почти невесомая. В воздухе повисло что-то важное, что-то, что не нуждалось в словах. Но тут Роуз, не выдержав напряжения, с размаху уронила кубики на пол. Они покатились под диван, а она торжествующе заявила: – Моя очередь!

***

К полуночи игра достигла пита напряженности. Бьякуран, к всеобщему возмущению, контролировал все четыре железные дороги и методично банкротил игроков одного за другим. Его каменное лицо не выдавало эмоций, но в уголках глаз читалось едва заметное удовольствие. – Это не игра, а казнь! – Лола швырнула оставшиеся купюры в центр стола. – Я объявляю себя банкротом и больше с вами не играю! Роуз уже час назад заснула, уткнувшись носом в фишку собачки, оставив свои владения под «управлением» отца, который тут же продал все ее розовые улицы Бьякурану за символическую цену. – Предатель. – зыркнула на него Джи, но Аластер лишь невозмутимо развел руками. – Капитализм, дочка. Мейв, последняя кроме Бьякурана, державшаяся на плаву, вдруг сделала неожиданный ход. – Я меняю «Парковую улицу» и «Северный вокзал» на… Вот это. – женщина достала откуда-то фотографию маленькой Джи, сидящей на огромном красном велосипеде. Длинные красные волосы растрепались, как у бесёнка, огромные голубые глаза блестели озорно, а тонкие губы растянулись в хитрой улыбке. Тогда она позволяла одевать себя во что-то милое, не заботясь об этом. Вот и на этом фото на Джинджер аккуратное голубое платье с пышной юбкой, а на коленях и локтях ссадины, выдающие настоящий характер девчонки. – Ма-ам! – Это называется «стратегический резерв», – улыбнулась Мейв, передавая фото Бьякурану. – принимаешь сделку? Бьякуран взял снимок, изучая его с необычной для него заинтересованностью. – Хм. Черный материал. Принимается. – Вы оба мерзавцы! – Джи попыталась выхватить фото, но Бьякуран ловко поднял его выше, а Мейв только рассмеялась. В итоге победила, как всегда, Мейв – не по правилам, а по праву матери, конфисковавшей все деньги «за неподобающее поведение». Лола тут же обвинила всех в сговоре, Роуз проснулась от шума и потребовала «приз за симпатию», а Аластер тихо смеялся в углу, попивая чай. Бьякуран, подсчитывая формальную победу (по очкам), вдруг осознал главное: в этой семье нельзя выиграть. Можно только подчиниться хаосу и раствориться в нем. А Джи, собирая разбросанные фишки, ловила себя на мысли, что проиграла в десятый раз за жизнь и впервые была рада этому. Но фото, убранное Джессо подальше от ее глаз, насторожило ее.

