Революция сознания

Солнце, точно громоздкий огненный шар, обрамлённый ослепительным кольцом лучей, скатывается вниз по холмам и тонет средь горных хребтов, оставляя за собой след из пурпурных оттенков, в которые окрашивается некогда голубой небосвод. Розоватые и фиолетовые цвета расплываются на небе, подобно кругам и разводам на воде, обеспокоенной слабой рябью. Природа готовилась ко сну, когда же у восседающей за столом Опал его не наблюдалось ни в одном глазу. Чувство голода, скручивающее пустеющий желудок, оказывалось превыше недосыпа, но это служило далеко не единственной причиной. Отсутствие уюта тоже служило крайне хорошим следствием отсутствия желания поспать. Откуда этот дискомфорт? Да ото всюду. Взять хотя бы круг обджектов, в котором она находилась, сидя вместе с ними за одним столом. От каждого из них она чувствовала множественный спектр эмоций, простирающийся от банального холода до неописуемой ненависти. Последним, как очевидно, веяло от многих. В их числе была и Брялок. В памяти до сих пор стучали её яростные возмущенные вопли, огласившиеся сразу после воскрешения. Ещё громче она завыла, как только узнала, что их команда потерпела поражение. Разбойница далеко не глупая и мигом смекнула, что это произошло именно по милости Пикчера, добровольно отдавшего деньги вражеской бригаде. Бандитка оказалась настолько зла, что была готова набросится на своего подопечного и точно оставила бы на теле и без того многострадального паренька ещё добротное количество шрамов, если бы не вмешалась открывашка. Она, как никто другой, знала, что обджект и так перетерпел слишком много. Однако дело до драки не дошло, чему, как очевидно, воспрепятствовал именно сам Пикчер, убежденный в том, что бессмысленные поножовщины не приносят ничего, кроме боли и страданий. Эти выводы и не были так далеки от истины. Именно благодаря усилиям джентльмена лишнего кровопролития удалось избежать, невзирая на то, что многие из обджектов, очевидно, жаждали уничтожить лидершу прямо на месте, как только она оказалась в поле их зрения. Брялок, Курасан, Чарджери, Стёрка, Замазыч… Столько некогда знакомых лиц. Теперь все такие чужие. Все точат на неё зуб, хотят избавиться, словно она гниль, плесень, опухоль, которую охота вырвать с корнями. И без межличностных конфликтов не обошлось (звучит так, будто Опал более себя к ним и не причисляет). Кнайф затаил очередную обиду на Курасана, хотя в открытую перепалку и не полез сразу после того, как их взгляды вновь пересеклись. Какая это уже по счету их причина для взаимной ненависти? Нож и булка были исключением из правил, когда мысли доходили до воспоминаний о дружном обществе былых товарищей. Девица не знала ни то, как давно они враждуют, ни причины самого конфликта, однако теперь, похоже, злоба друг на друга перешла все допустимые границы. Смерть, да и чего уж скрывать, откровенное убийство Лампчки серьезно пошатнули, вероятно, и без того слабую психику клинка даже не смотря на то, что после ее воскресили обратно. Неизвестно, действительно ли светобульба что-то значила для бунтаря или его просто вывел из себя сам факт преступления, но это событие однозначно стало ключевым моментом. В этот раз обида Кнайфа была другой: с примесью горечи и особенной злобы, вычищенной от сторонних эмоций — как будто это концентрат; так и твердит: «выпей глоток — мигом сожжешь гортань». Вопрос о том, подозревал ли обо всем этом сам виновник, а по совместительству и адресат столь негативных суждений, оставался открытым. Тема с уязвлениями не обошла стороной и «Банду», которой пришлось столкнуться с этим лоб в лоб. Чашечка — такая же уязвимая, хрупкая, ломкая и слабая, сколько же и до безобразия вредная. Девчонка и ранее выделялась своей нездоровой любовью к поиску причин для капризов: устраивала истерики на ровном месте, буянила без повода, беспричинно вопила; внимание привлекала ли али просто из желания пакостить. А теперь, когда у неё есть существенные причины для этого, страшно даже помыслить, насколько она должна быть зла. Как только фарфоровую восстановили, её нескончаемые крики заполонили поляну, разнеслись по округе и, кажется, даже достигли противоположных частей острова. Та палила и бесновалась, не желая выслушивать соратников. Оно и не удивительно, вряд ли посудину в тот раз кинули добровольно; вероятно, больно впечатываться в обрыв и разбиваться на осколки. А оправдывались перед ней в основном, как ни странно, Замазыч и Стёрка, которые и без того успели натерпеться. Курасан же, напротив, вступал с ней в перепалку, щерился и рокотал, точно взбешенная псина, заступаясь за участников (хотя, он скорее уж заступался сам за себя). Что нахалка, что бунтарь — оба были такие нежные и хрупкие, однако лишь снаружи. Внутри них горел настоящий пожар из негатива, который не находил себе конца. Даже припомнить было сложно, почему же их споры все же прекратились. Удивительно, как во всей этой суете открывашка не завела с кем-то драку. А виной всему был Пикчер — только ради него она была готова сдержаться и постараться избегать этих чудовищных стычек. Ну… И ради Экки тоже. Именно они стали для преступницы теми единственными товарищами, среди смрадного сброда, что отныне ее окружал. Но так ли далека она была от этого стада? Вдруг девчонка незаметно для себя самой уже перетерпела множественные метаморфозы, вынудившие ее примкнуть к рядам смехотворно глупого общества, над которым доселе сама глумилась? Эта мысль страшила её. Она до ужаса боялась оказаться тем, кого сама осуждала. Боялась стать кем-то гораздо хуже. Или… Уже стала? Умозаключение просочилось сквозь множественную пелену сомнений, заставив открывашку чуть вздрогнуть. Ей страшно. Она боится себя. Ей стыдно и зазорно, так хочется избавиться от этого, вырвать вместе с кожей, содрать вместе с ногтями, чтобы забыть навсегда. Но от этого уже не отмыться. И этот факт убивал пуще любого ножа. Извечные осознания тяготили ее и заставляли чувствовать тяжесть внутри. Будто через голову продели петлю, на конце которой свисает камень, затянули на шее и закинули в озеро. А организатор всего этого кошмара стоял бы на берегу и смотрел на всплывающие пузыри, по мере отдаления источника становившиеся все реже и реже. Брялок укоризненно сверлит своим кошачьим взором нерадивого участника, совестливо прячущегося взгляд от сверлящих его тонких щелок, в которые от ярости превратились былые круглые зрачки дикарки. Видно, как Пикчеру неуютно и болезненно от такого внимания, начиненного гадкой смесью из осуждения и ненависти. Открывашке становится жутко каждый раз, когда её глаза останавливаются на джентльмене. Это трепещущее чувство вызывали ни сколько едва зажившие рубцы и трещины на его обезображенном лице, сколько факт того, что могло ожидать самого обджекта. Болезненный вид его, несомненно, вызывал мурашки: засохшие багровые пятна на каёмках стекла, раны, покрывшиеся уродливой коркой, синяки, просочившиеся сквозь тонкую кожу и проявившие себя через время. Но глядя на участника, девчонка неустанно прокручивала события вечера, случившиеся у того злополучного водоема. Это получалось случайно, даже можно сказать рефлекторно. Как не взглянет на него… Сразу всплывает картинка. В какой-то из моментов ей даже начинает мерещится ведущий: сначала он зловещей фигурой склоняется над беззащитным обджектом; руки монстра становятся косматыми лапами и приближаются к тому месту, где должна была бы быть шея жертвы, безобразные пальцы грозятся обвить уязвимое горло и начать душить, сильно и нещадно, а из нависшей темноты выглядывают два овальных рябящих глаза, подобные фонарям. Затем силуэт совсем замещается им: заместо несчастного за столом теперь восседала эта неведомая тварь; уродливые ногти, большие, схожие со звериными когтями, скребут древесину и оставляют на ей зазубрины, улыбка теперь и не улыбка вовсе — это нечто аморфное, кривое и обезображенное, в котором единственными знакомыми чертами ей кажутся зубы, кровоточащие у корней, из-за чего десна окрашиваются в грязный багровый цвет. Преступница дергается и задевает края стола, из-за чего фарфоровая тарелка сдвигается и издает противный «бряк». Все наваждения и чудовищные образы рассеиваются, а на лавке вновь сидит все тот же парнишка в цилиндре. Лидерша шумно цедит воздух сквозь зубы и хрустит затекшими пальцами, пытаясь унять волнение. Страх хоста не был в сравнении ни с какими другими ужасами, которые она могла испытывать на себе. Ибо это создание само было квинтэссенцией, чистейшего, высококонцентрированного и процеженного чрез множество чужих мук зла, вылезшего прямиком из преисподни, дабы заставить страдать наивных грешников. Девица не была глубоко верующей, однако точно знала, что если Ад и существует, воплощением Дьявола служил бы именно И Краткий. И сейчас, зная, что натворил Пикчер, Опал было до безумия страшно даже затрагивать мысль о том, что могло приключиться с ним. Этот монстр ни за что не оставит все это просто так. Не позволит мальчишке разгуливать с этими противозаконными мыслями. Наивность обджекта сыграла с ним злую и крайне коварную шутку. Но ведь Й явно далеко не глуп. Тогда почему же тот не заподозрил неладного с Экки? Быть может, табу с именем исполнило свою роль? Однако книжка ведь не раз подавала признаки того, что что-то знает, помнит и понимает, хотя и не говорила этого напрямую. Взять хотя бы ее пояснение смерти. Хост прекрасно видел это и, если так можно выразиться, даже был в первых рядах. Неужели ее поведение не вызывало сомнений у него? А вдруг… Это игра? Вдруг, это всего лишь игры разума и буква все знает? Что если просто выжидает момента, чтобы раскрыть все карты? Играет, как кошка с мышкой, которой и так некуда бежать: подкидывает и швыряет, царапает когтями, слабо прикусывает, пробуя на вкус, заставляет жертву трепыхаться, принуждает к ощущениям безысходности, вынуждает чувствовать обволакивающую смерть. Эта мысль кипятком облепляет шрамированное тело открывашки, ударяя в голову жаром. Чем дальше ее заводили мысли, тем в более глубокие потемки она залазила, открывая вид на зловещие закулисья истинной сущности монстра, снизошедшего в этот маленький дружный мир. И суть ужасала ее. Действительность оказывалась страшнее, чем ее сознание могло переварить. Девица опасливо и настороженно обводит неприязненным взором лица обджектов; бегает от одних глаз к другим, превращая их в бессвязную вереницу. Такие разные. Она чувствует исходившую от былых товарищей негативную атмосферу, нависшую над общим столом свинцовой тучей, ощущает напряжение, которым пропитан воздух вокруг них, осязает дискомфорт, что обвивает и душит их, вынуждая заглатывать больше воздуха, в попытках унять волнение. Они больше не могут считаться друзьями. Разношерстные фигуры обджектов, доселе столь дружных и радостных, теперь мрачны и скучны до безобразия. Их лица больше не зияют озорством, в них остался только негатив, ненависть и злость, которую в них заселила эта сумасшедшая игра. Теперь ей удобнее провести черту между товарищами, что сидели за столом во время первого обеда и сейчас — это абсолютно разные личности. И отношение к ним соответствующее. Совершенно другое. Становится страшно от мысли, что сотворилось с ними всего лишь за жалкие несколько часов. Среди чащобы лиц, особенно выделяется Чашечка; она не находит себе места: елозит на лавке, гримасничает, багровеет и будто вот-вот лопнет от злости. Видно от истерик та так и не отошла. — Сволочи! — Фраза, произнесенная вот так, через плевок, не сулит ничего хорошего. Так и сейчас. Чах устала терпеть и притворяться. Очередная истерика берет свое начало. — Как вы можете так спокойно сидеть после содеянного, а?! — Завались, истеричка, — Ревущий голос, доносящийся с другого конца стола, принадлежит Кнайфу. — Не ввязывайся не в свое дело, инвалид, — Курасан не говорит, он угрожает. В его интонации это прослеживалось почти всегда. — Опять со своим отбросом тему завел?! — Истерично лязгает фарфоровая, запрыгивая на лавку ногами. — На своих как обычно плевать! Конечно же, как иначе, ведь, будь тебе не плевать, ты бы не кинул меня в тот обрыв! Знаешь что, сучий сын, лидер ты никчемный! — Базар фильтруй, потаскуха, — Бранится оппонент. — Правда глаз заколола, да? У нормального лидера не передохла бы вся команда! — Девчонка близка к тому чтобы взорваться от ненависти. — Хоть в чем-то я с ней согласен, — Нож не упустил возможности вставить свои пять копеек. — Ах ты, — Хлебный вскакивает с места и смыкает кулаки, делая выпад в сторону клеветника. — Ребят, прекратите, — Щебечет Стерка, разводя руками и пытаясь унять разгорающуюся перепалку. — Да, Курасан, не стоит, — Замазыч юркнул за спину подруги и одернул бунтаря за «рог». — Прикрой свой… — Выпаливает на эмоциях лидер, отшвыривая руку участника и рывком оборачиваясь назад. Завидев осекшегося корректора, бунтовщик быстро осознал свою оплошность. Слова застряли в раскрытом зёве, из которого так и не донеслось заветного «рот», которое бы заканчивало оборванную фразу. — Во-во! — Подхватывает раззадоренная чашка. — То-то же! Я говорила, что лидер ты никудышный! — Захлопнись! — На лавке подскакивает косматый комок с торчащими ушами. — Надоела со своими истериками! Наша команда вообще проиграла, но я в отличие от некоторых помалкиваю! — А моя вина, что ты терпила? — Съязвила Чах, как-то неестественно скорчив гримасу. От такой наглости на кошачьей морде дикарки вздыбились даже усы. Она изумленно ахнула, будто собирая воздух для оскорбительной тирады. — Брялочек, пожалуйста, — Хнычет Йигроишевый, уже было касаясь чужой взъерошенной шерсти, но укоризненный взгляд разбойницы впился и пригвоздил к лавке. — Это вообще все Опал! — Ревом оглашается чей-то механический тон, обладательница которого мигом вскочила с лавки и начала рокотать. — Да-да-да! Если бы она не устроила это чертово ограбление, все были бы живы! — Чарджери быстро сумела выявить крайнюю и обернуть взгляды толпы к обвиняемой. Лидерша оторопело шарахнулась. Весь скоп уставился на нее; их взоры трогали, щупали, пихали, толкали и исследовали, заставляли вжиматься в лавку, нервно озираться, накреняться назад в поисках спасения. — Даже Пикчера не пожалела, — Слова Кнайфа теряются в потоке ругани. Так хотелось возразить, сказать, что ей жаль! Но ее затыкала не только лавина из обвинений, но и собственные сомнения. Им уже далеко плевать. И она это знает. — Еще с самого начала знал, что надо было тебя сжечь! — Курасан рычал, будто сорванный с цепи зверь. Однако, судя по взглядам, животным здесь отныне считали именно её; они смотрят, вглядываются и сверлят, будто надеясь углядеть на ней кровь и выудить признание в своих грехах. — Вредитель! Всегда знала, что ты создана только чтобы гадить! — Клыки Брялок смыкаются и щелкают подобно капкану; в мозге пульсом осел ее гадкий «клац-клац». — Убийца! — Особенно громко пищит Чашечка. — Ни денег ты не заслужила, ни первого места, ни жизни, ясно, ты, блядская… Чьи-то кулаки вдарили по столу. Тарелки громыхнули. Вилки и ложки тревожно звякнули. Разъяренный взвод шугнулся в сторону звука. Из-за стола встала Экки — виновница шума, а взор ее — такой суровый и холодный, по-взрослому грозный. Нависла ядовитая пауза, отравившая всех слушателей. — Ведете себя, как животные, — Голос книжонки необычайно строг, вычищен от лишнего трепа, процежен чрез стужу. — В каждом промежутке между словами одни обзывательства. Вас опускает изгой, вам самим не стыдно? — Так, обджекты, — Зычный тон врывается в уши без разрешения, проникает внутрь, лезет как мерзкий трупный червь, вгрызается в черепную коробку, пускает корни в мозг, копошится в серых сгустках и окутывает сознание. Девчонка вздрагивает и едва сдерживает вскрик, проход которому загородил гадкий ком, вставший в онемевшей глотке. Она пробегает взглядом по омерзительной физиономии: рефлекторно, неосознанно, случайно, ненароком. И сама осознает свою ошибку, но все равно окунается в последствия оплошности с головой — сердце в страхе сжимается, будто сам монстр сдавил его в своей когтистой лапе, сомкнул пальцы и вгрызся тупыми ногтями в аорты. Раззадоренные зеваки тут же смирно расселись по местам, будто шуганные дети, перепуганные приходом назойливого взрослого — эта их черта была особенно гадкая. Все храбры на слове — на деле же… Бунтовщики, хотя и уселись на места, создавая иллюзию порядка, по-прежнему сохраняли злость на лицах; жутко было глядеть на их перекошенные черты — будто это и не обджекты вовсе, а так, чужаки не из здешних мест, монстры в цветастых шкурах. Медленно, словно оттягивая момент, Экки тоже села обратно за стол, но явно не из страха перед хостом, вперившимся в неё долгим, полным ненависти взглядом. Больше смахивало на смирение. — Мне нужно отлучиться на некоторое время, — Преступница чувствует горячее тяжелое дыхание, а затем ловит взглядом руку, опустившуюся на стол совсем рядом с ней. Пальцы противно стучат по древесине, отбивая известный только их обладателю ритм. Он за спиной. Недостаточно близко, чтобы ухватить чужое предплечье, однако все равно рядом. Негатив сочится из него и увлажняет воздух, превращая его в душное месиво, невозможное для вдыхания; оно засоряет нос и мерзко скользит в легких. Сначала тело сковывает страх, а затем сходит табуном мурашек, высвобождая из своего плена кожу, как только в мозг приходит осознание сказанного. Спазм отпускает измученные мышцы и преступница слабо двигается в сторону, стараясь держать дистанцию. Волей-неволей она задевает локтем подругу, сидящую рядом. Книга не издает ни звука, лишь немного поглядывает и, похоже, убеждается в безопасности прикосновения. — А почему, — Опал тянет эти слова аккуратно и едва слышимо; наклоняется к Экки, пытаясь сделать диалог приватным, хотя и понимает, что хост все равно все слышит. — Почему он… Почему ничего не сделал? — Вопрос странный. Она и сама это понимает, а потому вовремя поправляет себя. — Они ведь тут такую бесовщину устроили, почему он просто… Промолчал? — А чего ты ждешь от Дьявола? Правосудия? — Ответ краток и совершенно не звучит так, как должен был бы звучать голос подруги; словно она и не спасала ее из цепких подначек пару мгновений назад. Открывашка уводит взгляд и закусывает щеку. Вопрос и вправду был глуп. Стоило промолчать. Вдруг, это чудовище еще заподозрит ее в чем-то. Одна только мысль об этом, вспыхивающая в изможденной голове, заставляла ее желудок спазматически сокращаться, испытывая страх. Жуть, да и только. Из разинутых ртов заседавших доносятся облегчительные вдохи, хотя и не сразу; сначала они долго переглядывались между собой, точно негласно совещались — как будто это поможет проверить слова ведущего на подлинность. Лидерша в очередной раз аккуратно пробежалась взором по чужим физиономиям. Как по рефлексу ее глаза снова останавливаются на Пикчере. Его губы слабо растягиваются, хотя из-за ссадин расслабленная улыбка больше походит на обреченный жест. Видимо, он и вовсе не был рад. Неудивительно, не раз было сказано, что обджект равнодушен к собственному исключению. Значит, уход буквы не значил для него ровным счетом ничего — один чёрт, Клеви это не вернёт. А вот ей было далеко не все равно. Одному Богу (хотя, скорее уж Дьяволу, исходя из ситуации) известно, что может произойти в противном случае с сердобольным участником. В ее голове уже восставали образы беззащитного маленького мальчика в безобразных лапах чудовища. С одной стороны она понимала, что парнишу в худшем случае просто исключат, так же как и его предшественника. Однако Клеви не был тем обджектом, что высказывал бы какие-то протестующие заявления. А вот Пикчер… Он ведь не осознанно. Не специально! Не знал… За него тоже болела душа. — Ура, у нас отдых от испытаний! — Взвизгивает задорный голосок, одернувшийся странной рябью; он звучал неестественно, не был схож по интонации с ничьими. Еще и звучал так… Неправильно. Слишком весело. Виновницей озорного возгласа оказалась Лампчка, сложившая руки над головой, изображая радость. Только сейчас преступница сумела уличить в некогда задорной девчонке