Сталь

Тик-так Часики идут. Тик-так, Злые руки детство заберут. Тик-так, Не проснётся мальчик ото сна. Тик-так, Будет смерть ужасна и страшна. Именно эти слова, написанные размашистым почерком на клочке бумаги, информатор обнаружил, придя наконец домой. Дочитав до конца, он даже, кажется, услышал этот противный дьявольский смех, пробирающий до костей, увидел как длинные сильные руки тянутся к горлу ребёнка... РЕБЁНОК! Дитрих сразу понял о ком речь и кинулся прочь из квартиры, но на улице его уже ждал Брук. — Нет, Рих, нет, не надо... не ходи туда... И тут мужчина понял: опоздал. Как выяснилось Миерс решил таки не оставлять друга одного после всего произошедшего и на пути к его дому встретил рыдающую Эрику Бланш, так вроде бы представлял ее когда-то Майлз. — Эрика? Что случилось? — Брук... Па-пауль.... он... - девушку начало трясти, что было странно, ведь все знали: эта молодая леди ничего не боялась. - Это чудовище... бедного мальчика... — Что с Паулем, Эрика?- мужчина старался сохранять спокойствие, что внешне всегда у него получалось, но глубоко внутри по телу начала расползаться тревога. Она была вызвана тем, что если после такого тяжелого дня Дитрих узнает о смерти этого ребёнка, ему сорвёт крышу. Детектив просто не мог допустить ещё один обморок друга, а может чего и пострашнее. И вот Брук держит вырывающегося мужчину, которого накрыла волна безумной истерики, боли и отчаяния. Психика просто не выдерживала. Несколько бессонных ночей, потом ухудшение состояния колена, выходка Миерса, нападение на Мэриан, возвращения тяжелых воспоминаний и вот убийство одного из близких людей. Но вдруг он угомонился, выудил из кармана часы и притих. Вокруг разлилось лишь приглушённое «тик-так». Рих закрыл глаза, вслушиваясь в мерное щелканье механизма - так он обычно приводил мысли в порядок - и где-то из глубин подсознания наконец услышал: «Успокойся». Это был он сам, его второе «я», которое образовалось после смерти матери. Раздвоением личности это не было, и никак не вредило Хайраму, просто этот второй и был тем самым Одиноким волком, защитником, просыпающимся в момент опасности. Тихий и бесстрастный голос продолжил: «Это сейчас никак не поможет. Запри боль, усмири свои чувства. Только холодная голова и чистый разум, ничего больше. Без них ты проиграешь ему, а ты должен Паулю, должен отомстить». Брук ослабил хватку, так как Рих перестал вырываться и просто, схватившись за голову, покорно прижался к груди друга. Часы уже были закрыты и медленно покачивались на цепочке. Ему было сейчас плевать на всё, он был слаб и как никогда нуждался в поддержке и опоре. И пусть внешне казалось, что Миерс ему ненавистен и информатор только и мечтает от него избавиться, однако все это было напускное и Брук был чуть ли не единственным, кто мог видеть его таким беспомощным... таким... жалким. — Так, волчонок, пойдём-ка отсюда. И они пошли. Медленно поднялись в квартиру, по пути ослабший Хайрам чуть не упал несколько раз, из-за чего и был бесцеремонно поднят на руки другом. Мужчина для приличия повозмущался, бросив что-то вроде: «Я же говорил не подходить ко мне со своей морковкой» и утих. «Чудо врач и морковочно-анальных дел мастер» лишь улыбнулся и ничего не сказал. А только донёс обычно такого сильного и уверенного, но теперь такого беспомощного и изможденного мужчину до кровати. По привычке детектив чуть не окликнул Пауля, но вовремя спохватился и сам раздел уже спящего товарища. — Вот значит как, с кем-то и не моргнёт лишний раз, а тут уже отключился, только вздумай мне потом ещё сказать, что терпеть меня не можешь,- улыбнулся Брук и закатал рукава - время наводить порядок в разгромленной квартире, ведь теперь это сделать некому.