***

12 декабря 2006 года Ирландия, Адэр Пока отец неспешно чистил зубы в ванной, Джи бесшумно скользнула в родительскую спальню. Комната пахла лавандой и кондиционером для белья. Не говоря ни слова, она опустилась на ковер у ног матери и приникла головой к ее нежным коленям, как делала в пять лет после особенно страшных кошмаров. Тогда еще между ними не было места «вражде» и ссорам. Мейв вздрогнула от неожиданности, но пальцы сами собой потянулись к рыжим волосам дочери, начиная расчесывать их привычным движением. – Джи… – наконец начала мать, голос её дрогнул, словно она боялась, что дочь снова встанет и уйдёт. Джи не ответила, лишь прикрыла глаза, чувствуя, как материнское тепло просачивается сквозь ткань хлопковой юбки. В ее усталом взгляде читалось нечто большее, чем физическая усталость; глубокая, накопившаяся за года разлуки душевная измотанность. – Я… – Мейв сделала неуверенный шаг навстречу, но замерла, словно перед невидимой преградой. – Я не знаю, как говорить с тобой. Я разучилась… И снова слова матери звучат для Джи как упрек. Тишина повисла между ними, наполненная невысказанным. За стеною журчала вода, а низкий, чуть хрипловатый голос Аластера узнаваемо напевал старинную ирландскую балладу. Джи вдруг перевернулась, уткнувшись лицом в материнские колени, и Мейв почувствовала, как по ее ноге скатываются горячие капли. – Тогда не говори. – наконец прошептала Джи. Без вызова, без злости – просто констатация факта, усталая и окончательная. Но Мейв неожиданно сжала кулаки, и в её глазах вспыхнуло что-то упрямое, почти отчаянное. – Нет. – она резко вдохнула, будто готовясь прыгнуть в ледяную воду. – Три года. Почти три года я не знала, как ты и что ты. А теперь ты здесь, но… – её голос сорвался, – но будто и не вернулась вовсе. Джи закрыла глаза, чувствуя, как в груди поднимается знакомая волна гнева, горького, обжигающего. – А ты хотела, чтобы я вернулась прежней? – она открыла глаза, и в них читался вызов. – Чтобы я притворилась, что ничего не случилось? Что я всё та же девочка, которая уехала? Такого не будет. Я здесь по делу. – Я хотела, чтобы ты была счастлива! – Мейв почти крикнула, но тут же сжала губы, будто испугалась собственной резкости. Тишина повисла между ними, густая и неудобная. – Я не знаю, что такое счастье для меня теперь, – наконец сказала Джи, и её голос звучал слишком взросло для своих лет. – Но я знаю одно: я не могу быть той, кем ты хочешь меня видеть. Мейв замерла, будто её ударили. Её руки, только что ласкавшие дочерние волосы, опустились бессильно. – Я… Я не… – Ты хочешь удобную дочь, – Джи не дала ей договорить – такую, чтобы не курила, не спорила, не создавала неудобств. Такую, как Лола. Послушную, предсказуемую. – Джи говорила спокойно, но каждое слово било точно в цель. – Но я не могу. Я другая и судьба у меня другая. Я прошла через слишком многое, чтобы притворяться перед вами. – Мне нужна ты! – Мейв внезапно схватила Джи за запястья, и её пальцы дрожали. Слёзы, наконец прорвавшиеся наружу, оставляли блестящие дорожки на щеках. – Просто… Я не знаю, как любить тебя новую. Как не испугаться того, во что ты превратилась. Её голос сорвался в надрывный шёпот, когда пальцы, скользя по лицу дочери, нащупали шрам у виска – тонкую белую нить, пересекающую бровь. Потом спустились к шее, где скрывался другой; за ворот футболки, где красной лианой плетется татуировка. – Когда ты делаешь этот… Пустой взгляд, – Мейв всхлипнула, – будто видишь что-то за моей спиной. Когда ходишь по ночам, как тень – не то угрожая, не то защищая. Когда... – её дыхание перехватило. – когда вздрагиваешь от хлопнувшей двери. Джи замерла. Каждое слово впивалось в кожу, как ледяные иглы. Она хотела отвернуться, убежать, но материнские руки держали её крепко, не как тюремные оковы, а как якорь в бурю. – Научись, – выдохнула Джи, и в этом слове была вся её боль, весь страх, вся надежда. – потому что та девочка, которая уехала… Её больше нет. В комнате повисла тишина, густая, как смоль. И вдруг – прорыв. Мейв рванулась вперёд, обхватив дочь так крепко, что кости затрещали. Её слёзы текли по шее Джи, горячие и солёные. – Я попробую, – она шептала прямо в рыжие волосы, голос срываясь на каждой согласной. – Но и ты… Попробуй понять меня. Пойми, что я… Я тоже боюсь. Джи застыла, её руки повисли в воздухе, как у марионетки с перерезанными нитями. А потом, медленно, неуверенно обняла мать в ответ. Пальцы впились в материнскую спину, цепко, отчаянно, будто она была последней опорой в рушащемся мире. – Я просто… Боюсь за тебя. Джи вздохнула, и вдруг вся её злость куда-то ушла. – Я знаю, – она прошептала так тихо, что слова едва коснулись воздуха. – Но твой страх душит меня. – Я не знаю, как быть матерью той, кого не понимаю, – призналась Мейв, и её голос срывался. Мать закрыла лицо руками, и Джи впервые за долгое время увидела её настоящую – не ту, что кричит и учит, а ту, что боится потерять своё дитя снова. Джи медленно поднялась и села рядом, не обнимая её, но и не отстраняясь. – Может, начнём с простого? – предложила она осторожно. – Будь просто… Моей мамой. Не идеалом. Не судьёй. Просто собой. А я найду любые способы защитить вас, чтобы никто больше ничего не боялся. Мейв посмотрела на неё, и в её глазах что-то дрогнуло. – А ты… – она сглотнула ком в горле. В ее глазах Джи видела что-то еще, необъяснимое и непереводимое. – Простишь меня? За всё? Джи не ответила сразу. Потом тихо сказала: – Я попробую, – наконец сказала Джи, и это было честнее всех клятв. – Если ты попробуешь понять, что я – это я. Не лучше. Не хуже. Просто другая, но по-прежнему ваша дочь. Звуки пения и журчания воды за стеной стихли. Дверь спальни скрипнула, и в комнату вошел Аластер. Его широкие ладони, еще влажные от умывания, легли на плечи жены и дочери – теплое, твердое прикосновение, знакомое до боли. – Ну что, мои бойцы, – его низкий голос прокатился по комнате, как мягкий гром, – перемирие заключили или война на паузе? Мейв фыркнула, вытирая последние слезы краем рукава, но не отстранилась от его прикосновения. Джи лишь слегка наклонила голову, позволяя отцу прижать ее к себе. – Мы… Договариваемся, – тихо сказала Мейв, бросая осторожный взгляд на дочь. – То есть, ругаемся, но в рамках приличия, – уточнила Джи, и в углу ее рта дрогнула тень улыбки. Аластер рассмеялся, глубоко, от живота, как будто смеялся за всех троих. – Ну, хоть так. А то я уж думал, придется вызывать миротворцев. Или твоего дружка, Джи. – Только не его, – застонала Джи, но без настоящего раздражения. Отец давно понял, как с помощью парня можно влиять на дочь. Стоит только озвучить его имя, как Джи уже прекращает любые действия и сдается в чужую пользу. Они сидели втроем, сплетясь в неловком, но искреннем объятии. За окном снег продолжал кружить в темноте, а дом вокруг них наполнялся ночными звуками. Скрипом половиц, тиканьем часов, далеким смехом Лолы, которую Бьякуран, видимо, уже укладывал спать.