подозрительные черты: стеклянный корпус покрылся багряной пеленой, игрался, искрился и переливался в червленых гадких оттенках, электроды внутри потухли и стали походить на два рогатых отростка, а лицо ее, точно маска — личина, не принадлежащая ей. — «Волк в овечьей шкуре», — первая ассоциация, которая возникла в голове Опал. — Какой еще отдых? — Размышления о самочувствии участницы прервал непривычно серьезный тон хоста, больше напоминающий гвалт из множества недобрых эмоций, вынудивший девицу отвлечься и заметно напрячься. — Пока меня не будет, место ведущего займет мой наипрекраснейший ассистент! — «Ассистент»? — Вопрос пронесся в голове, подобно пуле, пробившей череп. Брови оказались сведены к переносице так, что даже рубец на лбу гадко сморщился. Открывашка не успела закончить мысль, как вдруг розоватый небосвод поглотила красная пелена, застелившая собой облака, уходившее солнце и уже просматривающуюся луну. Кровавый ковер, заменивший собой небо, источал атмосферу угрозы. Исчезнувшие черты маленького мира предвещали опасность. Стало трудно дышать. Напичканный негативом воздух сворачивался в носу комками и забивал зоб, оседая где-то во рту мерзким кислым привкусом. Громадная фигура, обрамленная игрой теней, медлительным зловещим темпом спускалась на землю, будто под какую-то импровизированную мелодию. Похоронный марш подошел бы идеально. Все закончилось так же внезапно, как и началось, за одним исключением — теперь перед ними восстала неизведанная личность, обликом напоминающая букву «Ё». По началу даже мерещилось «Е», однако точки над головой позволили убедиться в обратном. Чужеземец улыбался. У него такие же огромные, хотя и более округлые, как у Й глаза, которыми он уставился на заседавших зевак, глядящих на него в ответ. Нависшая атмосферным дымом тишина заставляла вжиматься в стол в ожидании чего-то воистину ужасного. — Приветик, дорогие! — Голос неизвестного создания, покрытого бледно-сиреневой оболочкой, схожей с маской, почудился странным: тихим, нежным, спокойным и даже в какой-то мере заботливым. В сравнении с властным говором малинового тирана, ласковая речь лиловой буквы напоминала убаюкивание. — «Дорогие…», — Ласково повторил голос в голове. Звучало удивительно по-доброму и внушало доверие. Преступница слабо отрезала воздух сквозь зубы, думая расслабиться, но затем снова напряглась. Тут какой-то подвох. Не может быть все так сказочно. Оба иноземца опасны, оба. Не важно, Й это или… Ё? У него есть имя? Кто он вообще? Тоже буква? Откуда? Таких, как И Краткий… Их несколько? В том мире, откуда они? Насколько их много? Десятки? Сотни? Тысячи? В мозгу тут же принялись восставать образы гигантского пчелиного роя: заместо пчел там кишели бы буквы, взамен сот были бы трупы, а вместо меда — кровь: теплая, черная и горячая. От этой мысли даже дышать стало страшно. Мир… Тот мир, откуда выходят эти создания. Какой он? Насколько ужасен и кошмарен? Все ли там такие же, как и Краткий? Вдруг, их мир — преисподняя? Такая же, какой её описывала Стёрка, глубоко верующая во все это и по многу раз перечитывавшая ту самую книгу с надписью «Библия». По её рассказам это место, куда отправляются души грешников, где они мучаются до скончания времен — оно похоже на самый ужасный ночной кошмар — стены подобны зевам чудовищ и источают кроваво-красные цвета, а атмосфера настолько пылающая, что там можно изжариться заживо. С каждым разом Опал становилось все тяжелее сохранять свои атеистические взгляды — тягостно быть неверующей, когда вокруг твориться такая бесовщина. — О-о-о, Краткий, это твоя девушка? — Гикнула восторженная Лампчка, раскрутившись на лавочке, точно заведенная юла. Лицо ее перекорежила улыбка, такая натянутая и неестественная, из-за чего лидерше вновь стало не по себе. Общая атмосфера так и кишела напряжением, не отпуская ее не на мгновенье из оков страха. Вопрос светобульбы, безусловно, был странен и резок, а если рассматривать букв, как личностей со своими комплексами — даже бестактным. Глаза мигом начали выискивать силуэт малинового садиста и, найдя, принялись ожидающе высматривать его реакцию. Наверняка подобные вопросы не воодушевят его. Да и неизвестно, что скажет на это сам сиреневый. — Эм, — Ё замялся, корча гримасу, однако далеко не жуткую, какую можно было бы ожидать от кораллового тирана, вовсе нет, — она смущенная, приближенная к обычным обджектовским эмоциям, — будто перед ними и не неведомая тварь, а самый обычный, знакомый много лет товарищ. — Вообще-то я парень. — Ха-ха, — Гадкий смешок сиплым вдохом вылетает со стороны Кнайфа. В последний раз улыбку на его лице девчонка видела, когда тот попытался засмеять И Краткого, прозвав его «малиновка». По воспоминаниям, это закончилось не самым лучшим исходом. — И это парень? — Хрипит клинок, оборачиваясь и бесцеремонно тыкая пальцем в сторону фиалковой буквы. — По твоему писклявому голосу уж точно не скажешь. Когда нож успел так посмелеть? Или он взаправду всегда был таким нахалом? «Бунтарь», «задира»… Не припоминалось что-то, чтобы у него были прозвища, отражающие поговорку «слабоумие и отвага», хотя она подходила ему как нельзя кстати. Внезапно через весь стол мимолетным ударом пронеслась удлинившаяся с характерным хрустом чужая рука, ухватившая зубоскала за горло и сдавившая с такой силой, что основание лезвия вокруг сжатия вмиг посинело. Безобразные пальцы подобно прессу нещадно стискивали тощую деревянную ручку; лапища чудовища была такой громадной, что в сравнении с ней клинок становился маленьким, щуплым и беспомощным — сломать его ничего не стоит. Шумные вдохи страдальца быстро перерастают в свист чрез стиснутую глотку. Открывашка в страхе отползает на лавке в сторону, опасаясь лишний раз взглянуть в сторону ужасающей картины. Где-то на периферии ей удается заметить преисполненное какой-то детской радостью лицо Курасана, реакция которого вызвала не меньше мурашек, чем сама происходящая ситуация. Хрипы и едва различимые мольбы мученика не позволяли подумать о чем-то стороннем. Хрясь! И все сипы вмиг прекращаются. Нож с треском разломился пополам. Безжизненное деревянное тельце валиться вниз, а оторванное лезвие отлетает и втыкается в землю. От Кнайфа остались лишь щепки и распластавшаяся по земле кровь. Командирша изумленно ахнула и дернулась назад, в ужасе глядя на останки бунтаря. — Надеюсь, вы проведете это время без происшествий, — Улыбка. Такая мерзкая, подлая: в ней нет ни единого намека на сострадание, сочувствие и даже хоть чего-то живого. Убийца, садист, тиран… Сколько еще ярлыков нужно повесить на это создание, чтобы душа девицы сумела принять факт его существования и отреклась от своих атеистических взглядов? — Все, мне пора. Помните только одно — если хоть пальцем тронете Ёшку — вы умрете. Преступница знала, что ведущий не ушел бы, не предзнаменовав свое скорое возвращение чем-то воистину устрашающим; порой, создавалось впечатление, что он питается чужими страхами: пожирает их, глотает, не жуя, точно изголодавший зверь — кажется даже, что ужас на лицах жертв заменяет ему воздух. Если этому созданию, конечно, нужен кислород. Стоит только отвлечься, — всего на жалкий миг, ничтожное мгновение, — фигура кораллового чудища пропадает, оставляя после себя клубок перенасыщенного негативом дыма. Он исчезает, подобно кошмару, оставаясь холодным потом на лбу и будоражащим воспоминанием. Все закончилось… Пока что. А на долго ли? — Кхм, — Тихий краткий кашель не был следствием проблем с дыханием, так, привлечением внимания. Источником звука послужил фиалковый хост, отныне, похоже, возглавлявший это место. В руках его очутилась лучина с лиловой звездой на наконечнике — нечто напоминало волшебную палочку из сказок, которые им, как малым детям, однажды читал Бутылыч. Теплые воспоминания. Жаль, что уже не реальные. Магический предмет будто и вправду вылез из страниц книжки, которую девчонка когда-то обозвала околесицей. Тогда она еще представить себе не могла, что окажется в подобном положении. Иногда хотелось верить, что все происходящее просто сон или, на худой конец, лишь дурной кошмар… Буква осторожно сделал взмах палочкой — звезда беспокойно замерцала и из нее, будто это кладезь волшебства, посыпались крохотные блестки: они переливались в лунном свете, игрались и растворялись в воздухе; свечение почудилось таким теплым и мягким. В тот же миг рядом с сиреневым вспыхнула беловатого оттенка искра, плывучими волнами исказившаяся в воздухе. Из светящегося навеса показалась долговязая фигура целехонького Кнайфа — ни единого признака, что этого бедолагу буквально мгновение назад с треском разломили на части. Обджект недолго потупился, похоже, отходя от события, а после угрюмо прошел обратно к столу, рыкнув под нос что-то невнятное. Опал изумленно хлопала глазами, пытаясь уложить в голове происходящее: утрамбовывала мысли, как ненужный хлам, складывала и пихала по закромам сознания. Она тщетно старается свыкнуться с загадочными событиями, доселе окружавшими ее: неожиданный уход Й, появление неизвестного создания с именем… Ёшка? Так его назвал И Краткий? Имя ли это вообще? Похоже скорее на милую кличку… Момент воскрешения выглядел и ощущался как-то иначе. Совсем не так, как было при прошлом ведущем. Это было что-то чарующее, волшебное, хотя и по-прежнему загадочное. Она не спешила доверять чужеземцу, однако он пока не совершил действий, которые бы заставили его сторониться. — Что же, — Удивительно ласково тянет Ё, расплываясь в улыбке. Она совершенно иная, не такая как у малинового тирана, в ей нет угрозы, желания напугать или чего-то подобного. От того становилось не менее жутко. Что за ней могло скрываться? — Я так понимаю у вас время ужина. Чего бы вы хотели, дорогие? — Заместо палочки в ладонях буквы оказывается записная книжка, подозрительно напоминающая блокнот, подаренный Экки на исключении. — Ого… Краткий никогда не спрашивал у нас, чего мы хотим, — Восторгается Бутылыч, удивленно уставляясь на новоиспеченного хоста. Лидерша разделяла с Йигроишевым восхищение, хотя и не спешила так слепо верить чужой щедрости. Это могла быть обманка, попытка втереться в доверие, элементарный подкуп, за которым обязательно будет следовать что-то нехорошее, злое. Но голод брал свое — если она откажется, следующего шанса нормально поесть может не быть. Вдруг удастся припрятать немного еды на потом? Хотелось растянуть удовольствие и есть каждый раз понемногу, скрывая трапезу от чужих глаз. Всяко лучше, чем питаться яствами Й. — Я буду круассаны, — Голос Кнайфа подавлен, а из-за подпертой щеки и вовсе становится похож на неразборчивое ворчание, однако буква, видимо, все равно услышал сказанное и записал в блокнот. На другом конце стола недовольно забурчал Курасан; судя по всему, он воспринял это как неудачную попытку задеть его непомерное эго, что у ножа благополучно получилось. — Я буду суши! — Прыскает сквозь смех Лампчка, раскачиваясь на лавочке и «стеклянным» взглядом просверливая пустоту. Была ли это игра теней или просто разыгравшееся воображение, но корпус светобульбы начал особенно сильно багроветь, будто наливаясь кровью. Открывашке стало не по себе и она поспешила увести взгляд, отыскав спасение в подруге, сидевшей рядом. — А можно мне лапшичку, пожалуйста? — Вкрадчиво просит Пикчер, смущенно переминая пальцы. Даже сейчас, изувеченный ранами и синяками, он не изменял своим вежливым привычкам — спрашивал и без того дозволенное. — У тебя же есть сухой кошачий корм? — Врывается без спроса Брялок, толком не давая предшественнику закончить фразу; и здесь ведет себя бесцеремонно — дай ей волю — будет наглеть без конца! — Можно мне, пожалуйста, недостающего йигроиша? — Лепечет Бутылыч, неловко елозя на лавке. Манерами он очень уж напоминал джентльмена; возможно у них даже получилось бы сдружиться, если бы не ревнивая подруга Йигроишевого. В голове возник вопрос о причине исчезновения жидкости из бутыля участника, ведь доселе мысль о пропаже чего-то подобного воспринималась ей как потеря внутренностей, органов и прочего, что могло быть связанно с ухудшением состояния обджекта, а теперь даже со смертью. — Мне батарейку, — Безжизненным тембром отрезает Чарджери. Она покосилась на Соку. Она стеснительно отмалчивалась. — И моей подруге тоже. — Нам всем сыра, — Замазыч обводит рукой приятелей, которых отныне тяжело было назвать таковыми. — Кроме меня! — Перебивает подопечного Курасан, едва ли не вскакивая на стол. — Я буду есть ножи, — Головорез проговаривает эту фразу с особым злорадством, смакуя каждое произнесенное слово. Нож, к которому, похоже, и обращалась данная реплика, опасливо шарахнулся. Ассистент внимательно выслушивал требования участников, поддакивал или кивал головой, когда это было нужно, и старательно записывал все в книжку. В определенный момент, Опал даже не осознала в какой, очередь дошла до нее. Она дернулась, поймав пристальный взгляд Ёшки. Ей все еще не по себе от этих взоров, не важно, какой именно из чужеземцев это был. Девчонка долго не находится с ответом и дело было даже не в том, что у нее не существовало любимого блюда, — оно было, безусловно, — проблема заключалась в другом, — практичность; она ведь планировала растянуть потребление яств на неопределенный срок, а суп, лапша и прочее вряд ли справятся с поставленной задачей. Что же тогда подойдет? И куда она спрячет остатки? Куда… — Опал, верно? — Оклик заставляет вздрогнуть и вырваться из потока мыслей. Преступница утыкается на озадаченное лицо ведущего и воспроизводит его фразу в голове, подобно обратно заведенной пластинке. Неуверенный кивок. — Так, чего бы ты хотела? — В голосе нет упрека, напротив, он звучит вкрадчиво и пугающе учтиво. Некомфортно. Откуда только ему известно ее имя? — Блины, — Фраза быстрая и звонкая, не свойственная ее тону; с испугу голос всегда противно искажался. Откуда этот страх? Может быть, из-за долгого очевидного ожидания, боязни услышать злость, опасности узнать в чужих глазах И Краткого. Она боится одного его образа, который теперь мерещился везде. — Просто блины… Без ничего, — Припомнились блюда из кулинарного пособия, что рассказывала Лампчка, в числе которых как раз были эти тестовые изделия; если память не изменяла, они бывали фаршированными — вот она и уточнила. Не хотелось вновь слышать говора хоста. Слишком неуютно. — А ты ведь Экки, да? — Ё обращает взор на девчонку, восседавшую рядом с предыдущей заказчицей. Книга в свою очередь лишь кратко кивает. — Извини, но Краткий сказал пока не давать тебе еды, — Он виновато сводит брови и тоскливо глядит на участницу. Книга раскрыла глаза и изобразила удивление, а может быть и взаправду удивилась; кто ее знает. Но фраза действительно была неожиданной. — Ох, мне правда жаль, но… Я не могу нарушать правила, установленные им. Увы, — Если взять эти слова отдельно и процедить от эмоций, выдаваемых сиреневым, а затем наложить голос Й — вышла бы издевательская какофония. Но нет — сейчас перед ними Ёшка. И в его фразах и вправду прослеживалось подобие сожаления. Так необычно. И странно. — Неудивительно, — Книжонка холодеет во взгляде и мрачно утыкается в стол. Вопросы снова изнуряют из без того усталую голову. Что значит «сказал»? Но ведь при первом появлении Ё ведущий ничего не говорил ему. Значит, это было обговорено заранее? Но насколько давно? Это планировалось изначально? Опять заговоры… Опять. — Но почему? Должна же быть причина. Неужели он не объяснил? — Лидерша ведёт себя более раскрепощённо, уверенно: хмурится, кладет руки на стол, с сомнением щурит глаза, будто всего мгновение назад и не сжималась в страхе. В голове все выглядело так, словно она заступается за подругу, на деле же — простая наглость. Вероятно, Ё так и воспринял ее вопросы. — Оу, эм, да, так и есть, — Чуть не мямлит ассистент, куда-то уводя взгляд. — Сожалею, но я не знаю ни причины, ни следствия. Однако… Я уверен, что голодной Экки все равно не останется, — Последняя фраза звучит еще более лживо, чем все предыдущие. Опал недоверчиво щериться. — Не останется, как же, — Сердито и шепотом повторяет она, пряча гневный взор. В тот же миг на столе зазвенели тарелки с востребованным содержимым; у кого-то фарфоровые блюдца даже заменялись глубокими мисками, если предоставленное блюдо требовало того. Командирша воззрела перед собой плошку с ароматными блинами, — совсем такими, какими она себе их представляла, — кругловатыми, с подпеченными краями и румяной сердцевиной; они источали тепло и легкий пар, оттого выглядели еще более аппетитно. Как же давно она не видела нормальной еды. Хотя то, что сейчас предстало перед ней, — это было что-то в разы лучше даже того, что она ела когда-либо, — нечто, что так давно хотела научиться готовить светобульба, но все никак не получалось — дефицит продуктов служил главной проблемой. Преступница без задней мысли спохватилась за вилку, собираясь вкусить угощение, но тут осеклась. Причиной оказались ни сколько подозрения на счет преподнесенных лакомств, сколько Экки — девчонка, угрюмо втыкающая во все еще пустую тарелку перед ней. Открывашку вдруг сразила такая коробящая вина. Кощунством было бы трапезничать, когда рядом восседает голодающий. — Экки, — Обращение осторожное, производится в полголоса. Девица сближается с подругой и неуверенно косится на блюдце с ужином. Проносятся сомнения, начиненные мыслями о дележке еды на порции и растягивании ее на дни. Если она поделится с книгой — продовольствия может не хватить на потом. Она должна расценивать риск. — Если… Если ты голодна, можешь поесть со мной, — Девица пододвигает миску к приятельнице. Будто от сердца оторвала. Книжонка озадаченно уставляется на угощение — будто все поверить никак не могла, будто чувствует, как тяжело дался Опал этот шаг, будто ждет, что она передумает. А в безжизненном взгляде ее сверкает что-то напоминающее смятение. Она взглянула на лидершу. Вдруг стало так тепло, точно перед ней вовсе не Экки, а некто иной: живой и настоящий. — Ох, как чудесно все разрешилось, — Ассистент хлопнул в ладоши и сложил их замком, предварительно приложив к щеке. Это он так умиляется что ли? — Ну вот, я же говорил, что голодной ты не останешься, Экки, — Хост озаряется по-детски глупой улыбкой и глядит на книжку. Слова были сказаны так, будто он сам разрешил эту ситуацию. — «Говорил, ага. Если бы не я, черт бы ты что предпринял», — Пролетает грубый голос в голове. — Это… Щедро с твоей стороны, — В голосе подопечной на удивление нет того холода, что прослеживался раньше. Видимо милостивый поступок все же сумел расколоть хотя бы малейшую крупицу из той ледяной плотины, которая являла собой сущность книжки. — Но я не нуждаюсь в милостыне, — Она снова заметно мрачнеет и уводит взор. Тарелка отодвигается и гадко стучит по зазубринам в столе. — Но, — Преступница оторопело заикается. — Но… Как же? Ты ведь столько голодала, ела всякую дрань, а сейчас отказываешься от нормальной еды? — Она в упор не могла понять действий сокомандницы. — Тебе нужно поесть перед испытанием, — Голос опять холодеет прямо на глазах. Да что же с ней такое? — Тебе тоже. — Опал, — Подручная сердится. Или делает вид. Неважно. Это прослеживается в интонации. Спорить бесполезно. Открывашка обессилено выдыхает. Ее затыкают как надоедливого ребенка. И что она опять сделала не так? — Не волнуйся, я что-нибудь обязательно придумаю, — Ёшка старается не доводить разговор до перепалки, хотя заметно, что он и сам расстроился отказу. — Всем остальным приятного аппетита. Наслаждайтесь. Кушайте не спеша. Загромыхала посуда. А у открывашки и кусок в горло не лез. Мерзко становилось от одной только мысли, что Экки осталась голодной, особенно учитывая пережитое. Что заставило ее отречься от еды? Почему она не приняла угощение? Почему заупрямилась? Все-таки она никогда не сумеет понять эту личность… Теперь тарелка с яствами не кажется такой приятной: она даже отталкивает, заставляет испытывать стыд, крушит совесть. Неприятно. Командирша потупилась. Она медленно обводит круг трапезничающих обджектов; те уже вовсю пожирали свои яства: гремели тарелки, звенели