Предаться Морфею

Шло время, в человеческом измерении это были десятки, сотни лет. Хотя, в мире снов время ощущалось иначе. Это была вечная ночь, темная и густая, обдуваемая прохладой и маревом. Коринфянин выполнял свою работу прекрасно, так, чтобы Создатель гордился, был доволен. Являлся в людские сны во всем великолепии, насаждая порочные желания, искушая. Врываясь в чей-то сформированный сон, он становился его частью, внутри постановки, за кулисами чужих фантазий. Им восхищались, его желали и млели от хитрой улыбки, которой он щедро одаривал своих жертв. Убийства и пытки становились все изощреннее, хотя он орудовал привычным перочинным ножом, ловко спрятанным в нагрудном кармане пиджака. Ему было интересно изучать людей, их всеобъемлющую потребность в обладании, власти над кем-то. Эгоцентризм и самолюбование делали его чем-то сродни им, как и любовь к извращениям и сексу. Он позволял чужим рукам хватать себя, губам – терзать его рот, вылизывая на непонятный ему манер. Практически все делали это грубо, нетерпеливо, в животной форме. Это забавляло его, возбуждало. Не столько от чужих тел, сколько от предвкушения пыток после. Когда они расслаблялись, отпуская контроль, а он, со все ещё стоящим членом, снимал очки и голышом вырезал жертве глаза, под звуки яростных воплей. Продолжая после этого трахать тело, гладить обезображенное от кровоподтеков лицо. В человеческом понимании Коринфянин точно был психом, чёкнутым садистом. Но, к счастью, мораль не была его коньком. Просыпаясь в поту от «влажного» кошмара, люди с облегчением обнаруживали себя в постелях, в целостности и сохранности. И это дико бесило. Ему хотелось не исполнять роль в чужом спектакле, а быть чем-то необратимым, реальным. Слишком часто Коринфянин чувствовал себя пустышкой, плодом воображения, марионеткой Творца. И это чувство разрывало, ведь кроме своих умений, он не знал ничего. Как заводная игрушка, которую умело раскручивали, чтобы она развлекала других, а потом замолкала и пылилась на отведенном ей месте. Он хотел большего, нуждался в нем. Знал, что это запрет его Бога, но ,страстно желая новых ощущений, начал сбегать в явь. Технологии и современный мир в целом поразил его. Искусство, музыка, алкоголь, свобода – все это определенно нравилось Кошмару. Он мог сам выбирать жертв и все чаще выбор его падал на худощавых юношей, бледностью и тёмной шевелюрой напоминавших кого-то до боли знакомого, кого он страшился и ненавидел, но так отчаянно желал. Но все же было огромное различие между снами людей и их поведением в яви. Им мало было похоти, грязного секса и первобытной страсти. Они хотели... Заботиться о нём. Гладить мягкие шелковистые волосы Коринфянина, держать в своих руках, шептать всякие глупости. Это было так бессмысленно и, в то же время, необходимо ему. С каждым прикосновением, лаской, что-то внутри Кошмара вспыхивало, словно маленькая искра. Щекотало его, разливаясь теплом по всему телу, словно давно забытое ощущение. Это было противоестественно, ему были чужды близость и чувства, кроме ощущения пустых глазниц и полноты в сознании, когда ему приходили образы и мысли жертвы. Но, после жизни среди людей настройки внутри Коринфянина изменились. И вот, он бредёт один посреди улицы в ночном свете фонарей, сбитый с толку и опустошенный. Его создатель на свободе, жаждет найти его и покарать за дерзость. Но ведь он не мог быть другим, как ни пытался. И в то же время, он необратимо изменился за эти сто лет, начав быть подобным людям, начав чувствовать. Морфей является ему в образах, проникает в голову, ищет в мире снов и не находит. Он зол. Он обещает уничтожить, запереть