***

Тесная мансарда под самой крышей, куда вела узкая деревянная лестница, скрипящая на каждой ступеньке. Комната, пропитанная духом бунтарства и мечтаний, пахла древесной смолой, старыми книгами и едва уловимым ароматом лавандового мыла, которое Мейв всегда ставила на полку, считая, что комната старшей «смердит». Стены, когда-то выкрашенные в бледно-голубой, теперь почти не просматривались под слоями постеров. Старые облезлые вырезки рок-групп, потрепанные афиши любимых сериалов, карта Европы с отметками городов, где они с семьей успели побывать. В углу, прижавшись к наклонному потолку, стоял потрепанный диван в сине-белую полоску, заваленный ворохом подушек, свитеров и парой потрепанных мягких игрушек. Медвежонок с оторванной лапой (принадлежит Роуз) и вылинявший лисенок (Лолы), которых младшие принесли сестре на память. Над кроватью, собранной из неокрашенных досок, висела самодельная полка, криво прибитая когда-то самой Джи. На ней вместо книг теснились жестяная коробка из-под печенья, доверху набитая гайками и болтами; связка старых ключей от неизвестных дверей; перочинный нож с витиеватой гравировкой; несколько ракушек, привезенных с единственного семейного отдыха на море. Деревянный стол у окна представлял собой хаос. Стопка тетрадей с торчащими листами и каракулями на полях; чашка с засохшим чаем, в которой плавала забытая чайная ложка; несколько старых CD-дисков с потертыми наклейками (Джи перебирала их сегодня, в порыве ностальгии, но так и не нашла чем их проиграть); разобранные на части наушники; закладка с бахромой, торчащая из потрепанного томика Ремарка. Окно над столом, с видом на зимний яблоневый сад и крышу гаража, было обрамлено желтеющими кружевными занавесками, которые Мейв когда-то повесила «для уюта». На подоконнике застыли следы от свечного воска, множество мелких царапин, будто кто-то пробовал вырезать что-то важное, но так и не закончил, а также банка из-под кофе, наполненная сигаретными окурками. Кровать, не узкая и не широкая, с продавленным матрасом и стеганым покрывалом ручной работы. Джи, переодетая в домашнее, уперлась лбом в холодную стену и отвернулась от Джессо, назойливого и, пышущего жаром, как печка. Джессо спал, как всегда, безмятежно и властно, будто даже во сне знал, что мир обязан подстраиваться под него. Его дыхание было глубоким и ровным, а тяжелая рука, перекинутая через ее талию, словно пригвождала ее к постели. Изначально, для него было подготовлено другое место, но теперь оно завалено их немногочисленными вещами. За окном завывал ветер, загоняя сквозняки через старые деревянные фрамуги. Одеяло сбилось куда-то в ноги. К присутствию Джессо Джи привыкла непозволительно быстро. Привыкла к его взглядам, прикосновениям, близости. И все же иногда, в такие ночи, когда холодный воздух пробирался под простыни, а его тело, раскаленное, как угли в камине, прижимало ее к матрасу, она ловила себя на мысли: «Это ненормально». Ненормально как легко он переступил границы, которые она не успела очертить. Ненормально как быстро она смирилась с тем, что он спит рядом, дышит в ее волосы, обвивает ее ноги своими, будто боится, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение. Его рука лежала у нее на животе, ладонь разжалась во сне, пальцы слегка подрагивали. Если бы она сейчас пошевелилась, он инстинктивно сжал бы кулак, притянул ее ближе. Она не шевелилась. Джи закрыла глаза. «Черт с тобой, Джессо. Греюсь». И, наконец, расслабившись, позволила себе прижаться к нему спиной.