ложки, чавкали набитые рты. Девушка едва заметно поежилась. Омерзительная картина. Из гущи смакующих зевов, по мимо Пикчера и Бутылыча, — единственных, кто придерживался малейшего этикета, — выделяется Курасан — еще один голодающий. Зря все же он попросил столь странную снедь. В керамическом блюдце валялись два заточенных ножа; чем-то даже похожи на Кнайфа, разве что только лезвия более продолговаты. Бунтарь, как малое дите, грызет ручку клинка, точно надеясь, что она станет сахарной. Очевидно, что издевка над недругом не удалась — булочный только испортил самому себе ужин. Глупо вышло. Что же, послужит ему уроком. Если этот ухарь вообще умеет их уставить. И все же, голодным Курасан не остается. Стерка проявляет щедрость — одаряет нерадивого лидера своей порцией еды. Как только плошка с сырными массами оказывается перед лицом товарища, тот вгрызается в лакомства, как истощенный зверь: жадно заталкивает ошметки в рот, едва не прожевывает и судорожно глотает кусками — того и гляди щеки треснут. И, конечно же, все это без единой благодарности. Оставалось надеяться, что милостивая участница знала, на что шла. Лидерша сглатывает ком, налипший к горлу, и опускает взгляд к себе в тарелку. Прежний аппетит пропал, чвакающие звуки и летящие ошметки еды перебили его. Несомненно, она по-прежнему чудовищно хотела есть, но позывы желудка притуплялись рвотными. Гадко только от мысли, что во время трапезы она станет похожа на этих свиней. Девчонка бросает взгляд к подруге. Тягостно даже помыслить, каково ей с пустым желудком смотреть на эти чавканья. — Наверное тяжело… Смотреть на это, — Как извиняясь бормочет открывашка, наклоняясь к приятельнице. Та молчит какое-то время; видимо заделывает проделанную в своей «плотине безразличия» щель, оставленную щедрым поступком. Опять скупится. — Извини еще раз. За все что было и… Если будет, — Девица не хочет врать и давать глупые надежды, в которые и сама то не верит. Лучше быть с книжкой честной, хотя бы сейчас. — Жаль, что ты не приняла угощение… Неприятно, наверное, глядеть на все это… — Они действительно животные, — Голос Экки схож с рычанием, чем-то терпким, порицающим, грозным. Если бы она и выдавала эмоции, то это обязательно был бы негатив. От этого по огрубелой коже прошерстил табун мурашек. — Видимо ведущий оплошал и в этот раз или просто поленился, раз даже не попытался сделать их похожими на настоящих. Опал стеснительно замялась и осеклась. Она не узнала эту Экки. У неё как будто было несколько состояний, которые она прощелкивала, подобно старому пульту; и именно это состояние, — жуткое и суровое, — было самым пугающим. — Оу, — Выжимает из горла преступница, мигом сжевав глупую улыбку, навязчиво лезшую в попытке разрядить обстановку. В голове путалось много вопросов, однако сейчас вряд ли хоть один из них был важен. — Все в порядке, — Книга как слышит, что командирша в смятении, а потому спешит разбавить растущее напряжение. — Ешь. Не думай обо мне, — Она глянула в сторону, словно стыдясь чего-то. Не найдясь с ответом, открывашка снова топит взгляд в тарелке с едой. Смотрит, глазеет и сверлит, словно надеясь, что содержимое пропадет само по себе. Она неуверенно касается поджаренных краев изделия; они приятно хрустят под навесом. Блины давно остыли, но не утратили своей привлекательности, оттого чувство голода только усиливается, заглушая дорогу сторонним мыслям. Пальцы загребают один из округлых пластов и складывают его вдвое — прямо как Лампчка описывала. Лидерша покорно ждет, пока насмотрится на лепешку с другой стороны, пока разглядит все неровности, подгорелости. В какой-то миг начинается казаться, будто она сравнивает его со своими израненными руками. Опал встряхивает головой. Еще не хватало ей с блинами пререкаться. Светобульба всегда твердила: «нельзя баловаться с едой». Хоть в чем-то стеклянная была права. Шрамированная девица ухватывает изделие и откусывает кусок: добротный, но не настолько, чтобы набить щеки. Она не станет походить на этих прожорливых зевак. Угощение почудилось воистину приятным и в какой-то мере теплым. Девчонка восторгается и откусывает еще. И еще. Старается не спешить, осознает, что может стать похожа на то бездумное стадо, но с каждым укусом это становилось все тяжелее. Шматки изделия буквально таяли во рту, оставляя на нёбе сладкий привкус. Она не пробовала ничего вкуснее до этого. Все именно так, как рассказывала Лампчка, именно так, как писали в кулинарном пособии, именно так, как она и хотела. — «Приятного аппетита», — Звучит облегченный голос в голове. Наконец она сумела нормально поесть. Она ждала этого так долго и это того стоило. Все равно, отравлена ли снедь. Разгребать последствия будет будущая она, а теперешняя отужинает сполна. — Надеюсь, вы хорошо покушали, — Ё снова врывается в ее мир без разрешения; на мгновение может даже показаться, что в этом он перенимает звериные повадки Й, но нет — это просто иллюзия. Внезапное появление сиреневого не было нарочным, не с целью напугать или встревожить. И взгляд его не изучает, не желает распотрошить перед собой, дабы узреть все потаенные грешки. — День был тяжелым, вы чудно подкрепились, а теперь можно и отдохнуть, — Он вытягивает руки и обводит ими вокруг стола, создавая видимость «объятий». Неприятно. — Пора на боковую. — «На боковую»? — Перековеркивает Брялок, отрываясь от трапезы и приоткрывая переполненную едой пасть. Из-за набитых щек вопрос едва различим. Остатки корма и прочие крошки вперемешку со слюной гадкой смесью сползали с клыков. Мерзость. — Эм… Ну, спать, имеется в виду, — Слегка растерянно поясняет ведущий, неуклюже выдавливая смешок, больше схожий с кашлем. — Вы наверняка устали. — Да… Денек вышел тот еще, — Устало вздыхает Замазыч, отодвигая пустую плошку, перепачканную объедками, и небрежно вытирая рот. Он оборачивается к Стерке, дожидавшейся его рядом, и нерасторопно встает из-за стола. Опал поспешно доедает остатки уже третьего блина, съеденного из всей небольшой порции, и, предварительно проверив, чтобы лиловый хост увёл взгляд, убрала миску с изделием вниз. Она запрятала её под лавку, выпрямилась, дабы не вызвать подозрений и поправила ногой. — «Оставлю на потом», — Думает девица, надеясь, что буква не станет проверять стол на наличие недостающей посуды. Но действительность оказалась в разы хуже — как только ассистент убедился в сытости каждого обджекта, со стола мигом по дуновению волшебной палочки пропали все грязные приборы. Значит, припрятанная еда так же исчезла. — «Твою ж мать», — Мысленно выругалась преступница, помрачнев. В очередной раз её планы идут крахом, разбиваются оземь, подобно намертво бьющейся о стекло птице. Досадно до боли в висках. Лидерша незаметно скалится и грубо отпихивает лавку, выходя из-за стола. Преисполненная неудачами она собирается высказаться обо всем подруге, поговорить с ней и обсудить произошедшее за ужином: уход Й, появление Ё и прочая чертовщина. Вдруг книга знает ответы. Хотя, чего это вдруг. Очевидно, она всё знает, но отмалчивается. Почему… — Опал, — Неожиданно девчонку одергивает ее имя. Не оскорбление, не грубый возглас, не крики ненависти, а просто… Имя? От доброй интонации стало по-своему неуютно. Она осторожно обернулась и на всякий случай сжала кулаки, готовясь к худшему. С такими то «друзьями» и врагов не надо. — Здравствуй, — Перед ней предстала фигура Пикчера — признаться, жуткая, из-за багровых пятен и трещин, однако по-прежнему милостивая и по-особенному добрая. Он схож с поломанной игрушкой, над которой нещадно поизмывались дети. На периферии принялись сноваться силуэты встающих из-за стола обджектов, они толпились, мельтешили, толклись; так и продолжили бы роиться, если бы не Ё, собравший всех в одну группу и отправивший их спать. Видимо, из-за отсутствия соответствующей сиреневой фигуры, буква проводил и ушел вместе с ними. Странно, что не забрал ее и Пикчера. Впрочем, оно и к лучшему. Теперь, по крайней мере, они одни. Без лишних глаз. — П-привет, — Неуверенно выдает открывашка, оступаясь. Очевидно, последнего кого она ожидала встретить после оклика это джентльмен — оттого и неловко было. Последний их разговор закончился на пугающей и зловещей ноте. Не хотелось повторять этого. Однако садиста больше нет, вдруг получится обсудить все? Вдруг получится предупредить? Вдруг удастся спасти? — Я хотел… Извиниться, — Стеснительная речь обджекта выводит из потока обнадеживающих мыслей и заставляет вернуться в суровую реальность. «Извиниться»? Но за что? За что только мог извиняться этот ни в чем неповинный паренек? Был бы у него нимб, быть может, даже походил бы на ангела. — За прошлый раз, там, на берегу. Ты была такой расстроенной… Это потому что я сказал имя… — Осекся. — Ведущий, ты говорила, да? Я помню, что ты просила не называть его имени при тебе, сожалею, если это расстроило тебя, — Он пристыженно опустил взгляд и виновато потер израненные щеки. — Ох, Пикчер, — Вдох как отблеск сочувствия. Так тягостно и больно знать правду, слышать эти опечаленные речи, осознавать, что вину чувствует невиноватый. Может ли она что-то изменить? Может ли помочь? Может ли попытаться спасти его? Вытащить из цепких лап чудовища, в которых он погряз, даже сам того не осознавая? — Ты не виноват. Дело не в тебе… Все совершенно не так, послушай… — Пикчер, — Грохот — он вломился в чужой маленький мир, раздробил его стены, пробил и добрался до сердцевины, возжелав вклиниться, пустить корни и отравить. Воздух вмиг насыщается зловещей тягой, клубится комками и становится схож с дымом. Даже солнце перепугано укатилось за холм, оставив после себя одиноко мерцающую луну, чей свет поблек от ужаса перед появившимся созданием. — Твоя команда морально готова к исключению? Преступница оторопело отшатывается назад, чуть не падая и судорожно махая руками, цепляясь за воздух. Сердце отбивало бешеный ритм, точно марш, пригоняя кровь к вскипающей голове. Она видит его. Слышит, осязает и чувствует. Его присутствие всегда заметно, даже если его самого нет в поле зрения. Природа в ужасе замерла: умолкли сверчки, затих ветер, притупился свет луны. — И Краткий? — Заметно, что джентльмен напуган не меньше собеседницы. Он невольно пятиться назад, а чудовище наступает, будто следуя его шагам. Следы монстра тяжелыми мощными оттисками остаются на земле, выдавливают ямы, замуровывая крохотные шажочки обджекта. — Что Вы… Что Вы здесь делаете? Разве Вы не отлучились по делам? — Мальчишка старается выглядеть приветливо, но вымученная улыбка и слова, смахивающие на свист сквозь слипшееся горло, выдают его. — Я первым задал вопрос, — Чудище бурит взглядом, зрит пристально, не отрываясь, словно надеясь проделать в бедолаге шпур, который обязательно начинит взрывчаткой. Смотрит прямиком в душу, питаясь чужим страхом и что-то скрупулезно выискивая в глазных яблоках. Он точно глядит чрез него: рассматривает внутренности, мысленно потрошит брюшину и вскрывает череп. — Ох, даже и не знаю… Разве это не нужно спрашивать у Брялок? Она ведь… Наш лидер, — Паренек делает продолжительные паузы, неловко смеясь и поглаживая раны, словно надеясь заглушить болью страх. — А быть может, я интересуюсь именно твоей моральной подготовкой? — Зверина наслаждается чужим трепетом, глотает и смакует его, будто лакомство, не собираясь отступать, пока не достигнет желаемого. — Я… Я даже не знаю, — Джентльмен не находится с ответом, поздно осознавая, что уходит все дальше от прежней собеседницы. Беглый взгляд в ее сторону останавливает напор тирана и тот осекается. Прямоугольные черточки, подобные значками «стоп», дергаются на Опал. Девчонка цепенеет. — Взаправду, кажется, я забыл объясниться, — Грубые пальцы трутся о фаланги и складываются замком, создавая мнимую вежливость и учтивость. Какая убогая ложь. Девица уверена, если бы он хотел, он бы сумел соврать, но сейчас это была другая ложь — для неё. Слабая, нестарательная. — Я отлучался, чтобы посчитать голоса. Я передам этот список Ёшке, а затем, он проведет исключение. Мои дела по-прежнему не окончены, однако собирание голосов только моя привилегия, а потому небольшая услуга моему ассистенту была бы кстати, — Он проговаривает это особенной интонацией, оценивающе оглядывает свысока, шарит сверху-вниз, опуская слушательницу; четко дает понять, — это не оправдание, — это снисхождение. Плотоядный, цепкий взор обвивает и душит, лишает воздуха; под его прицелом неуютно и постыло. Сердце спазмом бухнуло о ребра. Открывашка сглатывает. Девичьи глазки носятся туда-обратно, стараясь ухватить как можно больше, дабы не упустить теряющегося на периферии бедолагу. Чужеземец занял собой весь обзор, его массивная фигура-великан так и норовила нависнуть, подобно шатру, утащить с собой куда-то вглубь, в самые недра и пучины Ада — места, которым когда-то так любила запугивать Стерка. Страхи становятся реальными. И с каждым днем все сильней. Мысль просачивается в голове чрез сомнения, ползет и внедряется, как червь, вынуждая оступаться. Остаться или сбежать. Она ведь не может так просто бросить Пикчера здесь, одного, наедине с этим монстром. А что её ждет в противном случае? Вдруг чудище заподозрит и её? Вдруг потом начнет преследовать её: поджидать за каждым поворотом, высматривать, следить и всегда будет рядом. Последнее умозаключение едва не заставило её сорваться с места и убежать прочь, одернула только мысль о джентльмене. Кем она окажется, если оставит его? Быть может, сейчас единственный их шанс поговорить перед исключением? Или… Чем-то гораздо-гораздо более ужасным… — Эй, чертила! — Взвывает кто-то позади. Голос достаточно далеко, но из-за неожиданности прозвучал громко и точно прямо над ухом. Открывашка обернулась на звук. Неужто ли обращались к ней? На горизонте маячили три цветастых силуэта, по мере приближения становившихся более четкими: Курасан, Брялок и Чарджери. Крайне странная компания. Разве Ё не отправил их спать? И почему бунтарь идет в сопровождении девчонок? Где остальные его подпевалы? Замазыч, Стерка, Чах… Хоть кто-то? В любом случае, направлялись они сюда далеко не с благими намерениями — на милую беседу никто не ходит с сомкнутыми кулаками. Первым притопал головорез, чей яростный пыл чуть спал, как только его взгляд уловил фигуру кораллового хоста. Притупленный гнев зиял в глазах. — Э, а разве ты не должен был свиснуть по делам? — Без грамма вежливости харкает бандит, гримасничая и указывая пальцем на ведущего. Ухарь и в этот раз не отличился умом, раз так бездумно и развязно вел себя в присутствии иноземца. — А? Где ответ? Преступница ловит на себе студеный взгляд, окативший подобно кипятку. Зверина пялит на нее, жжет и терзает, вымучивая признание — ждет, когда она ответит за него. — Он вернулся отдать список голосов для исключения Ёшке, — Бегло отрезает лидерша, провожая взглядом поспевающих за бунтовщиком девчонок. Их перекошенные от злобы физиономии сначала глядят на садиста позади, а затем на шрамированную девицу. Похоже, на этот вечер она опять услужит им в качестве объекта измывательств. — А как отдаст, опять отлучится по делам. — Ясно, — Безразлично хрипит головорез, будто услышанная информация служила бессмысленной галочкой в веренице прочих вопросов. Вдруг, он выпадает вперед и рывком хватает чужую руку. Хвать! Опал вздрагивает и дергается, но поздно — предплечье сдавливается грубыми мозолистыми пальцами; казалось еще немного и кожа на месте сжатия посинеет. Девица оробела. — А я тут хотел позвать тебя на пару слов. — Чу́дно, — Порывисто взвывает обладатель надстрочного знака, обращая некогда начиненное суровостью и угрозой лицо в неприглядную образину с антропоморфной улыбкой. — Как раз собирался попросить Опал удалиться. Мне предстоит провести с Пикчером воспитательную беседу, — Пальцы, точно безобразные обрубки с когтями, касаются уязвимой рамы, скользят по битым каемкам стекла, будто так и норовя испачкать, загрязнить, испортить. От навязчивых касаний не уйти — руки обвивают сзади, едва не сдавливая силой. Её коробило. Противно и до боли тошно оказалось наблюдать за этой омерзительной картиной — в разы тяжелее, чем когда бедолагу избивал Курасан. Прикосновения обджектов, даже если это были удары, хотя бы не были такими режущими, колкими, язвительными. Открывашка понимает, что обязана что-то предпринять, должна помочь, спасти парнишу из лап этого создания, ведь кто, если не она сделает это? Кто еще может подозревать, какой ужас его поджидает? Кто еще может знать, что это чудовище вытворит с ним? Бог? Девчонка уже давно поняла, что этот дядька с неба ничем им не поможет. Оставил он их. Если, конечно, существовал вообще. — А разве Пикчер сделал что-то? — Брялок нахмурилась. — Ох, нет-нет, это просто профилактика, — Наотмашь разрезав воздух взмахом руки, преспокойно уверил монстр. Не трудно представить, как он декатирует чью-то кожу, приговаривая что-то с такой же интонацией. — Э, ну, тогда мы это, — Курасан топорно прокашлялся, привлекая внимание и грубо одергивая сжатое предплечье. Девица пошатнулась. — Пойдем. — Не стоит утруждаться, — Улыбка хоста почудилась еще более злорадной и хищной; ладонь торжественно поднялась наверх, а средний и большие пальцы слиплись вместе, вытесняя указательный. Щелчок! — и чудища как не бывало, как и его подопечного — оба пропадают, оставляя после себя лишь трепет на душе. Нескончаемые образы изувеченного Пикчера замелькали в голове подобно старой киношной пленке. Что же с ним будет теперь? Хотя… Исходя из происходящей ситуации, сейчас она должна была беспокоиться о том, что будет с ней. — Эй, — Ее снова рывком тянут вперед. И без того сдавленная рука стискивается пуще прежнего. Старые раны заныли под давлением чужих пальцев; давит нещадно, но не достаточно, чтобы выудить мольбы о прекращении. — Помнится, твоя блядская книжка за ужином обозвала нас животными, — Исступленный рев. Он напоминает рычание обозленного зверья — еще недостаточно злого, чтобы напасть, но достаточно агрессивного, чтобы угрожать. — А еще помнится, твоя ублюдская упрямость погубила моих корешей. — И про нас не забывай! — Упрек был адресован не то бунтарю, не то самой Опал. Из-за бегающих кошачьих глаз тяжело уследить к кому именно она обращалась. — Не думай, что мы так просто все забудем! — Тебе свезло в тот раз, что меня отвлекла Чах, — Снова грубый рывок на себя. Головорез сблизился с чужим лицом и уставился на ненавистницу, точно надеясь пробурить в ней дыру. Мерзкая близость. — Иначе бы я прямо тогда набил бы тебе твое уродское рыло. — Сам как будто красавец, — Девчонка не утратила своего нрава и по-прежнему искала повод поязвить. Но, кажется, сейчас был далеко не подходящий момент. Она и сама убедилась в этом, как только стиснутое предплечье вновь одернулось, а их с извергом лбы соприкоснулись. Чужое горячее дыхание обожгло щеки. Неприлично близко. — Думаешь, я с тобой шутки шучу, блядина? — Мародер был серьезен, как никогда. Девчонку взяла оторопь. Со стороны это должно было бы выглядеть даже забавно — такой шпале, вроде открывашки, угрожает низкорослый карлик. Однако слыша все эти острастки в лицо, становилось совершенно не до смеха. — На Клеви наговаривать одно дело, но вот друзей моих убивать — тут уж жди последствий, сука. Предплечье рывком дергается вниз, из-за чего командирша вынужденно наклоняется вперед и теряет равновесие. Удар! Кулак впечатывается в лицо. Голова вмиг вздымается наверх, пропуская тумак. Девица отшатывается назад. Кипяток ошпарил ноздри. Она пятится и хватается за нос, пока перед глазами плывут круги. Мгновение на передышку. Резкий удар сокрушил ребра. Хрясь! — еще немного и просочился бы хруст. Девчонка согнулась пополам. Боль волной вспыхнула в груди. Голова зудела от порывов. Преступница откашливается и выдавливает воздух кусками, рвано, часто. Глаза поздно замечают опасность — нога противника! Бах! Удар опять пришелся на лицо. Зазвучал треск. Боль обдала искрами. Лидерша рухнула навзничь, сгорая от прилившего к голове жара. Зев раскрыт подобно собаке. Холодный воздух обжигает оголенную десну. Пальцы судорожно проверяют