в Небытие. А Кошмар постоянно думает о нём, прокручивает в голове снова и снова образ Создателя. Его величественную осанку, исхудалое бледное тело, которое может легко подхватить и унести порыв ветра, тонкую, словно прозрачную, кожу. Его аристократичные запястья и кисти рук, длинные пальцы, которые безумно хотелось чувствовать на своём теле, держать в ладонях. Изящный греческий нос и бездонные пропасти-глаза Сна, в которых отражалась сама суть бытия. Откуда-то от знал, что эти руки касались его, ласково и трепетно. Но Морфей никогда не проявлял к Кошмару чувств больше, чем к своему дитя. Когда он был доволен его работой, то вкрадчиво улыбался , ерошил волосы или касался плеча, не более. До недавних пор это не особо заботило Коринфянина, кроме его уверенности в том, что Морфей его недооценивает и даже не замечает. Но суть этой ревности и страстного желания быть замеченным своим Создателем, бросить ему вызов, крылась глубоко внутри самого Кошмара. После долгих ночей человеческих ласк, тело предало его, отзываясь на чужие прикосновения совсем не так безучастно, как ожидалось. От нахлынувших воспоминаний подкашивались ноги, от жажды быть нужным и понятым глубоко внутри что-то рвалось на части и причиняло безумную боль. Коринфянин больше не понимал кто он, что он такое. — Здравствуй, моё Создание, —полушепот Морфея словно приносит ветер. Коринфянин замечает силуэт у темного дерева, полностью скрытого от света. — Пришло время мне забрать тебя, прекратить мучения людей от твоих рук. Кошмар молчит, все колкости и едкие замечания застывают на полпути и он издает сдавленный стон. Судорожно сжимается горло, а руки безвольно опускаются. — Пожалуйста.. Морфей, – голос чужой, наполненный болью и бессилием. — Я больше не могу этого вынести, это пытка, - надломленно и очень тихо, Кошмар почти плачет. — Что с тобой, Коринфянин?, – Дрим искренне удивлен, он никогда не видел своё Создание таким. Это же Коринфянин, красавец-искуситель, самый опасный маньяк, обезоруживающий людей своей неотразимостью, запахом, всем существом. Безжалостный убийца, острый на язык. — Мне так больно, – хриплый стон вырывается у Комшара и он судорожно сглатывает. Опирается о скамью и складывается пополам. — Если я увижу тебя, то не смогу сдержать себя. Лучше убей меня оттуда, из темноты, развей. Прошу.. — Но, почему?,-- Морфей хотел было выйти из тени, но теперь стоит, переминаясь с ноги на ногу. — Потому что чувствовать близость твоих рук и не иметь возможности к ним прикоснуться — это пытка. Видеть твои ледяные глаза, в которых отражается Вселенная. Губы, как всегда плотно сомкнутые...Которых я никогда не буду достоин, - шепот такой тихий и робкий, будто от этих слов зависит намного больше, чем жизнь Кошмара. — Потому что я… Хочу тебя целиком и полностью. Но ведь этому не бывать,- Коринфянин горько улыбается и закусывает губу. Он не может видеть Морфея так, как другие.Его зрение находится внутри, подсвечивает ему пространство и людей. Глаза-рты Кошмара пускают тонкие ручейки слюны по щекам. Глядя на его лицо, скрытое за темными линзами , можно подумать что Кошмар плачет. А Морфей, кажется, впервые в жизни не знает что сказать. Ветер треплет его смольные волосы, черный плащ, и он стоит, опершись спиной о крепкий ствол дерева. Таких изменений в Кошмаре не мог предположить даже он. Видимо, люди слишком сильно повлияли на существо из мира снов, перепрошили и изменили. Но он верил каждому его слову, потому что знал что Кошмару сейчас нечего терять. — Ну, почему я все ещё жив?,- Коринфянин сбросил очки и призывно раскинул руки, ожидая мучительного растворения на мелкие песчинки.