***

Дитрих проснулся далеко за полдень, о чем говорило необычно яркое в этих краях солнце. Мужчина прикрыл рукой глаза, но назойливые тёплые лучи так и норовили проскочить сквозь зазоры между пальцами. Это заставило его поморщиться и перевернуться на другой бок. И тут «любимое» колено дало о себе знать, отдавшись резкой болью куда-то в бедро. — Чёртово колено.... - прошипел Хайрам. Вдруг он вскочил, какого он валяется в кровати, когда стрелки настенных часов показывают уже половину третьего. Из гостиной-кабинета послышался шорох. Наверно это Пауль устраняет последствие бруковой пьянки, надо бы похвалить мальчишку... стоп... Пауль! Дитрих вспомнил всё, весь ужас вчерашнего дня пронёсся у него перед глазами..в горле встал странный ком, дыхание затруднилось, хотелось кричать, рыдать, ломать и крушить всё вокруг, в конце концов ударить кого-нибудь.... Подожди, ударить? Мужчина как будто вовсе перестал дышать и ядовитое, жгучее чувство отвращения и ненависти к самому себе расползлось от самого сердца до кончиков пальцев. Избить кого-то невинного? Да ты в своём уме, мерзавец? Чем ты тогда лучше отца?! Перед глазами вновь всплыл образ матери, бездыханно лежащей на холодном полу. Нет, он никогда не станет таким как то чудовище, не допустит, чтоб кто-то лежал также, как она. И сковав всю злость направленную как на себя, так и на того маньяка, мужчина вздохнул и, пробормотав: «miserere mei, peccatoris…», начал двигаться - потому что слово «пошёл» слабо ассоциировалось с этими дёрганными движениями вдоль стены - по направлению к источнику странных звуков. И вот что он увидел, переступив порог комнаты: кучи вроде бы рассортированных пострадавших книг, но как понял Рих целых уже там не было точно; перевёрнутый стол, который видимо усердно пытались починить, но только доломали бедную конструкцию; бумаги, сваленные в одну большую гору, похожую на общипанного и помотанного жизнью гуся, теперь-то в них точно ничего нельзя будет разобрать; белая тарелка с отбитым краем почему-то стояла на полу, на ней - сгоревший завтрак; и среди всего этого кошмара на вынужденно трёхногой табуретке гордо восседал Брук, старательно пытаясь приделать четвёртую ногу к другой трёхногой табуретке, которая в четвёртой «конечности» вообще изначально не нуждалась. Однако, казалось, Миерса это вообще никак не волновало, он занимался своим «благородным» делом , от усердия высунув язык; длинные пряди белокурых волос выбивались из когда-то идеальной укладки, жилетка и пиджак, позабытые хозяином, валялись где-то в стороне. — И что ты делаешь? Оставь в покое этот бедный табурет, ты что ли прожить не можешь без того, чтобы не запихнуть какую-нибудь палку в дырку, даже если этой дырки там нет, или она не предназначена для этого?- не выдержал владелец квартиры. — Смешно, волчонок, но предпочитаю никакие палки, ни в какие дырки не совать,- съязвил детектив, но всё таки медленно отодвинул ножку от табуретки. - Лучше бы поблагодарил, что я, пока ты сладко спал, разгребал весь этот бардак. — Ну, спасибо, что окончательно убил мои книги, перелопатил все бумаги, доломал мебель и изнасиловал табуретку! Напомнить тебе может, что ты «весь этот бардак» и устроил? - совершенно спокойным голосом проговорил Дитрих, новая волна гнева была нещадно подавлена. Голубые глаза встретились с серыми и тут же разорвали контакт. Ему было стыдно перед другом. — Так себе из тебя хозяюшка, - усмехнулся мужчина и, облокотившись на ненавистную трость, побрел в ванну, откуда сразу же донёсся крик: — Сукин ты сын! Это, Scheißе, что ещё такое?! Если проскользнули даже немецкие маты, услышанные когда-то от Джеймса, то дело явно пахло керосином. И Брук понял: ему не жить, а эта несчастная четвёртая ножка скоро окажется в одной из его дырок, а может проделает и пару новых....