ряд зубов — щель. Боль, точно запоздалый за светом звук, пронзает полость. Кровь забивается под ногти. На избитые ребра опускается чужая нога, давит. Терпкая и тягучая боль исступленно режет кожу, ожесточается. Открывашка терпит, но не долго, слабо завывая от агонии во рту. Теперь она знает, что чувствовала Брялок; наверняка блохастая сейчас скачет от радости. — Быстро ты выдохлась, — Фраза как презрительный плевок. — Я начинаю жалеть, что боялся тебя, — Обидчик смотрит свысока, надменно сверлит взглядом, пригвождает, приравнивает к грязи. — Может быть, стоило сделать так гораздо раньше? — Руки главаря заводятся за спину и вытаскивают знакомый коробок. Осознание распаляет болью в висках. — «Только не это», — Лихорадочно твердит голос в голове и девица с ним полностью солидарна. Хотелось что-то сказать, возразить, вспылить, но возникшая опасность комом сперла горло. Воспоминания о прошлом инциденте, кольце бандитов, как стервятники кружащих над ней, их угрозах и том самом пламени в руках у Стерки заставили безмолвно оторопеть. Головорез вытаскивает спичку и чиркает о наждачный бок упаковки. Вспыхивает огонь. Бандюга завороженно разглядывает пламя у себя в руках: точно под гипнозом, охваченный бдением, осознанием абсолютной власти. На секунду даже чудится, что он забылся. Но это лишь иллюзия, уловка, надежда. Стуженый взор врага снова оплескивает с головой. — Ох, бедняжка, наверное, все так болит, — Суровый тон обращается в издевательский треп. Стопа сильнее давит на ребра. Ненавистница обессилено шипит и сжевывает рев, застрявший в глотке. — Хочешь, помогу тебе избавиться от боли? — Фраза, обязывающаяся произносится с глумлением, однако в голосе изверга лишь угроза. Рука со спичкой опасно вытягивается и близится к деревянной ручке. Девчонка цепенеет. Подстрекательницы гогочут на периферии, заливаются смехом, их хохот сливается в бессвязную какофонию, стучащую в коробке черепа ударами. Языки пламени угрями вьются в воздухе, ползут вниз по древесине, близятся к пальцам; того гляди обожгут своего поджигателя. А мародер ждет чего-то, молчит и смотрит. Не просто смотрит — что-то выглядывает, выуживает щипцами, оттаскивает, вырывает. Нечто сверкнуло в пустых глазах главаря, начиненных злостью и чрез которые, если приглядеться, можно углядеть мозг — сомнительный гость в столь пустой голове. Садист метнул взгляд на почти догоревший фитиль, на ногу меж рубцовых нарывов и ребер, на оторопелое лицо злодейки. Он хмыкнул. — Нет, — Изверг качает головой. Двоякая реплика — обращена ни то к оппонентке, ни то к самому себе. — Я не такой как ты, — Порыв воздуха задул тлеющую спичку. Дым клубами разнесся по воздуху. — Я не убийца. — Слабак! — Зашипела взбешенная Брялок. Оголенные клыки сверкнули клинковыми лезвиями; зрачки сузились. — Эта тварь должна сдохнуть! — Дикий зверь очнулся в ней, распирал изнутри, давая волю хищному реву. — А я не за тебя заступался, образина, — Огрызается бунтарь, швыряя остаток сгоревшей лучины. — Блядский угодник! — Затрезвонил механический зов. Чарджери проворно шмыгнула вперед и мгновенно очутилась перед бунтарем. — Думаешь, на кой черт мы пошли за тобой? Чтобы ты навалял ей как следует! — Порицает, зрит из-под лба, демонстрируя «рога», грозясь применить их не по назначению. — Мы уже убедились, что она просто трусливая сука, так почему бы тебе не сжечь ее? Друзей своих не жаль, м? По ее милости они умерли. А мы с Брялок? Нас она пожалела? — Завались, — Рыкнул головорез, стиснув кулак. Замаха не последовало. Сдержался. — Раз так хочешь, тогда сделай все сама, — К ногам рогатой прикатился приоткрытый коробок. Мародер фыркнул. — Не охота руки марать. — А ты у меня руки видишь, идиотина? — Ощерилась зарядник. — Я чем, по-твоему, должна спичку поджечь, пяткой? — Как руки вырастут, тогда и вякай, — Он схватил упаковку с земли и пригвоздил бунтарку презрительным отплеском глаз. Долго бурить взглядом протестантку не пришлось — взор его тут же вновь опустился на все еще лежащую на земле девчонку. Он нахмурился, будто вспомнил что-то. Или осознал. — Опал, — Надменный прищур. — Подслушивать нехорошо. Нога сходит с грудины и нависает над лицом. Увернуться не получается — все происходит мгновенно. Бац! Боль возжглась в виске и отдала хлестким набатным звоном в своде черепа. Мир расплывается перед глазами: темнеет сокрытый сумерками небосвод, рябеет силуэт обидчика, вспыхивают цветные круги, перекрывающие обзор. Тягучий кипяток расплылся в голове, тело теряет свой вес. Звуки ругани угасли, остался лишь явственный рокот звона, различимый с тугим потоком крови, приливающей к вискам. Боль ушла. Мир поставили на паузу. Или её, тяжело разобрать. Странное состояние, незнакомое доселе. Вакуум. Самая ужасная мысль, которая могла бы возникнуть — смерть. Это смерть? Она умерла? Все-таки? Не сумела сдержать своего обещания? Но сейчас не то состояние, чтобы думать о чем-то, волноваться, переживать, трепетать. Здесь все вещи теряют смысл. Первым знаком послужил звук. Он медленно заползал в уши, шуршал и вострил, пробираясь внутрь сознания и донося различные шумы: стрекот сверчков, слабый гул ветра, шорох травы — все, чтобы пробудить зазевавшийся мозг. Картинка запоздала за звуком, лениво плывя бесформенными кляксами. Боль воротилась еще позднее, однако оповестила о своем прибытии куда резче прочих чувств. Десна ныли в агонии, а побитые ребра жгло терпким кипятком. Боль есть, значит, она жива, а главное, не умирала. Просто потеря сознания. Интересно, долгая ли? Небо не сразу привиделось реальным, долго чудясь темной мантией, устеленной белыми блестками. Вдруг обзор загородил угловатый силуэт. Коричневатые пятна неторопкими линиями складывались в знакомую фигуру — Экки! — обджект, которого так хотелось увидеть первым, после всего пережитого. Будто очнуться после кошмара. Она пережила это. Мир постепенно начал приобретать цвета, формы и звуки. А лицо подруги оказалось неизменным — усталый взгляд, преисполненный тоской. Она узнает Экки. А боль в теле тем временем все ожесточается, окутывает и сковывает, создает ощущение агонии. И только подруга служила спасением из нестерпимых мук. Точно из ада видеть райский сад. — Кто, — Холодом плещет голосок книжонки. Реплика долго не доходит до ушей лидерши, гудя на фоне совместно с прочей какофонией звуков: шумом ветра, жужжанием разряженного воздуха, воем тягучей боли, тянущей в висках. Соратница почти сразу смекает все и решает повторить сказанное. — Кто это сделал? — Изможденный взор кругом обводит тело пострадавшей. Опал обрывисто выдыхает и привстает на локтях, пересиливая боль, отдающую пульсом в голове. Немного времени на передышку, обдумать вопрос и переварить случившееся. Воспоминания цветными вспышками искрили перед глазами. Отдышавшись, она находит в себе силы сесть, оперевшись руками, дабы не свалиться оземь, и превозмогая ноющие запястья. — Курасан, — Страдальчески цедит изнуренное горло. Слова неприятно зудели во рту. Язык отлип от нёба и ощутил натёкшую с десны кровь. Гнилостный вкус. Она сплюнула гадкую смесь и вытерла губы стёртыми костяшками. Очевидно, оттереть всё не удастся — что-то осталось и на руках, и на щеке, но сейчас это было не важно. — А… Что ты тут делаешь? — Во рту сохранился кровавый смак. Мерзко. Но поговорить с подругой стоило. Неизвестно еще, что произошло за то время, пока она пребывала без сознания. — Стоило догадаться раньше, что Курасан не просто так ушел, — Как извиняясь, помрачнела книжка, опустив взгляд. Будто ей совестно. — Стало понятно, что случилось неладное, когда он вернулся, а ты нет, — Она ненадолго задумалась, а затем, видимо, не найдя лучше решения, присела рядом, склоняя голову. — Думаю, все уже спят. Искать пришлось достаточно долго, но, в конце концов, нашла. Вот в таком… Состоянии. — Рука медленно проводит по траве — месту, где еще мгновение назад лежала командирша. — Спасибо, — Открывашка потерла щеку. — Не думала, что ты ринешься искать меня… — Некому было, — Оппонентка пожала плечами. — Все легли спать, а Ёшка отлучился по делам. Вот и… — Она сделала паузу. А потом, похоже, за неимением продолжения, тяжело вздохнула и подогнула к себе ноги, словно хотела подсесть поближе, но незримая стена не позволила. Были это просто её убеждения, или какая-то реальная проблема – неизвестно. От тишины тягостно. Хочется её нарушить, только вот было бы чем. Слова не находятся, диалог стремительно исчерпал себя. Благодарить приятельницу во второй раз было бы дурным тоном, она и без того поняла всё. Да и стоило ли вообще говорить с ней сейчас. Судя по новостям, немногое произошло за этот долгий период, пока девчонка выпадала из реальности. Глаза невольно опустились на собственные руки. Опал поморщилась и напряглась. Она рассматривает эти гнилостные пятна на коже, — от крови, — и какие-то пятна на душе, — от разъедающей вины. Гадкие рубцы и нарывы предательски напоминали о содеянном. Режущая боль во рту служила хорошим наказанием, хотя вряд ли это искупит ее грехи. — Иногда мне кажется, что мои руки до сих пор пахнут кровью, — Девица провела ногтем по зазубринам, покрывшихся уродливой неприглядной коркой и стянувших кожу. Совестно и больно, однако далеко не от ран. — Экки… Ты… Все еще зла на меня? — Бездумная реплика, подкрепленная только внутренними терзаниями. — За что? — Книга нахмурилась. — Ну… За то что я сделала, — Лидерша не решается поднять глаз на подругу, стараясь отвлечься: ежится, разминает затекшие пальцы, закусывает щеки, тревожно водит языком по нёбу, заглушая волнение кровавой горечью. — Я ведь… Предатель… И убийца, — В груди защемило. В ответ молчание. Очень долгое молчание. Открывашка бы поняла, если бы напарница не ответила. Вряд ли она хотела говорить об этом. Воздух стал стуженым. Опять неуютно, хотя, казалось, конфликт давно исчерпан. — Даже если и так, — Холод сокомандницы ощущается по-другому: обжигает, но не настолько, чтобы ранить. Легкая боль, терпимая при общении со столь закрытой личностью. — Злиться.. Всё равно не могу, да и… Ты единственное, что у меня осталось. Сердце беспокойно кувыркнулось. Опал очутилась в странном положении — состоянии замешательства, смятения и оторопи. Все равно, что оказаться нагой. В голове поднялась сумятица, породившая бесчисленные чащобы подозрений. Подозрений, которые не должны были оправдаться. — «Не можешь»? «Осталось»? — Уточнения крайне странные, она и сама это прекрасно понимает, оттого и стыдливо морщилась. — Эмоции, — Экки заметно напряглась: сжала губы, прикрыла глаза, свела брови, точно внутри возник спазм – колкий и болезненный; от него сводит скулы. — Не могу их испытывать. Физически, — Последнее слово на выдохе, как выныривание из воды за глотком воздуха. Открывашка отшатнулась. Глаза зачарованно раскрылись, стирая мутные грани периферий, мешающих сконцентрироваться на фигуре соратницы; на фоне потерялось все: горные ландшафты, закрытое черной синевой небо, рослая трава, скрывающая огни светлячков. Потрясение чудилось неправильным, чем-то неприязненным. Глупо было полагать, что напарница просто скудна на чувства. Мысли о хладнокровной Экки теперь были сравнимы с грезами, детскими подначками. Очевидность правды вызывала неподдельный стыд. Однако градус концентрата, начиненного смятением и опаской, не удалось понизить. — Всё это время? — Вопросы грозили начать вываливаться изо рта. — Но… Я думала ты просто сохраняешь спокойствие и даже… Завидовала твоей сдержанности, — Реплика заставляет стыдливо замолчать, осознавая, какая глупость оказалась озвучена и выпущена наружу из потока сознания. — Здесь нечему завидовать, — Девчонка посерьезнела. — Это не дар — это проклятье, — Она уставилась в чужие глаза, но не с попыткой залезть в душу или зачерпнуть, выудить и украсть нечто из нее, а напротив — вложить что-то, донести, передать. — Я не смогла даже оплакать смерть своих друзей, — Голос подопечной надтреснул, как лопнувшая чашка. — Знаешь, каково это смотреть, как счастливы все вокруг, пока внутри тебя пустота? Просто пустота, без ничего — она даже не ноет, не колит, не болит, а просто есть. А ты даже не можешь позавидовать отсутствию эмоций. Тебе остается просто наблюдать… Ты будешь вечно скитаться в сомнениях, а жива ли ты на самом деле. На тебя будут смотреть многие: кто-то с сожалением, кто-то с отвращением, кто-то с ненавистью. Но никогда с пониманием, — Она сделала продолжительную паузу. — Хотя знаешь… Если зависть заключается в желании заполучить все это — я и вправду никогда не сумею понять чужих чувств. Опал пристыженно опускает взгляд и замирает. Где-то в глубине, меж трахеей и легкими, воздух закупорился и свалялся комьями. Боль не спала, бурлила и вскипала язвенными пузырями по телу, но заметно притупилась. Стыдно и позорно от осознания, насколько подруге все это время было несносно. Преступница ловит на себе ее пристальный взор, — холодный, избитый, измотанный, — под его прицелом становилось невыносимо. — Я… Я Даже подумать не могла, — Хочется избавиться от этого чувства, но не получается — оно прилипает, просачивается и укореняется, не выпуская; не позволяет открыться. — Извини, что все так вышло… — Не устала еще извиняться? — Фраза, опять вынуждающая умолкнуть. Наверняка книге изрядно надоело слушать пустые оправдания, не несущие в себе смысла. — За все что нужно, ты уже извинилась, — Она изможденно вздохнула, смягчая тон. — Остальное только поступки покажут. Опустившийся голос приятельницы позволил немного сбавить напряжение и рассеять навязчивые мысли о вине. Воздух осторожно просочился сквозь рассучившийся ком. Открывашка уселась удобней, позволяя себе осмотреть окрестности. Тяжело припомнить, когда она делала это в последний раз. Суматоха с испытаниями, сумасбродом среди обджектов, сменой ведущих, тяжело было отвести время на просмотр. А ведь когда-то это было ее излюбленным занятием. Природа острова замерла вместе с ними. Только очнувшиеся ото сна светляки неспешно вылетали из своих травяных насестов, облетая поляну, освещая ее крохотными фонариками и вырисовывая в воздухе чудаковатые узоры. — Ты… Сказала что-то про друзей, — Обратилась в речь мысль, сотканная из кучи таких же всесторонних размышлений. — Не припомню, чтобы ты считала кого-то из обджектов друзьями. Книжка снова помрачнела, однако теперь с совершенно другим умыслом: тоскливым, удрученным. Вновь напряжение прослеживается на ее лице, опять скованность движений не позволяет разжать сомкнутые пальцы. Глаза замирают на одном участке земли; взгляд кажется преисполненным, тяжелым. Даже если девчонка и вспоминала что-то, это нечто доставляло ей много боли. — Друзья… — Тяжело уследить за «эмоциями», что отражало лицо, каждая отметина, неровность и морщина на котором кричала о горестном прошлом: тяжелом и наверняка болезненном. Только сейчас очертания книжонки видятся такими глубинными, начиненными замазанными страданиями, которые невозможно оттереть – это шрамы, оттиски, но не на коже, не снаружи. — В прошлом шоу ещё были друзья… — Выдох и пауза. Время на переосмысление сказанного. Опал нахмурилась. Осознание не сразу вспыхнуло оторопью в голове. — Прошлое шоу? — Ее снова застали врасплох. Фразы подруги заставляют чувствовать себя ущербной, глупой, ничего незнающей невеждой. — Но… Как? Было что-то еще? До этого? — Вопросы, точно нескончаемый водопад, льются и сыплются. — Было много боли и крови… Такое не забывается, — Истомленные глаза прикрываются, точно веки очутились непосильной ношей. Усталость отныне очевидна. Пальцы касаются грубой обложки, скользят вниз и проводят по иссохшим страницам. — Эмоции мне недоступны, но вот моим товарищам повезло меньше… Жестокость и пытки ломали их день за днем. Это не было шоу — это была преисподняя воплоти. Не знаю, по какой причине теперь я оказалась здесь. Это уже и не важно. После этого шоу явно не наступит счастливый конец. В груди заныло. Тягость просочилась и осела непосильной ношей где-то внутри. От рассказа очевидицы становилось невыносимо тяжко, будто все сказанное приходилось переживать самой. Безусловно, ее рассказы взрастили в голове немыслимую чащобу вопросов. Глаза смотрят испуганно, словно подруга в опасности. В раскрытом зеве читаются нескончаемые потоки мыслей: «почему не сказала раньше»? , «почему молчала»?. Желание осудить действия соратницы быстро затерялись меж стыдящей виной и еще чем-то вязким, тягучим, горячим… Темная, венозная кровь жгучим смаком обдает ребра, где-то в глубине; переливается, играется. Мысли кажутся мерзкими и липкими. — Но… Я ничего не понимаю, — Лидерша горбится, сгибается, точно ее ударили в живот, жмется, хватается за голову. — Ты молчала все это время… Почему? Ты ведь знала… Знала, что ведущий зло, — Горечь неприятным осадком липнет к нёбу, бурлит вместе с кровью и болью. — Знала все заранее, с самого начала… И все равно ничего не сказала. Почему? — Со временем понимаешь, что вопросы не несут в себе ценности, — Приятельница тягостно процедила воздух. — Тогда ещё не было уверенности в тебе. И сейчас все ещё не до конца уверена, оттого и не хотела рассказывать. Были подозрения, что ты тоже… Как они, — Глаза покосились в сторону ночлега — места, где сейчас, вероятно, мирно посапывали прочие обджекты. — Это из-за… — Открывашка, похоже, знает причину, которую озвучивать хотелось меньше всего. Пальцы касаются неприязненных ран. — Из-за моих поступков, да? Ты… Подумала что я… Такое же животное, — Голос страдальчески сжался. — Что предам тебя не единожды, что убью снова, что не исправлюсь, — Лицо утыкается в колени. Слова похожи на проповедь перед всевышним, осознание своих грехов. Вина вгрызлась и перемолола внутренности в фарш. Напарница испускает вдох, заряженный чем-то страдательным. — Не только в этом дело, — Книга водит рукой по траве, будто собираясь дотронуться до чужой ладони, но одергивает себя. — Есть ещё кое-что, что не зависит от твоих поступков, — Она набирает воздуха в легкие; переводит дыхание перед еще одним откровением. — Знаешь… Это что-то аморфное, неосязаемое — нечто, что исходит от каждого обджекта, — Задумчивость определяется только томным взглядом, направленным куда-то в стуженный воздух. — Атмосфера… У всех она такая четкая, а с тобой… — Заметно, что с каждым словом подбирать реплики становилось все тяжелее. — Рядом с тобой все размыто, неясно. Вот почему не было уверенности в тебе, и рассказать тебе ничего раньше нельзя было. — Ты не могла мне доверять, из-за… Атмосферы? — Опал старается разжевать слова напарницы, пытается сделать их доступнее, понятнее для себя. Грани между тем, глупая она сама али подруга городит какую-то несуразицу, постепенно стирались. — Всё так, — Она тоскливо бурит взором воздух. — Тяжело наладить с кем-то связь после произошедшего, да и смысла в этом не вижу. Никто из нынешних обджектов не стоит и грамма тех, кто был когда-то. Их нутро… Такое пустое. Такое ненастоящее, — Взгляд искажается, становится неприязненным, стыдящим. Вероятно, будь у неё эмоции, сейчас она бы пыталась выразить именно отвращение. — Однако… С тобой все иначе. Довериться тебе в любом случае уже вряд ли смогу, но… Твои извинения внушают уверенность. — Ох, если бы я только могла… Могла все исправить, — Чувство неполноценности, незавершенности, упущенных возможностей — оно выедает внутренности, опустошает, оставляет объедки. Чудовищно совестно за содеянное, но еще больнее становилось от мысли, что она не может ничего пообещать. Девчонка знает, что будут еще перепалки, будут разногласия, будет жестокость. Она ведь «изгой» и жизнь ее — сплошь драки, попытки выжить средь осуждающего зверья. Неизбежность пугала и тяготила. — Если… Если я сумею победить, — Лидерша и сама уже не верила в то, что говорила. — И если ведущий позволит заменить приз желанием, то я отдам его тебе, чтобы ты обрела эмоции. Думаю, ты заслуживаешь этого, — Вымученная улыбка; фразы, как попытки искупить грехи, вымолить прощение. — Отрадно слышать о твоей готовности идти на такие жертвы, — Экки выдает что-то похожее на упование. На мгновение снова чудится, что она начнет открываться, предстанет другой: чувственной и понимающей; вселяет надежду, что обернется кем-то иным. — Однако даже если выиграть возможно, не трать желание на меня. Не нужно пытаться вернуть то, чего никогда не было. Соратница вновь отвращает любые попытки помощи. Это вызывает обиду, досаду, болезненно гудящую в висках. Слова на воздух, поддержка в никуда, бессмысленная, пустая, отвергнутая. По крайней мере, теперь на руках было минимальное объяснение ее поведения. Вряд ли после стольких мучений кто-либо увидел бы смысл в помощи. Для нее, вероятно, все так тщетно и неотвратимо. Каким она видит мир? Как много она прошла? Сколько ей пришлось пережить? Что она могла бы чувствовать, будь у нее эмоции? Даже страшно помыслить… — А… Насколько много ты знаешь? — Открывашка понимает, что задавать вопросы в сложившейся ситуации неуместно, но если уж так все обернулось, стоило хотя бы попытаться узнать чуть больше. — В плане… М, о ведущем, к примеру. Ты знаешь откуда он? Знаешь о том, кто отдает голоса для исключения? Вообще о чем-то подобном? — Я помню боль, Опал, — На лице читается укор, хотя эмоции все еще отсутствовали; она как перед казнью. — Боль, голод, крики, слезы — все мешается в кашу, в фарш. Думаешь, мне повезло помнить все это? Вовсе нет. Это очередное проклятье, просчёт Ведущего. Он создал меня такой, обрек на мучения. Хочешь знать, что я о нем думаю? — Голос звучит настойчиво, стыдяще. — Он – существо, живущее только за счёет чужих страданий. Понятия не имею, кто он и чем является, да и знать не желаю. Если бы ты только знала, что эта тварь вытворяла с моими товарищами. А знаешь, какая вокруг него атмосфера? — Тон, точно обезумевший говор спятившего. — Жгучая, кипящая, хищная, затравленная. Рядом с ним невозможно находится, двигаться, дышать – воздух становится мерзким, липким, горячим, — В раскрытых глазах подруги отблеском отразился силуэт монстра. Командирша отшатнулась. — Хотела бы я его ненавидеть. Презирать за то, что он сделал с моими друзьями, со мной. Но не могу… Он лишил меня даже этого. — Чудовище — вот кто он, — Обессиленно добавляет лидерша, когда страх от образов жуткой зверины воспылает где-то под желудком и затаивается там, ноет, гноится. — Сожалею, что тебе прошлось пройти через все это. — Вряд ли жалость поможет, — Книга тормозит с продолжением, долго тупит в землю и хмурится. Она едва размыкает губы, желая что-то добавить, но осекается. Опять секреты. — Знаешь… С кое-каким обджектом ощущение дискомфорта хуже, чем с Ведущим. Или соразмерно, на худой конец. — Что? Но… Кто? — Можно ли было предполагать, что кто-то из давних знакомых окажется источником схожих с Й черт. Какое неведомо создание могло сравниться с этим чудищем? — Кнайф. Рядом с ним невыносимо. Он окутан тучей: ядовитой, травящей, — Соратница говорит сосредоточенно и неестественно странно даже для себя; скованные движения лишний раз твердят о том, что упоминание озвученной личности вызывает у нее отторжение. — И именно находясь с этим обджектом видятся… Ужасные вещи, — Голос невольное екнул, как кто-то нарочно сдавил её щуплое горло. — Как понять «видишь»? — Слова напарницы начали обретать все более необъяснимые и жуткие краски, от которых становилось не по себе. — Нечто вроде вспыхивающих картинок. Смею предположить, что это отрывки из будущего, оттого привыкла считать их видениями. Они изредка мельтешат перед глазами, независимо от ситуации. В них видны отрывки каких-то действий, предметов… Но рядом с Кнайфом… — Она съежилась, поджала плечи и втянула шею. Это действительно заставило почувствовать незримую опасность; таких жестов за участницей не наблюдалось даже во время появления ведущего. А сейчас… Будто её что-то воистину ужасало, хотя она и выражала это по-своему. — Рядом с ним картинки становятся ужасными: бессвязными, абстрактными. В них кровь, грязь и еще что-то… Горячее, вязкое, темное, — Обращения к собеседнице уже нет, только реплики в пустоту, куда-то в свой мир, вероятно, блеклый и полный безнадеги. В разумных чертогах всё никак не могла найти покоя мысль, что поведение подруги пугало и удивляло раз за разом все больше и больше. Она точно из другой реальности, вестник между мудростью и безумием. Сколько ещё тайн скрывается под обложкой? Сколько эта книга хранит в себе? Сколько возможностей, умозаключений и умений таится в пучине ее пресловутого сознания? Истина пугала соразмерно с неизвестностью. Вопрос заключался лишь в том, что ужаснее: остаться в неведении или узнать правду. — Ох, да и еще, — Экки точно пробудили ото сна, вырвали из цепкого кошмара, налипшего холодным потом ко лбу. Выдох вытащил за собой остатки трепета. — По поводу этих картинок. Я слышала ваш разговор с Пикчером, — Она взглянула в чужие глаза с вкрадчивостью. — После его слов о ведущем меня посетило одно видение, думаю, обязана тебя предупредить. Это касается исключения… По спине кубарем прокатился холод. Лидерша отпрянула и оторопела. Пикчер! Как она только могла забыть? Как посмела запамятовать об этом бедолаге? Как у нее хватило наглости не вспомнить о брошенном мученике, оставшемся один на один с монстром? А что если он что-то вытворил с ним? Что-то воистину ужасное, неотвратимое! — Пикчер… Как я могла забыть! — Опал вскочила на ноги, едва не хватаясь за гудящую голову и судорожно озираясь по сторонам. Боль ожесточается в теле, сдавливает тисками и не отпускает. Однако она ничто в сравнении с переживаниями за страдальца. Это не просто опасение — это едкий концентрат, начиненный виной и страхом; он обжигает, лишает рассудка. И она бежит, подгоняемая только боязнью за чужую сохранность. Глаза обдают цветные вспышки, картины изуродованного бедняги, изорванного растравленным зверьем. Образы, как кошмарные видения. На первых порах ноги и не чувствовались вовсе — были мимолетным толчком от земли в погоне за следующим. Однако чем ближе девчонка добиралась до поляны, тем тяжелее становилась ноша. К голеням подвязывают что-то увесистое, заставляют ныть, зудеть от порывов. Сердце ощущается как хищник, раздирающий и сдавливающий грудь. Воздух со свистом залетает и обжигает горло. Но самым плохим было то, что она начала спотыкаться. Усталость топила с головой. На горизонте зароились цветастые массы. Преступница добегает и делает остановку, сгибаясь в три погибели. Перевести дыхание виделось непосильной задачей. Она сглатывает, смачивает горло и наугад осматривает местность. Прежняя поляна изменилась, обрела чужеродные черты. Этому поспособствовали не только разномастные места, в лице импровизированных кресел-пуфиков, и две деревянных костлявых доски, одна из которых больше напоминала мольберт — штуку, что использовал Бутылыч для рисования. Общая атмосфера места изменилась, стала иной, насытилась и переняла веяние чужеземца. Теперь даже родная поляна больше не ощущалась как дом. Судя по всему, время, отведенное на сон, давным давно закончилось и пришло время для исключения. Того самого злосчастного, треклятого обряда, нещадно забиравшего одного из участников и заставлявшего строй обджектов редеть. В кожу впились мурашки. Наконец из толпы проглядывается заветный угловатый силуэт. Паренек неуверенными шажками лавировал меж пуфов, осторожно осматривая места; движения его еще более зажатые, чем тогда, на берегу. Под пристальным взором сокомандников, режущих стыдящими незримыми укорами хлеще ножа, становилось неуютно. Они зрят на него, точно на преступника, совершившего непростительное деяние. Хотя, да, так и есть. Он сделал то, за что его отныне будут ненавидеть, и все это из-за нее. Девица, не раздумывая, ринулась к участнику, отгоняя липучие вязкие комья вины. — Пикчер! — Слова сорвались с губ. Она прильнула к оппоненту, хватая за плечи и судорожно оглядывая сокрытое струпами тело в страхе узреть новые увечья. Бедолага качнулся назад, чуть не пятясь. — Мне так жаль! Прости, что я бросила тебя наедине с ним… Он что-то сделал с тобой? — Беспокойство импульсами обдает кожу, едва не заставляет дрожать. Джентльмен мнется, пугается, шарахается. В чужих глазах мельком проглядывается страх. — Нет-нет! Ничего страшного, не беспокойся так, пожалуйста, — Мальчишка выдавливает что-то схожее с улыбкой, а затем бегло ее сжевывает, когда замечает помрачнение собеседницы. — Мы просто пообщались с ведущим, ничего более, — Он никогда не умел врать. С самого начала, когда только начал оправдывать Клеви. — Пикчер, пожалуйста… Я знаю, что тебе страшно, — Она и сама не замечает, как переходит на нервный шепот. Сближение с приятелем казалось необходимым. Девчонка неприлично близко притягивает паренька к себе, утыкается в полные ужаса глаза, сжимает дрожащие плечи. — Но ты должен мне сказать. Я единственная, кто может… Помочь, — Теперь пришла ее очередь врать. Конечно, она не смела надеяться на содействие. — Я знаю, что ведущий мог запугать тебя, пригрозить. Но, пожалуйста, не молчи. — Я… Не понимаю о чем ты, — Он отчаянно не отпускает попытки прикинуться дурачком. Настойчивость оппонентки пугает. — Мы просто поговорили об исключении и все… — Пикчер, тебе грозит опасность, — Преступница вжимается в предплечья, смотрит на собеседника, как на глупца, не понимающего очевидной истины. Конечно же, он понимал. Оттого и боялся. — Опал! — Окликнул ее чей-то звенящий свист вдали. От неожиданности пальцы размыкаются и выпускают мальчишку из оков. Он что-то пищит и шустро увиливает в сторону, усаживаясь на первое попавшееся место. Единственный шанс попытаться помочь мученику был упущен. И кто же этот изверг, что помешал ей? Преисполненная злобой, она рывком оглядывается на звук. Перед глазами замаячил силуэт… Стерки? — Чего тебе? — Все еще злая, она грубит, скрывая удивление. Кого-кого, а вот пресловутую заучку никак нельзя было ожидать. Вести разговор с ней не было никакого желания, но и избегать его тоже не имело смысла. Участники этой треклятой «Банды» все равно выцепят, заставят прийти к ответу рано или поздно. — Я здесь… Как видишь. — Я и Замазыч хотели извиниться перед тобой, — Девчонка долго молчала, прежде чем выдавить из себя слова, почудившиеся нереальными. — За поступок Курасана, — Она косится на лицо собеседницы. Похоже, ей известно о недавней стычке. — И за наше поведение тоже… Мы все были неправы и то, что он сделал ужасно. То, что мы сделали ужасно, — Вероятно, речь была заранее отрепетирована, раз слова подбирались с такой легкостью. Быстрый интервал между репликами напрягал, вызывал чувство фальши. Однако говор все равно звучал искренне, раскаянно. Замешательство странной тяжестью легло на грудь. Открывашка нахмурилась. Желудок скрутило, где-то внутри загудел кипяток, открывший язву, из которой вылезли корни ненависти. Откуда взялась эта ярость? Почему она так зла? Почему ее берет злоба за чистосердечное признание? Перед ней открывают душу, а ей так хочется в нее плюнуть, испачкать, замарать, изгадить. Наверное, старые обиды берут свое. В глазах участницы отражается сожаление. Сочувствие? Кто-то из подпевал Курасана способен на такое? О каком раскаянии может идти речь? Не Стерка ли хотела сжечь Опал, разве не она была бы рада, если бы та сгинула? — И почему же тогда ты тут одна? — Прищур. Лидерша складывает руки крестом, закрывается от нежеланной собеседницы и жжет порицающим холодом. — Где Замазыч? Почему от него я не слышу извинений? — Ответчица недолго тормозит, выглядя сконфуженно. — Мы хотим поговорить с Курасаном, вот Замазыч его и ищет, поэтому он попросил сказать за него, — Без капли злого умысла пояснила она, мельком глянув в сторону, где, похоже, и должен был быть ее товарищ. — Ясно, — Суровость не ушла. Прежняя вина за содеянное не ощущалась или тщательно игнорировалась. В конце концов, себя виноватой в смерти этих двоих она не считала. Наверное. — И почему же вы оба вдруг решили изменить свое мнение? Кажется, не так давно кое-кто сжечь меня собирался, скажешь нет? — Напоминание колко резануло соперницу. Реакция последовала незамедлительно. Фыркнув, девчонка на мгновение свела брови, одарив собеседницу холодом во взгляде. — Я и не говорю, что не виновата, — Она сжала губы, успокаиваясь на вдохе. — Если тебя это утешит, то я извинюсь ещё раз, — Взгляд потупился в землю, помрачнел, стал тяжелее. Ресницы беспокойно подернулись рябью. — Понимаешь, все становится каким-то… Неправильным, — Стерка перековеркала последнее слово так, будто оно само почудилось ей чужим, отторгающим. — Ощущение, словно из-за всей этой суматохи мы перестаем быть друг другу друзьями. — «Друзьями? А разве мы были друзьями»? — Зудит грубый голос в голове и открывашка не могла с ним не согласится. Действительно, даже раньше они между собой толком-то и друзьями не были, разве что хорошими знакомыми, с кем можно было перекинуться парой фраз, да и только. О каких еще «друзьях» речь шла? Животные, пустое место — вот кто они на самом деле! Но вдруг, вся кипящая злоба сходит на «нет», как только в своде черепа просыпается осознание сказанного. Выходит, Стерка тоже не считала происходящее правильным? Тоже сомневалась? Неужели все суждения о ней были ошибочными? Она взаправду оказалась гораздо умнее своих сверстников? В сердце вспыхнула тревога. Это же прямо как тогда, на берегу с Пикчером. А если она тоже сейчас заикнется об И Кратком? Тоже обречет себя на муки? Поставит клеймо, которое уже невозможно будет оттереть, содрать. Нужно ее предупредить. Предостеречь! — Стерка! — Оглашается топорный зов Замазыча с другой стороны поляны. Девчонка рефлекторно одернулась на оклик. — Нужно идти, — Тяжело понять, расстроена ли она вынужденным уходом или напротив рада покинуть гнусную компанию преступницы. Что-то подсказывало, что все-таки второе. — Мы поговорим с Курасаном, а потом вернемся, — Тонкие пальцы потянулись за чужой рукой. Опал глянула на них: бережные, нежные, ухоженные; в сравнении с ними грязные и уродливые от язв руки командирши — ничто. — Договорим позже, ладно? — Оппонентка едва коснулась предплечья, как-то тут же одернулось. Открывашка недоверчиво хмурится. Стерка не дожидается ответа и разочаровано уходит, оставляя заносчивую собеседницу позади. Лидерша отступила шаг назад. После разговора остался неприятный осадок и горький привкус во рту. От диалога с каждым оставалось свое ощущение, двоякое, иногда пресное. Вероятно, она поступила неправильно, грубя участнице, однако обиды предательски царапали горло, озвучивая горячечные фразы. Невольно оказалась затронута мысль и об Экки. Интересно, где она сейчас? Ее ведь девица тоже бросила, так бездумно, безрассудно, даже не осведомив, не предупредив. Скольким обджектам преступница уже невольно причинила боль? Скольких бросила, скольких задела колким словом, скольких огрела ударом кулака? Грехи не умещались в ней, вываливались, точно из переполненной бочки. Опал подняла взгляд и осмотрела окрестность еще раз. Чужеродная атмосфера снова облепила тело. Неприятно. Была предисключенческая суета: обджекты роились вокруг цветастых кресел, сбиваясь в разношерстную массу, а новоиспеченный ведущий увлекался какими-то записями. Предисключенская… Забавно. Смекнув свою догадливость, она хмыкнула, прокручивая в голове придуманное словосочетание. С этой мыслью девчонка и побрела в сторону, пытаясь найти себе место неподалеку. Ей хотелось проследить за ходом процесса самостоятельно, а не услышать никчемное объявление хоста. Новый ведущий… Каков он? Насколько окажется добросовестным? Быть может, если Й заменил ассистент, Пикчеру не будет грозить выбраковка? А если джентльмен окажется в безопасности? Если Ёшка на самом деле явился в этот мир с благими намерениями? Система голосов… Она точно независима? А если бы Краткий наврал о количестве голосов в свою пользу? А мог ли так сделать Ё? Скажем, исключить Пикчера было бы более выгодно, нежели ту же Брялок. Хотя если бы ее избрали открывашка и не была бы против… — «О чем я только думаю»? — Одернула она сама себя. Нет, она еще не настолько паршива, чтобы радоваться чужому горю. Не падет настолько низко. Хотя казалось, куда уж ниже. В глаза бросился тщедушный облик Кнайфа. Болезненный вид сокрыт мглой; руки обвивают согнутые ноги, закрывающие уязвимый живот, подбородок опущен на колени, а суровый, леденящий взор уставлен на сбродную массу участников. Воспоминания о рассказах Экки заставили взглянуть на ножа под другим углом. Немного фантазии — и вот перед ней совершенно иной обджект: не соратник, не глупый самонадеянный олух, а окутанная мраком зловещая фигура, завитая дымкой негатива. Что же вызывало в книжке такие чувства? Почему этот с виду бесшабашный ухарь источал столь чудовищную атмосферу? — Тоже решил со стороны понаблюдать? — Рискнула завести диалог Опал, медленной поступью сблизившись с сокомандником. Взгляд паренька едва скосился в сторону нежданной гостьи, как тут же вернулся обратно, точно заведенный механизм. В ответ снова долгое молчание. Однако в этот раз оно ощущалось совсем по-иному. Быть может с этим обджектом и вправду что-то не так? — Ну и ночка выдалась, — Хрипит девица, подступая ближе. — Я подсяду? — Она постучала стопой по земле рядом с клинком. Очевидно, вопрос остался открытым, но протестов не последовало, значит, оппонент не возражал. Усевшись на траве и пробурчав под нос что-то невнятное, преступница сначала оглядела молчаливого собеседника, а затем обернула взор к толпе, на которую и был направлен чужой взгляд. — О чем задумался? — Ни о чем, — Плевок вместо внятного ответа. Ничего иного от ножа и нельзя было ожидать. Стоило ценить хотя бы то, что он вообще ответил, значит, начатый диалог не был столь нежеланен — случись обратное, он бы и не стал говорить вовсе. Из-за цветных шкур участников мельком проскальзывает силуэт Пикчера исполненный тревогой, беспокойством. И все-таки чудище точно что-то сказал ему, пригрозил, запугал. Неспроста мальчишка стал таким нервным, обеспокоенным. Девчонка невольно покосилась на Кнайфа, скучавшего рядом: взгляд пустой, тягостный, тяжелый. Двоякое ощущение. Невольно в голове вильнула мысль о собственных извинениях, которые она была вынуждена приносить за свои проступки. Любопытно, а сам клинок хотя бы раз извинялся? — Он так и не простил тебя? — Без единой мысли интересуется открывашка. Она подперла щеку. Собеседник неодобрительно фыркнул. — О ком это ты? — Гласит грубый тон. Девица помялась. — Ну… О Пикчере, — Взгляд упал на паренька, окруженного звериной толпой. — За что это еще ему меня прощать? — Он ощетинился, точно оппонентка твердила что-то зазорное. Преступница странно нахмурилась. — За тот случай с Сокой… Ты забыл? — Последнее слово звучит с упреком, хотя она и не хотела заводить спор. Разговор заводился неважный. — Нет, — Бездумно отрезает клинок, видимо, в надежде отвязаться от навязчивых расспросов, но вовремя осекается. — То есть… Откуда ты.? — Пикчер поведал, — Лидерша смекает чужое недоумение. В раскрытом рту читается недосказанное «знаешь». Он промолчал. Вероятно, перебивать было лишним. — Ясно. Всегда знал, что он ябеда, — Глупое выражение почудилось обидной подначкой. Обджект помрачнел и отвернулся, заново уткнувшись взглядом в толпу. Он явно давал понять, что не хочет продолжать диалог, однако у Опал были на это другие планы. Ей начинала надоедать закрытость ножа. — Ты не ответил на вопрос, — Хмурое напоминание послужило причиной недоброй реакции оппонента. Клинок ощерился. — Не знаю, — Он отсаживается в сторону. Половина лица прячется за колени, оставляя на виду только скулы и глаза. Опять закрывается. — Неужели ты не пробовал поговорить с ним об этом? — Открывашка старается быть мягче, но не получается, суровый нрав в очередной раз берет свое. Молчание собеседника только больше раззадоривает ярость. Злоба вылезает мерзкой язвой, оставляет следы, осадки. — Я с тобой говорю вообще-то. Почему ты вечно ото всех ограждаешься? Ты даже у Пикчера прощения попросить не сумел? — Вопросы нарастают, становятся навязчивыми, от них нельзя увильнуть, спрятаться; они бьют подобно кувалде. Ее многие ненавидели за это — за то, что она не может сдерживать свой пыл. Наверное, в этом они схожи с Брялок. — Вот так всегда, лишь бы найти крайнего: Опал плохая, Опал сякая. А сами то? И ты такой же. — Да что ты увязалась? Тебе в моих делах медом намазано? А? — Он огрызается, точно контуженный зверь; пальцы стискиваются в кулак. Девчонка отстраняется. — Отвянь, по-хорошему прошу. Свои нравоучения оставь на них, — Он указал на толпу забияк вдалеке. — Мне мозгоправ не нужен, — Взмах ладони отсекает его от собеседницы. Нож вскакивает на ноги. Взгляд обджекта горяч, обжигает, пригвождает к земле; его наводка прожигает дыру, плавит лицо, выедает края. Преступница только сейчас ощутила тяжесть этого взора. Чужого. Кнайф отступил назад. Сначала неуверенно, будто боясь оторвать глаз от скандалистки, а потом, разворачиваясь окончательно, уходит прочь. По траве разнеслись настойчивые шаги, отдаляющие клинка все дальше от неприязненного места. — Ну и катись! — Обессилено взвывает лидерша, наотмашь ударяя рукой. — Мне никто не нужен, — Какая безутешная ложь. Она подгибает ноги и обвивает колени. На душе снова пусто. Она вновь одна. Как и раньше. Никто ее не знает, не знает ее чувств, ее эмоций, внутренних терзаний, не понимают всю тяжесть ноши, что на нее упала. Никто и не попытается ее понять. Кучка животных! Треклятый сброд! Стадо — вот они кто! Злоба вспыхивает где-то под печенью, разрывает желчный пузырь, обдает органы мерзкой вязкой массой. Паршиво. Дурно от мысли, что ей приходится все это переживать. Боль в десне ожесточается, ноет, опухает, вызывает зуд. Во рту пусто; только кровавый смак липнет к небу. Глаза невольно падают на грязные раны. Проклятые зазоры, служившие виной ее извечных мук. Почему она обязана чувствовать вину за убийство этих зверей? Не этого ли они заслуживают? Какое еще отношение у нее должно быть к ним? Взор зацепился за ноги и едва не сбитые в кровь пятки. Ей пришлось обойти чуть ли не весь остров ради какой-то злосчастной победы! Во что она превратилась по вине хоста? Во что превращается до сих пор? Какие еще метаморфозы ей придется перетерпеть в погоне за жизнью? Она слишком боится смерти… Слишком. Самобичевание прерывает шум, огласившейся где-то сбоку. Опал даже не дрогнула. Кнайф вернулся? Стерка воротилась с новой порцией лживой скорби? Курасан решил закончить начатое? Брялок? Чарджери? Плевать. Никто из этого грязного, паршивого стада не… Экки. Глаза уловили кофейную обложку. Сердце залилось кровью. За призмой злобы она совершенно позабыла о брошенной подруге. Стыдно. Хочется бросится с извинениями, слёзными раскаяниями, сожалениями, но все это хранится внутри, запирается на тысячи замков. Не только из-за боязни выставить себя слабой, что она уже делала неоднократно, но и из соображений такта. Извинится она опять, что с этого? Опять бросит, предаст, убьет? И в чём тогда вес её «честного» слова? – Давно ты тут? — Поток мыслей обрывает сама нежданная гостья. Открывашка чуть дрогнула. Когда приятельница в последний раз первой заводила разговор? В груди затаилась тревога. — С того момента как ушла, — Выжатый голос звучит спокойно, словно ей взаправду безразлично случившееся, будто внутри её не разрывает на части совесть и не скребётся дикий зверь. Книжонка молча садится рядом. Слишком близко. Недосказанность приносила боль, но Опал была не в силах сказать что-либо. Даже думать оказалось тяжело. Экки рядом. От неё веет холодом. В такие моменты становилось особенно невыносимо. Она столько раз была предана, но все равно неизменно остается рядом. Это должно вызывать теплоту и радость, однако все продолжает зудеть. Вина, стыд, раскаяние — мерзкие, но уже такие родные чувства; гадкие, липкие, оттого приставучие. — Давно мы так не сидели, — Приятельница набирает воздуха в легкие. Студеный ночной ветер обдул обложку с иссохшими краями. Она прикрыла глаза. — Вот так… В тишине, — Голос обдает спокойствием, однако совершенно иным: умиротворенным, забвенным. Преступница поджимает ноги ближе. По-прежнему неуютно, но на душе стало чуть легче. Неужели подруга не в обиде? Больше не считает ее монстром? А считала ли раньше? — Ну что ж! — Слышится чужой голос неподалеку. Девчонка оборачивается. — Попрошу всех участников занять свои места для того, чтобы я смог начать, — Речь не кажется грубой и порицающей, а напротив мерещится непривычно вкрадчивой. Учтивая просьба подкупает многих. Протестовать не имело смысла. Обджекты покорно расселись. — А вот и ваше место для исключения, — Вытянувшаяся рука обвела кругом поприще. — Я старался сделать его как можно комфортнее, чтобы вы меньше волновались, — На миловидном лице озарилась улыбка; на мгновение даже почудилось, что звезды в глазах хоста замерцали. — Надеюсь, вас все устраивает! — Голос кажется слишком радушным. — И еще вы можете написать свои предложения для места исключения в бланк пожеланий, — Он указал на доску, увешанную различными бумагами и стоящую позади него. — Я постараюсь сделать все именно так, как вы хотите. Опал недоверчиво потупилась. Доброта ведущего все еще казалась неправильной, чужой, лживой. Везде ей чудится обман. Мир слишком огромен, опасен, в нем нет места для них с Экки. Кому они могут доверять? Только друг другу. — Приступим непосредственно к голосам, — В руках Ё очутилась записная книжка; бегло зашуршали исписанные страницы. — Ого! Голосов набрано аж в два раза, чем в прошлый раз! — Радостно объявляет буква. На лице растянулась ребячья улыбка. Открывашка нахмурилась. Откуда он знает о количестве предыдущих голосов? — Должно быть, вы очень заинтересовали зрителей. Не многим обджектам до вас это удавалось. Могу вас с этим поздравить! — Милое обращение к участникам обернулось в голове жуткой иллюзией. — «Зрителей»? — Командирша помрачнела. Голос в голове подсказывал, что это слово не значило ничего хорошего. Фраза оседала в своде черепа, преображалась, становилась гнетущей, зловещей. — Из всех-всех-всех двух тысяч семисот шестидесяти двух голосов Бутылыч набирает наименьшее число, а именно сто пятьдесят девять! — На мольберт рядом с сиреневым приклеился фиолетовый кусок бумаги, напоминающий фрагмент пазла — Замазыч раньше любил собирать подобные штуки вечерами. — Специально для этого Краткий приготовил для тебя вот этот горшочек с растением. Он сказал, что если за ним ухаживать из него вырастет нечто, что не оставит тебя без бури эмоций! — К ногам участника с шумом придвинулось кашпо с землей и зелеными лепестками. Если это подарок от Й… Жутко даже помыслить во что могла преобразиться эта безобидная на вид рассада. Как только взгляд опустился на Йигроишевого обджекта, в глаза вмиг бросился его преобразившийся облик. Внутри стеклянного бутыля плескалась совершенно иная жидкость: бледно-лавандовые кучковатые комья, заместо привычной синеватой массы, плавали, подобно облакам совместно с желтоватыми звездами. Что приключилось с ним? Что произошло за то время, пока девица пребывала в отключке? Или это случилось во время их разговора с Экки? — Я рад за тебя, Бутылыч! — Ласково лепечет Пикчер, сидящий совсем рядом с товарищем. Оба обджекта обменялись улыбками. Брялок одернула друга неодобрительным рычанием. Парни отстранились. Сердце тревожно спрессовалось меж ребер. Напоминание о несчастном мученике далось ей слишком болезненно. Что же будет с приятелем? Грозит ли ему опасность? Исчезает ли угроза, если рядом не находится монстр? Садиста нет, однако его присутствие все равно ощущается в напитанном негативом воздухе, каждой его воспаленной частице. Он всегда рядом, даже когда его не видно. В безопасности ли Пикчер? Выручит ли бедолагу то, что вместо тирана теперь его скромный ассистент? — Следующая остается Лампчка. Она набрала сто восемьдесят голосов! — Воодушевленно продолжил хост, прикрепив еще одну бумажную деталь на холст. — Я не знаю, как ты воспримешь этот подарок, но Краткий решил подарить тебе полено, — Лицо Ё потускнело. Вытащенный из ниоткуда брусок очутился в руках избранницы. — Я надеюсь тебя это не очень расстроит… — О! — Взвизгнула светобульба искаженным девичьим гиком. — Это как раз то, что мне нужно! Вкуснятина! — Тон неестественно громкий, омерзительно высокий, скрипучий. Это не её голос. Дергающимися пальцами она хватает шмат дерева и поднимает вверх. Стеклянный корпус вздернулся, из-за чего свет луны начал преломляться сквозь призму багряных внутренностей. Желудок скрутило. Ужас змеиным ползком заскользил по коже. Некогда прозрачные каемки обрамлялись грубыми алыми кромками. В колбе переливалось нечто аморфное, грязное, вязкое; подобно сгущенной крови оно мерзкими сгустками стекало по стеклу, скапливаясь внизу и нагнаиваясь. Это нечто убило в ней ребенка — веселую, озорную девчонку, беспамятства любящую готовить. Улыбка. Фальшивая, ненастоящая. Куда пропала прежняя Лампчка? Что за чудовище отныне восседало средь обджектов? Брусок древесины заталкивается в неестественно раскрытый рот, схожий с хищным зевом мухоловки — монстр из мира растений, про которого когда-то рассказывал Замазыч, давным давно интересовавшийся ботаникой. Светобульба с упоением пожирает угощение: надуваются набитые стеклянные щеки, вываливаются сквозь сомкнутые губы щепки, хрустит дробящаяся о зубы кора. Лидерше стало жутко. Сердце бухнуло от ужаса. Да, Лампчку и ранее нельзя было назвать хорошим поваром: она не готовила деликатесы, не повторяла блюда точь-в-точь как на картинке, кашеварила нелицеприятные рагу из того, что попадалось под руку. Но она всегда старалась сделать еду как можно более съедобной, хотя бы приятной глазу. А сейчас… — Следующая сохраненная у нас Брялок с двухсот пятьюдесятью пятью голосами! — Стук приклеивания бумажки на картонный холст оторвал от мыслей. — Неужели… Третья? — Изумилась лохматая. Шерсть на загривке беспокойно шелохнулась. — Твой подарок это резиновый супер-растяжимый чепчик для душа, — С детским восторгом объявляет хост, вручая обещанный приз участнице. Она сконфуженно хмыкнула. — А… Что это? — Разбойница оголила клыки, ощерилась, но не со злобой. Еще пока. — Ну, душ там… Чепчик, — На кошачьей морде все легче уследить раздражение: сводятся клочковатые брови, морщится нос, поджимаются патлатые уши. Ей явно не приносило удовольствия уточнять столь очевидные детали. — Вы не знаете что такое душ? — Хост захлопал глазами. Косматая отрицательно замотала головой. Ё растерялся. — Эм… Ну, душ — это место, где моются. Разве вы не моетесь? — Мы купаемся в озере. У нас нет никаких… «Душ», — Дикарка нарочно исковеркала последнее слово. Она ощетинилась; шерсть вздернулась клочковатыми иглами. — Неужели у нас не будет нормальных подарков? Полезных, нужных в быту хотя бы. — К сожалению, по правилам призы составляет Краткий и только он. Я всего лишь посредник, — Ёшка с сожалением отвел взгляд и вздернул плечами. — Я бы подарил вам что-то другое, но, понимаете, когда Краткий вернется, ему не понравится то, что правила нарушаются. Краткий любит порядок. Становилось не по себе от такого неоднократного повторения имени монстра. Краткий, Краткий, Краткий, КРАТКИЙ Ассистент произносил это слово с такой легкостью и непринужденностью. Несправедливость обожгла внутренности. Конечно, для него ведь, вероятно, это имя ничего не значило. Он не боялся произносить его, не бился в ужасе и страхе от одного только упоминания чудища. Обычным смертным оставалось лишь завистливо кусать локти. Опал обессилено выдохнула. Сердце тревожным стуком громыхнуло о ребра. Фигуры проносятся перед глазами одна за другой. Внутри что-то защемило. Это не правда. Не могло быть ей. Не так быстро, не так стремительно, не так скоротечно! Страх сдавил тисками, скрутил органы в узел, спрессовал кости. Пикчер в финальной двойке. В мозгу вспыхивают воспоминания прошлого исключения. Все повторяется. Совсем как тогда. Она надеется на лучшее, верит, молит Господа Бога, если этот треклятый дядька с неба вообще существует в этом ненавистном мире. Цикл замкнулся. Она снова в этом беззащитном и несчастном положении, слабая, немощная и такая жалкая. Это чувство претит, оставляет терпкий смак во рту. Опять ей приходится слезно упрашивать высшие силы о сохранении невинной души. Сердце сжималось и обливалось кровью от одной только мысли, что могло приключиться с Пикчером в противном случае. Нельзя отдавать мальчишку в лапы чудищу, нельзя! Открывашка не верила Ёшке, ни его смазливым улыбкам, ни его лживым уговорам, однако сейчас он казался единственной надеждой на спасение. — С прискорбием мне придется сообщить что… — Ведущий затормозил, замерев и уставив глаза на записи. Взгляд стал тоскливей, тяжелей, словно ему приходилось переживать все происходящее вместе с участниками. Нависла тяготящая пауза. Долго сверлить листы опечаленным взором не удалось. Ему придется сказать. Придется это сделать. — Пикчер исключен. Оставшиеся два кусочка пазла ударились о холст точно лезвия гильотины. Девчонка отшатнулась. Осознание в агонии забилось где-то в своде черепа. Кровь закупорилась и свалялась комьями. К горлу подкатило что-то липкое, рвотное. Жар бил ознобом. Она отказывалась верить. Отказывалась верить в то, что Пикчер теперь обречен по ее вине, отказывалась верить в то, как она бессильна, отказывалась верить в свою беспомощность, отказывалась верить в неотвратимость. Безвыходность терзала больнее любого ножа. Она не в силах помочь, не в силах спасти. Содрать кожу и вырвать ногтями плоть казалось проще, чем смириться. Бремя веролома тяготило, вгоняло в отчаянье. Паренек смиренно опустил глаза. Послышался страдальческий вздох. Он глядит в землю. Похоже, собирается с мыслями, прежде чем встать. Природа покорно затихла вместе с ним: угомонился завывающий ветер, прекратили сверкать светлячки, умолкли тирады сверчков. Ёшка смущенно мялся на периферии, боясь поднять глаз. — Мне очень жаль, Пикчер, — Если бы у букв взаправду присутствовала эмпатия и реальные эмоции, то лицо Ё отражало бы именно сожаление. — Но по правилам я должен превратить тебя в предмет… Как бы я не хотел этого делать, — Он со скорбью взглянул на волшебную палочку у себя в руках. Мальчишка нерасторопно поднялся с кресла. Мученический взгляд кругом обвел лица присутствующих и задержался на Опал. Она разглядела в чужих глазах то, что другие отказались бы видеть — страх. Взор бедолаги исполнен тоской и горестью, но чрез призму печали проглядываются предательские отблески тревоги. Ему страшно. Чудовищно страшно. Но он храбр и не покажет этого. По крайней мере, сейчас. — Я готов, — Неестественно твердо отрезал обджект, пройдя вперед. Ведущий недолго колебался и взмахнул палочкой. Сокрытое синевой небо застелил ковер морока, поглотившего звезды. Земля окрасилась в грязно-фиолетовый цвет, атмосфера потяжелела, стала холодной и чужой, воздух сделался приторным, терпким. Затяжной взор Ё едва не оборвался еще одним взмахом магической лучины, как вдруг тот осекся. — Хочешь сказать что-нибудь… Напоследок? — Осторожно лепечет по-детски звенящий голосок. Джентльмен призадумался, потер предплечья, словно ему холодно, снова осмотрел близ стоящих обджектов тоскливым взором. Некогда горящие ненавистью глаза участников сменились трауром. Они смотрели на товарища со скрытой скорбью. В них нет чистосердечного раскаянья, никто из них не извиняется за свое напрасное призрение, не признает ошибки, не падает в ноги со слезами и плачем. Но они явно не были рады его уходу. — Хочу принести извинения за свои проступки, которыми мог когда-то кого-либо обидеть, — Воздух обжигает, касается бледнеющих щек, обводит кругами грязные раны. Пальцы смыкают замок. Глаза замерли в мертвой точке. — А так же, хочу сказать, что не держу ни на кого зла и обид, — Вдох. Тяжелый выдох. Дыхание чудилось непосильным трудом. — Живите мирно. Пожалуйста. Сокровенные речи похожи на мольбу святого. Ему так не хватало нимба… Только нимба. Сиреневый корчил страдальческие гримасы, похоже, пытаясь сдержать порыв эмоций. Тяжело было поверить, что ему небезразлично происходящее. Когда с последними словами обреченного было покончено, короткий взмах палочкой все предрешил. Все затихло в ожидании вспышки. Несчастный смиренно ожидал своей участи. В этот раз ритуал отличался от исключения Клеви: слепящий свет не выжигал глаза, нарастающая мелодия не гремела в ушах, напротив — ложилась мягкой гладью. Суводь из зарниц и мерцаний поглощала тело, закручивала, юлила подобно волчку; она деформировала, лишала живого. Из светила вываливались звезды, рассеивающиеся в воздухе. В руки хоста приземлилась крохотная рама. Обычный предмет: пропали руки, ноги, лицо, трещины, разводы и рубцы — любые признаки того, что он когда-то был живым. Спасенные участники проводили его скорбящими взглядами. — Надеюсь ему будет хорошо там… С Клеви, — Тоска сдавливает горло, оставляет сип вместо внятных фраз. Бутылыч виновато потупился. Брялок не стала возражать. Вероятно, она и сама хотела сказать напутствие. — Печально, но он не может увидеться с Клеви, — С сочувствием сообщает хост, пряча безжизненное тело куда-то за спину. — В этом состоянии его душа заточена в картину. На лицах обджектов прочиталось замешательство вперемешку с отчаянием. Они несмело переглянулись между собой, понимающе опуская взгляды. И все-таки они жалели его. Нужда уйти тяготила, однако оставалось только смириться. Первые шаги дались особенно тяжело. Вряд ли кто-то сегодня спокойно доспит до утра. — Ах да, Чарджери, — Неуверенно обмолвился буква, шагнув к удаляющейся участнице. — Твой подарок, — В ладони блеснула намотанная на шпулю металлическая леска. — Я знаю, он скверный, но… Это правила, я не могу им перечить, простите, — Извинение странное, двоякое, обращено не то к обджектам, не то к исключенному бедолаге. Девчонка молча приняла приз, повесила катушку на «рог» и поспешила за уходящими товарищами, предварительно одарив безжизненную фигуру Пикчера сожалеющим взором. А Опал никак свыкнуться не могла. Эмоции казались гигантами, великанами бушующими внутри ее крохотного, ничего не значащего тела. Внутри мерзкий тошнотный смак, бурлящий вязкими пузырями. Ей стыдно за себя, за свою ничтожность, за свою слабость, за то, что она ничего не смогла сделать. Собственная жалкость разъедала, выжирала внутренности. Ёшка подставил ее, подставил Пикчера. Хотелось злиться, гневаться на всех подряд, источать ярость, неведанную доселе никому. Предатели, кругом предатели, мерзкие, лживые, подлые. Ё все лишь посредник, исполнитель воли Дьявола. Что теперь ждет Пикчера? Какая участь ему предстоит? Можно ли считать исключение окончанием мук, предрешенных страдальцу? — Его не ждет ничего хорошего, — Экки словно читает мысли, залезает в самые недра и пучины потаенных закромов сознания, бурит рассудок, вскрывает череп. Й тоже имел привычку потрошить чужие мысли, добираясь до грязных грешков. Ощутимый дискомфорт, однако, с ним все эти чувства концентрируются и превращаются в рвотную массу. С подругой гораздо спокойнее. — Я знала, что случится что-то плохое. — Знала? — Лидерша нахмурилась. Фраза больно резанула где-то в груди. В голове вспыхнуло воспоминание о сцене на фуникулере — тогда девчонка тоже отмолчалась о деньгах. — В тот раз, на берегу… У меня было видение касательно Пикчера. Что с ним обязательно случится что-то нехорошее, — Голос стал напряженным; глаза беспокойно метнулись на кресло бедолаги. — В том плане… Не об исключении, — Она замотала головой. — О другом. О чем-то… Гораздо, гораздо ужаснее. — Что ты имеешь в виду? — Атмосфера снова накаляется, обволакивает кожу, липнет к губам. — Думаешь исключение это еще не все? — Язва противоречий неприятным комом свалялась внутри. Хотелось знать правду, но истина порой пугала хуже лжи. Не было желания узнавать ответ. По крайней мере, того, который, скорее всего, был бы дан. — Я не могу быть уверена. Потому что мои видения чаще всего просто набор картинок. Мне тяжело их связать. К тому же мне неизвестно точно, что происходит с обджектами после исключения, — Расплывчатое объяснение не дало покоя, а лишь породило большую тревогу. — Единственное, что я знаю наверняка — ведущий способен на любую жестокость. И зная это лицезреть в своих видениях кровь — явно не добрый знак. Открывашка отстранилась. Беспокойство вязкими массами расплылось в груди и возжглось в селезенке. Чудовищные образы, доселе посещавшие ее голову, вполне могли стать реальностью. В мозгу опять распаляется облик монстра, зловещего, безобразного; лапы марают, пачкают, смешивают с грязью, молят в фарш. Она боялась за Пикчера. — Пикчера исключили? — Донесся чужой голос где-то неподалеку. Преступница вздернула голову. Рядом возвышалась фигура Стерки, исполненной траурным молчанием. Прибытие девчонки невольно, но обрадовало. Жуткие мысли тяготили, лишали рассудка, не позволяли думать о чем-то ином. Появление кого-то стороннего помогало унять тревогу. Командирша поднялась на ноги и взглянула на нежданную гостью. Переосмыслив заданный вопрос, она помрачнела и спустя недолгую паузу кивнула, подтверждая чужие опасения. Стерка отшатнулась. В глазах отразилась тоска. — Ох… Пусть Бог примет его грешную душу, — Участница сложила ладони вместе и склонилась. Опал поежилась. Всегда когда девчонка производила подобные обряды, в мозгу невольно начинали трезвонить атеистические взгляды. Но сейчас она была готова это перетерпеть. Напутствия мальчишке не помешают. За него и вправду оставалось только молиться. — Вынуждена буду тебя огорчить, — Внутри вновь заиграли прежние чувства. Ее категоричность никто никогда не любил. — Однако Ёшка сказал, что в этом состоянии его душа заточена в картину, — Она поймала на себе чужой укоризненный взгляд. От Стерки потянуло холодом. — А ты веришь всему, что говорит Ёшка? — Девчонка посерьезнела. В ее глазах прочиталось осуждение. Лидерша осеклась и пристыженно умолкла. Соперница была как никогда права, и открывашка не могла этого отрицать. В коробке черепа забилась чащоба из сомнений. Неловкость не позволила осознать фразу вовремя, из-за чего на короткий отрезок между ними предательски нависла тишина. Думать становилось тяжелее. Мысль о том, что собеседница настороженно относится к хосту, запоздало откликнулась в голове. — Погоди, а разве ты не веришь ему? — Первое, что приходит на ум в качестве вопроса. Следующий нескончаемый поток расспросов оказалось тяжело остановить. — И… — Она закусила щеку, едва не проговорившись. Иногда тяжело было соблюдать табу, особенно в такие напряженные моменты. Сразу же она осознает, что совершенно не знает, как объяснить оппонентке, кого она имеет в виду. А следом за этой мыслью вдруг вспыхивает вторая, гласящая, что ей обязательно нужно сообщить о запрете на имя. А иначе случится тоже, что и с пареньком. Не хотелось, чтобы еще кто-то пострадал по ее вине. Слишком велика вина. — Прошлый ведущий. Тот, что был до Ёшки. Ему ты тоже не веришь? — Как кому-то вообще можно верить в такой-то обстановке, — Стерка меняется в лице, становится жалобной, затравленной. Она поджала плечи, втянула шею и обхватила предплечья, как если бы ее бил озноб. Так и не стало ясно, поняла она о ком шла речь или нет. — Думаю, в таком случае я должна поделиться с тобой кое-чем, — Не смотря на странную реакцию гостьи, девчонка все равно решается продолжить. Найти единомышленника среди этой безголовой своры было чудом. Нельзя упустить такой шанс. Пикчера она уже потеряла. — Имя настоящего ведущего нельзя произносить. Потому что иначе он услышит все, что ты говоришь, — Она наклонилась к участнице, зачем-то делая голос тише. — Поэтому я хочу договориться с тобой, что во время нашего разговора ты не будешь упоминать его имени, — Стерка замерла. Взгляд застрял в пустоте. На миг почудилось, что кожа на ее лице начала белеть. Преступница косилась на собеседницу с подозрением. Отсутствие каких либо эмоций заставляло тревожиться. — Об этом я узнала от Экки. Не подумай ничего плохого обо мне. Я просто хотела обсудить с тобой… Все это шоу. Быть может, вместе мы бы сумели придумать что-то… — Так у него еще и табу на имя есть? — Оппонентка сделала резкий выпад вперед. Чужие ладони сомкнулись на предплечьях открывашки. Она отшатнулась назад. Хватка не ослабла. — Матерь Божья… Все именно так, как я и предрекала, — Девица принялась судорожно креститься. — Стой-стой, погоди, о чем ты, — Хмурится командирша, в замешательстве оглядывая вздурившуюся участницу. — Я не понимаю, — Оторопь взяла тело. Она не понимала поведения девчонки. — Что здесь непонятного? — Стерка смотрит так, будто перед ней стоял небывалый глупец. — Все сходится. Чье имя нельзя упоминать всуе помимо Господа Бога? — Она перешла на громкий нервный шепот. — Как ты не понимаешь? Это же самые настоящие бесы, приспешники Дьявола! Если один из них не он сам… Они пришли забрать нас с собой в Ад, — В ее глазах прочитался панический страх. Руки начало потряхивать. — А я ведь… Я не хочу в Ад! Я ведь жила по заповедям, была прилежной, правда? — Голос дрожит, пропитывается отчаяньем. — Проклятый Курасан! Зачем я только с ним связалась… Я ведь не хотела! Не хотела этих драк, не хотела сжигать тебя, — Она опять хватает чужие плечи и трясет. — Я перепачкала себя грехами. Я такая грязная, Господи, — Омерзение отразилось на беспокойном лице. — Я хотела искупить их, хотела извиниться. Но… Этого недостаточно! Что я делаю не так, что? Стерка едва держалась на ногах. Она схожа с лихорадочно больной: сипит, хлебает воздух кусками, трет предплечья, спасаясь от озноба; на лбу проступает пот, точно ее сокрушает жар. Лидерша в смятении мечет взгляд туда-сюда, цепенея. Ее вводило в ступор поведение участницы. Еще пару мгновений назад она общалась с рассудительной и умной девчонкой — теперь же заместо нее перед открывашкой в религиозном бреду бился какой-то безумец. Безусловно, она была наслышана о набожности Стерки, однако та никогда не доходила до подобных крайностей. Что послужило триггером? Когда она пересекла грань? Отвлечься от сумасшедшей картины помогла чья-то рука, коснувшаяся ее плеча. — У нее опять… Приступ? — Осторожно интересуется чей-то топорный голос позади. Командирша вздрагивает и оборачивается. За спиной оказывается Замазыч, усталым взглядом провожающий поведение подруги. — Приступ? — Переспрашивает девица, косясь с обджекта на спятившую. — В последнее время они участились, — Корректор изможденно вздохнул и поправил очки. — Раньше такое случалось гораздо реже… — Он с тоской отвел взгляд. — Понимаешь, Стерка живет верой. Для нее это очень много значит. Поэтому она может иногда сильно «увлечься». Но… После прибытия И Краткого она стала сама не своя. И Краткий. От имени коробило. Захотелось скрыться, спрятаться, убежать. Ей не хотелось находиться рядом. Она не сможет обсудить ничего личного, не сумеет поговорить о шоу. Ведущий наверняка все слышал. Обязательно. Но это будут уже их проблемы, не ее. В груди возжглась обида. Ее единственный шанс найти единомышленника разбился вдребезги. Эмпатия к оппонентке пропала. Она пала в ее глазах, смешалась с грязью. Вместо здравого рассудка Стерка отдала предпочтение слепой вере. Значит, Опал ошиблась в ней. — Кстати, — Осекся обджект, собираясь помочь бредящей подруге. Он обеспокоенно взглянул на преступницу. — Поговорить с Курасаном оказалось гораздо тяжелее, чем мы думали. Он сейчас на взводе. Будь осторожней, — Линзы в очках тревожно дрогнули лунным светом. Недолго подумав, паренек настороженно добавил. — Мало ли, что может взбрести ему в голову… — Опал, ты не могла бы подойти? — Прерывает разговор чей-то отдаленный голос. Лидерша обернулась на оклик и уличила виновника — Ёшка. Она призадумалась и покосилась на компанию нерадивых участников. Свысока они казались еще более жалкими. Ей стало противно от себя. Но еще более мерзко ей было от других. Молча открывашка покидает сомнительную компанию и подходит к хосту, занятого тщательной уборкой и проверкой места исключения. Порой его дотошность могла раздражать; чаще всего она просто напрягала. — О, ты уже здесь, — Приветливо улыбнулся чужеземец, завидев долговязую фигуру девчонки. В груди распылило что-то мерзкое. Ее прихода даже не заметили. Мысль об этом досаждала, а собственная ненужность причиняла боль. — Могу попросить тебя кое о чем? — Раз уж позвал, — Преступница развела руками. В ожидании ответа она не сразу заметила пристальный взгляд буквы на себе. Исследующие зрачки ощущались физически. Девица неодобрительно нахмурилась и скрестила руки. — Что-то не так? — Ох, нет-нет, все в порядке, — Оправдание отслеживается в чужих словах. Он даже не скрывал лжи, хотя она и ощущалась иначе. — Просто… Твои руки, — Хост осторожно указал на чужие предплечья и с сочувствием поднял глаза на владелицу. — И не только они… Святая Дюжина, да ты же вся в шрамах, — С ужасом замечает ассистент. — Как так вышло? Разве Краткий не воскрешал тебя? Краткий. От имени опять скрутило в желудке. Это имя окружает ее, кишит, роится, мельтешит, пылью мешается в воздухе и закупоривает легкие. После его произнесения вся правда, некогда рвущаяся наружу, прячется за стенами черепа в страхе перед чудовищем. Ё как нарочно вечно упоминает этого треклятого монстра, без опаски произнося его имя на зависть смертным. — Нет. Я еще ни разу не умирала, чтобы меня нужно было воскрешать, — Она поджала плечи и уткнулась в землю, выражая недовольство от заданной темы. Напоминание об увечьях только сильнее ожесточало боль. И не только физическую. Скудный ответ не удовлетворил иноземца, однако он промолчал. — Так что по поводу просьбы? — О, да-да, — Встрепенулся сиреневый. — Я хотел попросить тебя об услуге. Не могла бы ты найти Кнайфа и привести сюда? Мне необходимо вручить ему подарок за первое место. К слову, Краткий говорил, что вы свои подарки уже получили, так что… — Я в курсе, — Осекающим тоном отрезает командирша. Буква неловко потупился. Девица вздохнула. Унять свой нрав казалось непреодолимой преградой. Обстановка непривычная и оттого напряженная. В такие моменты грубость сама вырывалась наружу. — А почему ты сам не найдешь его? — Мне нужно передать исключенного обджекта Краткому. Таковы правила, — В большущей ладони хоста картина казалась такой крохотной. Открывашка с тяжестью осматривает знакомые до боли в висках черты: тонкую оранжевую раму, бежевую подложку, прозрачную каемку, настолько нежную, что любое неаккуратное движение способно дать трещину. — Пикчер. Его звали Пикчер, — Голос опустился и стал тише; в нем тяжело уловить упрек. Больно слышать безликое обозначение вместо имени. Неправильно. Все неправильно. Как будто он не был личностью, как будто он не существовал, не смеялся, не любил, не был живым. — Не обезличивай его. — И в мыслях не было, — Мигом отговорился Ё, вздернув плечами. — Знаешь, мне правда жаль, что так получилось, — С состраданием добавляет он, одарив картину в руках горестным взором. — Что мне твои сожаления, — Хмуро цедит изможденное горло. Говорить бывало трудно из-за ноющей десны. Щель кровоточила и причиняла боль. Преступница отчаянно не хочет верить чужеземцу, хотя голос в голове твердил о его искренности. Нельзя доверять никому. Она есть только сама у себя. — Ладно. Иди к… К кому хотел пойти, — Имя едва само не срывается с губ. — Я найду Кнайфа. — Хорошо… Удачи! — Сначала неуверенно, а затем подбадривающе напутствует Ёшка, махая вслед уходящей девчонке рукой. Опал неторопливо плелась вдоль холмов, истомленная раздумьями. В какой-то момент она призналась сама себе, что не очень-то и хотела находить ножа и была бы даже в какой-то мере рада найти его мертвым… О таком хотелось думать меньше всего. Он ведь тоже обджект, пусть и со своими странностями. Он не тот, кому стоило желать смерти. А достоин ли этого вообще кто-либо? Поиски продлились недолго. Знаком послужили ругань и крики, доносившиеся со стороны поляны. Топорные вопли прерывали природный покой. Девица ринулась в сторону шума, петляя между троп и кустарников. Мысль о том, стала бы она помогать бунтарю в случае опасности, так и не была обдумана. Оставалось просто бежать и искать. Достигнув места назначения, лидерша обомлела. Избитый и изуродованный Кнайф, обессилено валяющийся на земле явно не был тем, что она могла ожидать. Да, она думала над тем, как нашла бы его мертвым, но не побитым. Еще сильнее сердце сжалось, когда ее глаза упали на силуэт, возвышающийся над сдавшимся бедолагой — Курасан. Конечно же! Кого еще можно было поймать за столь садистским увлечением? Девчонка отошла от шока. Мыслить рационально становилось тяжелее из-за накаленной обстановки. Поздно она заметила в руках головореза зажженную спичку, занесенную над израненной рукоятью. Преступница шагает вперед, но осекается. В голове бушует ураган. Почему она вообще думает о чем-то в такой момент? Почему не поможет? Почему стоит в стороне? Неужели она просто готова наблюдать за тем, как заживо сгорает участник ее команды? Все ненавистные поступки клинка вспышками пронеслись перед глазами. Но они были ничто в сравнении с тем, что сделает она, если не поможет ему. Опять быть виновной в чьей-то смерти. Слишком тяжело это бремя. — Я то думаю, чьи же это визги, а это ты, Кнайф, — Невзирая на опасность ситуации, открывашка снова начинает язвить, хотя для этого даже не было надлежащего повода. В такие моменты она испытывала особенное отвращение к себе. Зубоскал дернулся на звук. Взгляд замирает на фигуре девицы. В глазах хлесткой искрой пронеслось нечто хищное, звериное. Рука со спичкой сжалась. — А вот и ты, блядская сука, — Слова пропитаны чистейшей концентрированной ненавистью. От него кипятком исходит ярость; она питает воздух, делает его тяжелым. — А чего так грубо? — Не хочется показывать страх, но та сила, с которой из дебошира исходила угроза, вызывала неподдельный трепет. — Продолжаешь меня ненавидеть? Даже Замазыч уже извинился, пора бы и тебе поменять свое мнение, — Соперник вздернулся. Преступница напряглась и стиснула пальцы, готовясь к худшему. — Даже не смей упоминать их имен! — Свирепый рокот доносится из пасти. Перед ней не обджект — зверь, не иначе. Он сделал выпад вперед. — Ты промыла им мозги! — Что за околесицу ты мелешь? — Она шарахнулась. Не хотелось попадать под горячую руку. — Моя команда превратилась в бесхребетный сброд! И все это по твоей вине! — Гнев хлещет и бурлит, подобно гигантским пенящимся волнам. — Они отвернулись от меня! Бросили! Ты виновата! — В голосе отслеживается горечь, едкая и терпкая. Это не похоже на крик ненависти, скорее, на вопль отчаянья. Девчонка осеклась. — В чем я виновата? В том, что ты обращался со своей командой, как козел нет моей вины! — Она по-прежнему не сдает позиций, хотя и старается отступать. Не было желания вступать в еще одну драку. Выбитого зуба ей было достаточно. Десна предательски заныли. Открывашка глянула на спичку в руках врага. — В прошлый раз кое-кто говорил, что он не убийца. Так чего же это ты над Кнайфом тут измываешься? — Она глянула на изувеченного участника. — Советую прекратить этот садизм. — Закройся! — Упрекающие речи только больше раззадоривают пыл безумца. Ярость вскипает кипятком и выедает остатки трезвости. Глаза мечутся туда-сюда, выискивая что-то, а найдя, замирают и вспыхивают точно молния средь туч. — Я ошибался. Брялок была права, — Дьявольский рокот вместо голоса. Бунтарь хватает с земли большущую палку и стискивает в кулаке. Пальцы со спичкой касаются древесины и поджигают ее. Пламя ползет по коре вниз, заполоняя все начало лучины — и вот в руках зубоскала уже подобие факела. — Ты должна была сдохнуть еще давным давно! — Он взмахнул орудием; огонь обдал воздух искрами. Опал не успела даже пропустить мысль, что этот паршивец снова решает все с помощью драк, как в ее сторону стремительно полетело пламя. Реакция не подвела ее в этот раз. Рывок в бок. Огонь хищными языками протрещал над ухом. Головорез отшатнулся вперед, упустив цель. Взмах! Пламенные искры пролетели прямо перед лицом. Факел маячит туда-сюда, пытаясь задеть обидчицу. Она же, пятясь, увиливает от очередного замаха. Горячий пар жжет щеки; едва не достает до рукояти. Противник беснуется. Воспылавшая ненависть породила безрассудство. Горящая лучина опускается на траву. Колосья вспыхивают огнем. Не поднимая орудия, враг спешит вперед. Девица отпрядывает в сторону. Пожар начал обретать форму полукольца. Открывашка в ужасе отступает. Огонь городит выход. Она в ловушке! Поджигатель замыкает круг. Пламя разгорается позади него, вьется и трещит. Свирепый зверь вырывался наружу. Лидерша сглатывает. Отступать некуда. Сердце бешено колотится, гнет ребра. Зубоскал рвется вперед и задевает факелом рукоять. Хрясь! Горящие языки вгрызлись в деревянное тело, поползли по ранам. Девчонка завопила и рухнула наземь. Руки хватаются за горящую кожу. Мучитель замахивается для следующего рывка. Пламя хищно искрило в его руках. Паника вспыхнула в висках. Превозмогая боль, противница наотмашь бьет ногой. Бах! Бунтарь пропускает удар и летит грязь. Преступница в это время воет от боли и тщетно тушит горящую рукоять. Огонь жадно пожирает плоть, принося адские муки. В ушах стук. Пожар поглощает кольцо. Сверху загромыхало. Кап. Кожи касается нечто холодное и мимолетное. Кап. Огонь на рукояти тухнет. Кап. Ледяные капли стекают с ожогов, скользят по обугленной слезающей плоти. Кап. Мокрые дорожки остаются на металле, задерживаются в зазубринах. Кап. Кап. Кап. — О моя кириллица! — Завывает кто-то на периферии. От боли тяжело соображать. За собственными криками едва слышны чужие. Хлынул студеный ливень. Свинцовые тучи сбились в кучи, прячась за мантией чернеющего небосвода. Звезды пропали. Луну поглотил мрак. Треск пламени стих. Огонь стремительно угасал, проседая под навесом хлещущего дождя. Боль импульсами жгла рукоять. Кровь выступает на свежих рытвинах, пузырится у волдырей, пенится. — О Святейший Аз… Что здесь произошло? — Тараторит чей-то взволнованный голос. Громоздкая фигура-великан топчется по сгоревшим колосьям и подбегает к пострадавшей. Возвышающийся массивный силуэт расплывается перед глазами. В ушах барабанят капли. Большущие руки касаются лезвия, опускаются под него, приподнимают, помогают сесть. Тонкие грани кажутся хрупкими, уязвимыми в сравнении с исполинскими лапами. Девчонка вздрагивает, шипит. Чужие прикосновения пугают, приносят дискомфорт. — Опал? Как ты? Святая Дюжина! Твои ожоги… Как же так вышло? — Тембр встревоженный. Картинка становится четкой, обретает знакомые черты. Первыми она разглядывает глаза хоста с мигающими звездами, а затем и само лицо, исполненное страхом. Он боится? Но почему? Вопросы проседают, как только в мозг ударяет боль, резкая и давящая, она жжет рукоять, пускает кровь, обугливает недогоревшие куски. Тело чудилось мучительной оболочкой, приносящей только страдания; нахождение в ней становилось невыносимым, превращалось в пытку. Ведущий помогает сесть и опереться о землю дрожащими руками. Она с ужасом опускает взгляд вниз, замечая обгоревшие края, слезающую кожу с волдырями и пенящуюся кровь. Боль ожесточилась. Пускай ожог задел только куски боков, мучения были непереносимы. Голова вздергивается, а зубы смыкаются, не в силах сдерживать рев. — Курасан, — Осекся чей-то осипший тон, владельцем которого оказался Кнайф. Костлявый силуэт замаячил впереди. — Он… Он устроил поджог, — Неуверенно добавляет нож, неуклюжей поступью обходя место пожара. Он горбится и складывает руки, как если бы его ударили в живот. Взгляд с опаской. — Закройся, отброс! — Раздается чье-то яростное рычание. Кулак смыкается и ударяется оземь. В зверином вое с непосильным трудом узнается Курасан. Опал перевела дыхание, свыкаясь со жгучей болью в боку, и покосилась на недруга, валяющегося без сил. В расплывающихся очертаниях она не сразу замечает лодыжку врага, неестественно свернутую в сторону. — Твою мать, как же больно! — Беснуется зубоскал, хватаясь за травмированную ногу. Сдавленный крик режет уши. Похоже, его приземление вышло неудачным. Преступница выдохнула. На душе стало странно легче от осознания, что не одна она пострадала. В любой другой ситуации ей бы стало мерзко от таких мыслей, однако не сейчас — не тогда, когда ее тело сокрушает такая адская ожоговая боль. — Какой кошмар… Как такое могло произойти? Я ведь отлучился ненадолго, — Ассистент едва не хватается за голову, беспокойно расхаживая туда-сюда в попытке унять волнение. Страх отслеживается в трясущихся руках. — Как я мог допустить такое… Да покарает меня Аз за мой Естеров поступок! Ох, что же скажет Краткий… Что же скажут остальные? — В глазах буквы прочитался ужас, знание нечто постыдного, ужасного; звезды тревожно замерцали и в них на мгновенье отразился зловещий силуэт монстра. — Почему бы тебе не заткнуться? — Сквозь рев прошипел бесшабашный лидер разрозненной своры. Головорез рычит от боли и тщетно пытается встать, отчаянно стараясь не казаться слабым, но попытка, очевидно, провалилась. — Агрх… Проклятье! — Не двигайтесь! Я… Я должен что-то предпринять! — Занервничал хост, метнувшись к изувеченному бунтарю. — Ой-ой-ой… Что же мне делать? — Паника захватывает тело, заставляет дрожать, метаться. Он склоняется над пострадавшим и судорожно оглядывает место травмы. — Я-я же ничего о вас не знаю! М-мне нужно обратиться к Краткому, я думаю… Спросить что делать! — Зрачки сужаются, будто сказанное вызывало у него неподдельный страх. — Наверное, я мог бы избавить вас от всего этого, а потом… В случае чего, воскресить, — Он покосился на волшебную палочку, очутившуюся в его руках. — «Избавить»? — Прохрипела лидерша, превозмогая усилившуюся в сгоревшем боку боль. Любое движение и даже простое дыхание оборачивалось нестерпимой пыткой. Жжение распыляло кипятком по коже. Как вдруг, сквозь муки, в мозг пролезла мысль. Осознание сказанного ужаснуло. — Убить что ли? — Если тебе будет удобнее называть это так, то да… Но я бы воскресил вас обратно целехонькими! — Неуверенный голос отчаянно старается звучать убедительно. Ё развел руки в стороны и притворно улыбнулся. — И мне не придется вас лечить, да и вам не придется мучиться, — Утешение было слабым. В него не хотелось верить. — Но для начала я должен спросить об этом Краткого… Я не могу распоряжаться такими вещами без его ведома. Краткий. Краткий. Краткий. Везде этот монстр Краткий. Ни на миг не оставляет в покое; оседает в голове, продавливает мозг, вызывает боль. Образы монстра и без того преследуют ее повсюду, так еще и ассистент будто нарочно вечно упоминает его треклятое имя. Командирша скорчилась. Боль и отвращение перемалываются в мерзкое крошево, вязкое, гадкое, горячее; оно жжет внутри, распыляет не хуже ожога. Вернув взгляд к букве, девчонка обнаружила его пропажу. Гигантской сиреневой фигуры как не бывало. Исчезла даже чужеродная атмосфера, которая рядом с иноземцем всегда источала нечто волшебное и искристое. И только пушечные выстрелы грома зияли средь туч вперемешку с паутинами молний. Грязная картина. Ночью дождь ощущался еще более мерзко. Пересилить муки не получается, но приходится. Она не могла сидеть здесь и дальше в ожидании своей участи. Ё наверняка отправился за советом к нему и по прибытию непременно убьет ее, дабы «избавить» от страданий. Девица впадала в ужас от одной только мысли об этом. Да, увечья приносили страдания, однако смерти она боялась куда больше. Жить было больно, но нужно. Кряхтя, ревя и едва не стирая сомкнутые зубы в порошок, лидерша таки поднимается на ноги, имея в качестве опоры только собственные стертые колени, о которые опиралась обожженными ладонями. Тушить огонь руками было не лучшей затеей. Сгибаясь в три погибели, она терпит боль и, осязая тряску в теле, переводит дыхание. Воздух со свистом вылетает из слипшегося горла. — Куда ты? Ёшка сейчас вернется и воскресит вас обратно, — Голос ножа опустился, стал тише, однако не утратил упрека. Он шагнул навстречу к мученице, но осекся. — Ага, только перед этим убьет, — Огрызается преступница, выпрямляясь и сдавливая вой от боли в потревоженных ожогах. Обугленная кожа стянулась, донося муки. Холодные капли стучали по опаленной рукояти. Сверху громыхают зигзаги молний. — Ты как хочешь, а я здесь оставаться не собираюсь. Открывашке уже было плевать на просьбы хоста. В голове барабанной дробью стучал кипяток. Хотелось уйти, спрятаться, исчезнуть, избавиться от навязчивого, ничего не понимающего общества, такого мерзкого, тошнотворного. Но одновременно с этим она боялась остаться одна. Терпеть боль в одиночку — худший ее кошмар. Опал ненавидела одиночество. — Погоди, — Слышатся спешные шаги за спиной. Девчонка не притормаживает, но из-за неуклюжей, медлительной и шаткой походки, обусловленной жалящей болью, ее бы догнал кто угодно. — Я… Пойду с тобой. Не хочу оставаться тут, — Клинок сморщился от холода и потер предплечья. Дождь обволакивал, создавал мокрую оболочку, обдуваемую ледяным ветром. — Эй! — Топорно прикрикнул Курасан, обернувшись к отдаляющимся обджектам. — Стойте-стойте! — Голос сменился, стал испуганным, подернулся рябью; взгляд потускнел, утратил суровость. Он снова попытался подняться, но безрезультатно. Боль пронзала, пригвождала к земле. — Вы что, бросите меня здесь? Одного? — В глазах отблеском мелькнуло отчаянье. Лидерша нахмурилась. Жалкий вид недруга не сумел вызвать в ней ожидаемого сочувствия, а лишь распалил отвращение. И, судя по всему, Кнайф был такого же мнения. Они переглянулись и, негласно убедившись в солидарности своих намерений, продолжили путь под дождевыми потоками. Грязные ландшафты расплывались перед глазами. — И вы просто так уйдете? — Кричит вслед бунтарь, не желая мириться с происходящим. Тоска быстро сменилась гневом. — Бляди! Вы же прекрасно знаете, что будет со мной под дождем! Знаете! — Кулаки колотят затопленную лужами землю, обдавая грязными брызгами себя и все в округе. — Бросили меня! Бросили, так же как и все! — Голос срывается, становится вымученным, истерическим. Опал молча проводит чужие вопли. Жгучая боль помогала справиться с ненавистной совестью, служила укоризненным напоминанием. Жалости к недругу не было. Должна ли она сочувствовать убийце, тому, по чьей вине отныне ей приходится терпеть адскую боль? Пожалуй, в этом она разделит мнение Брялок, столь яростно желающей смерти преступнице. Хоть что-то их объединяло. Раскаты грома заглушали мысли. Капли обжигали слезающую кожу, мешались с багряными массами. Тучи марали сокрытый синевой небосвод, превращали его в грязное месиво. Воздух студеный, морозит легкие, облепляет свежие раны. Девица горбится, пытаясь справится с болью, и продолжает идти. Шаги спутника теряются на периферии. — Спасибо что… Вступилась, — Несмело начинает участник, поднимая глаза на командиршу. Он поежился от холода и обвел взглядом оставленные головорезом гематомы. — Сожалею что так получилось… Ну, с ожогом, — Неловко продолжает обджект, морщась от вида неприязненных кровоподтеков. Девчонка промолчала, невзирая на все те негативные мысли, что ей хотелось высказать ножу в лицо. Иногда умение держать язык за зубами оказывалось полезным навыком. — Пикчера исключили, — Она все равно не упускает возможности задеть напарника иначе. Сейчас только причинение вреда другим могло помочь ей ослабить свою собственную боль. — Ты бы знал, если бы не ушел тогда, — Давит сильнее, настойчивее. Заметно как фразы колко режут изнутри. Он притормаживает, свыкаясь с мыслью. — Он сказал что-нибудь напоследок? — Сказанное оппоненткой вызывало неприязнь у клинка, однако он не стал грубить. Открывашка задумалась. Обида за прошлые поступки ножа скребла внутренности, вызывала желание вытравить все, замарать, изгадить. Она ненавидела себя за это, за это гнилостное чувство, за это мерзкое состояние, когда ее непристойная душа вылезала наружу. Однако стоит отдать должное — такие моменты она становилась настоящей. — Нет, — Опал знала, что это ложь. Неизвестно, подозревал ли об этом Кнайф. Девицу сейчас это волновало меньше всего. Пусть корит себя мыслью, что так и не попросил прощения. — Он… Был мне другом, — Тон разочарованный, по-своему холодный. — Ты, наверное, ненавидишь меня, — Он процедил воздух и с тоской прикрыл глаза. — Я и сам не заметил, как растерял всех своих друзей. Курасан был прав. Я не умею дружить… — Дождевые капли стекали с металлически щек, имитируя слезы. Атмосфера стала гнетущей. Слова оппонента вызывали дискомфорт. Становилось не по себе от мысли, что нечто подобное говорил Кнайф — обджект, некогда грубивший всем без разбору. Почудилось притворство. — Чувствуешь себя виноватым? — Преступница не знает, зачем продолжает этот разговор. Где-то внутри возникло желание узнать, насколько они могли быть схожи. Пусть она отчаянно старалась отрицать любое сходство с этим животным стадом, стоило хотя бы попытаться признаться самой себе, что какое-то да родство во взглядах их связывало. Чувствовал ли нож вину за свои поступки? Грызла ли его совесть? Испытывал ли он хотя бы крупицу из тех мук, что переживала она из раза в раз глядя на свои шрамы? — Не знаю. Все это слишком сложно, — Холодок в голосе ощущается физически, становится раздраженным. Хмурость снова просыпается в нем, сковывает, закрывает от собеседницы. Это досаждало, испускало желание выуживать нужную информацию щипцами. — Все это какое-то неправильное… Искусственное, — Зубы оголились, изобразили звериный оскал. Неприязнь прочиталась в чужих словах. Девица удивленно хмыкнула. — Ты о шоу? — Для убеждения уточняет она. Внутри странное двоякое ощущение. Вроде бы вот он, еще один возможный единомышленник! Но все это уже казалось настолько бессмысленным, настолько бесполезным. Труды в никуда. Толку стараться? Наверняка Кнайф лишь очередная заводная кукла со сбоем в механизме. Как Стерка, как Экки, как… Пикчер. В груди закололо. — Наверное, — Нож пожал плечами. Окончательно закрылся, похолодел, покрылся ледяной коркой, к которой пробить доступ возможно разве что ледорубом. Однако лидерше сейчас не до грубой силы. Пускай отмалчивается, ей уже плевать. Впереди показались очертания места исключения, обозначением которого служили оставленные цветастые пуфики и доска с листовками. Мольберт с голосами пропал. Как и Пикчер. Она больше не услышит его голоса, не увидит знакомых угловатых черт, не разглядит улыбку, ставшую такой родной. Внутри заныло. Так не хотелось думать об этом, но морок предательски заполонял мысли, обволакивал, загнивал. — Вот вы где! — Вдруг, откуда ни возьмись, перед ними очутилась гигантская сиреневая фигура. Преступница оступается и чуть не падает. От резкого движения обожженные бока вздернулись острой болью; владелица не сдержала вскрик. — Ой-ой, не хотел пугать! — Мигом оправдывается чужеземец, размахивая руками. — Просто, видите ли, я отлучался за советом к Краткому, а когда вернулся вас уже не было… Что-то стряслось? — Да, — Раздраженно шипит девчонка, превозмогая жгущий рукоять кипяток. Ее начинала вымораживать забота буквы, хотя на это и не было весомых причин. — Не нужно меня лечить, а тем более убивать. Я и сама справлюсь, — На последнем слове она запнулась, но всего на мгновенье. Нельзя было показывать слабины перед этой звериной. — Но как же… Твои ожоги выглядят так ужасно, — Эмоции Ё напоминали глупое ребячество, невзирая на всю серьезность намерений. — Я просто помогу тебе избавиться от всего этого. Обещаю, ты ничего не почувствуешь! Не волнуйся, Краткий дал мне разрешение на это, — В его руках вновь замерцала волшебная палочка. Навязчивость раздражала. Негативные эмоции превратились в пороховую бочку, готовую вот-вот взорваться. — Да что ты заладил? — Она сорвалась, ощетинилась и сурово глянула на хоста. — Краткий, Краткий, Краткий! Постоянно только о нем и трезвонишь! — Желчь подступала к горлу, жгла небо, ядом капала с зубов. Ёшка отстранился. Девица осеклась и умолкла. Осознание ударило в виски. Она сказала его имя. Трехкратно. И оскорбила Ё — того, кого сам Й наказывал не трогать под страхом смерти. Ужас парализовал. — Из-звини-извини… Я-я… Я не знаю, что на меня нашло. Извини, — Тщетно оправдывается открывашка, спеша покинуть злополучное место. Тревога нарастала, желание спрятаться усиливалось. Напряжение поддерживалось лязгающими раскатами грома и треском молний. Капли отбивали ритм, похоронный марш. Ландшафты грязные, размазанные. Боль заглушалась страхом. Жуткие образы монстра гнилостными пятнами заполоняли сознание, впечатывались, вгрызались в мозг. Хотелось убежать прочь, скрыться и никогда не возвращаться. Но она знает, что чудовище все равно найдет ее, куда бы ни забилось ее крохотное тельце. Найдет и… Мысль не хотелось додумывать. Опал остановилась и оглянулась. Далеко уйти она не успела, фигуры ассистента и клинка все еще маячили поблизости. Если прислушаться, она все еще сможет услышать, о чем они говорят. Сейчас это было не важно. Девчонка даже страшилась лишний раз помыслить, что могло ее ожидать за столь рискованное высказывание. Неужели она окажется на месте Пикчера? Хотелось верить, что это наихудший исход событий… В таком случае, лидерша не должна допустить, чтобы ее команда оказалась на смертном одре. Иначе она отправится вслед за бедолагой джентльменом. Если следующее испытание будет нуждаться в сплоченной командной работе, ей ничего не останется, как работать сообща со всеми тремя ее участниками. Выжить любой ценой. Какой бы эта цена не оказалась. — Ну что же, Кнайф… Пришло время для твоего приза, — Притворно улыбнулся Ё, попытавшись не акцентировать внимание на уходе участницы. — Он включает в себя часть с элементами квеста. Твоей задачей будет спуститься во влажное помещение и найти свой приз среди многочисленных вещей. Ты не можешь покинуть влажное помещение до того как найдешь его, — Буква пояснял вдумчиво. Нож хмурился и явно не понимал сути, ровно так же, как и командирша. — Желаю тебе всего самого наилучшего! Сиреневый повел паренька куда-то вперед. Их примеру последовала и преступница, смекнув, что оставаться около места исключения будет явно не лучшей затеей. Это пристанище вызывало только негативные воспоминания, а потому лишний раз избавиться от его общества было бы кстати. Путь оказался близким и почти сразу же на горизонте прорезались силуэты других обджектов. Знакомые разномастные шкуры. Завидев их, открывашка, признаться, невольно повеселела. И все-таки она ненавидела одиночество. Следующим, что приметила девица, оказалась глубокая яма, обделанная с внутренних сторон обточенными камнями; возможно даже смахивали бы на кирпичи, если бы не грязный цвет. Опал поежилась. Она не могла припомнить, чтобы в этой местности ранее присутствовало подобие колодца. Выбоина чудилась искусственной, как и общая атмосфера. Неправильно. Все неправильно. — Там глубоко… Даже слишком, — С опаской протянула Стерка, встав у края вымоины. — Сейчас дождь. Разве помещение не должно затопить? Вдруг ему придется повозиться, а уровень воды поднимется, — Девчонка снова взялась за старое и принялась томно рассуждать. Такой она нравилась гораздо больше. Если бы только не эта ее треклятая набожность. — Ох, да-да, сейчас исправим, –Остепенился ведущий, схватив в руки лучину и встряхнув ею. Из фигуры на наконечнике вновь принялись вываливаться звезды, а в воздухе очутился особенный терпкий привкус. Взмах! В тот же миг барабанный стук дождя прервался. Лидерша вздернула голову и оглядела небо. Тучи исчезали буквально на глазах: расцветал синеватый небосклон, начинали сверкать некогда сокрытые мраком звезды, выглянул серп луны. И только сырость продолжала оседать в носу. — Ну вот! Теперь другое дело, — Детская улыбка опять засияла на лице ассистента. Исследующий взгляд опустился на Кнайфа, неуверенно подходящего к яме. — Тебе помочь? — Не надо. Я сам, — Клинок грубо осекал любые попытки поддержки. Он опустился на корточки и вгляделся вглубь выбоины. — А я тебе все равно помогу! — Раздается злорадный рык. Тотчас к ножу припала чья-то карликовая фигура, замахивающаяся ногой. Удар! — и клинок летит вниз, царапая лезвием стены водостока. Открывашка цепенеет от неожиданности. Курасан? Как этот паршивец пришел сюда так быстро? Еще и целехонький! Пнул ее участника как раз когда-то еще свернутой ногой. Видимо таки повелся на предложение Ё о воскрешении. Глупец. Преступница обеспокоенно метнулась к яме, вставая недалеко от края и с опаской заглядывая вглубь. Высота большая — участник мог и разбиться. Невзирая на свой нездоровый эгоизм, девчонка все же могла переживать и за других обджектов. По крайней мере, тех, кто был в рядах ее команды. Не хотелось, чтобы кто-то выходил из строя, когда командирша так нуждалась в победе. — Кнайфи? Ты как? — Встревоженно прикрикнула Стерка. Девичий голосок эхом отразился от каменных стен и спиралью спустился к самому низу. — Отвратительно! — Заревел клинок, погрязнув по колено в водосточной тине. Остатки дождя, задержавшиеся в щелях, холодными канальцами стекали с камней, марая погнутое лезвие и капая в застоявшуюся воду. В мозгу отпечатывался однообразный «кап-кап». Со дна тянуло тухлятиной. — Поторопись там. Я не собираюсь ждать, пока ты пороешься в мусоре, — Ворчит девчонка, сверля взглядом глубины колодца. Она мысленно потрошит коробки, ящики и прочий, едва не сгнивший от влажности хлам, теряясь в догадках, насколько скверный приз мог таиться в закромах свалки. Й никогда не дарил стоящих подарков. Никогда. Мельком глаза подмечают движение. Опал рефлекторно одернулась и мигом уличила виновника — Курасан. Куда же без него. На лице головореза недобрый оскал. Хищный прищур не сулил ничего хорошего. Рука заводится за спину, готовясь к толчку. Сразу чудится корыстный умысел. Решил и ее скинуть тоже. Лидерша быстро смекнула это. Один рывок — и предплечье сдавливается обожженными пальцами. Ожоги зудят; больно, но терпимо. Лучше, чем оказаться в навозной яме — там, где сейчас вовсю рыскал Кнайф. — Даже не думай, — Она не позволяет зубоскалу закончить садистскую уловку. Маневр провалился, однако злоба не ушла. Бунтарь все равно смотрит на нее с ненавистью, зрит неотрывно, бурит. Хочется огрызнуться грубо, оттолкнуть, повредить, искалечь, укусить не зубами, так хоть словами. Враг молчит, негласно давая понять серьезность своих намерений. Она осознает, чем обусловлен чужой гнев. Тем не менее, идти на уступки, точно не входит в планы. Не ее вина, что его команда разрознена. Дебошир несмело отдернул руку и шагнул назад. По его взору становится понятно, что единственная причина, по которой он отложил драку — это куча лишних глаз. — На самом деле, испытание начнется без Кнайфа, — Нерешительно признался Ё. Преступница оробела. Глаза дернулись на хоста и замерли в оцепенении. — Но он сможет присоединиться, когда закончит. — Что? — Обессилено выдыхает девчонка, оплескивая сконфуженного ассистента оторопелым взором. — Но это нечестно! — Раздосадованный голос звучал грозно, хлестко, сурово. В такие моменты она особенно напоминала зверя. — Мы просто возьмем и начнем испытание без одного участника? — К сожалению, — Буква подернул плечами. Командирша оступилась. Чувство несправедливости рывком вспыхнуло и распалило в груди, а затем так же мгновенно распалось, как только на смену всплыл страх. Страх за себя, за свою жизнь. Без Кнайфа их команда оказывалась под угрозой проигрыша, обременяла себя стыдящим крестом. «Изгои» с позором потерпят поражение, выставятся на исключение. Нельзя, нельзя, нельзя! — Я много пропустила? — Преспокойный тон выделяется среди кричащих воплей, заполонивших сознание встревоженной открывашки. Броская угловатая фигура возникла на периферии. Экки! — Где же ты была? — Обеспокоенно начала девица, метнувшись к подруге и схватив ее за плечи. Книга качнулась назад и плеснула холодом, проявив неодобрение к проявленному жесту. Навязчивая близость ей не нравилась. Пальцы разжались. — Мне стоило найти тебя еще раньше, но… — Все в порядке. Я просто искала навес от дождя, — Ногти прошлись по отсыревшим страницам. — Хотя я все равно успела намокнуть, — Книжонка насупилась. — Неважно. Что с испытанием? — Кнайфа не будет на испытании! — Возмущенно продолжила лидерша, взмахивая руками. Глаза опустились к низу колодца, откуда донеслись всплески, треск лопающихся досок и ругательства. На поверхности воды вспенивалась грязь и пузыри. — Это нечестно! — Неудивительно. Впрочем, в прошлый раз мы тоже действовали в одиночку, — Безучастно отрезала книжка, холодея. — У нас есть шансы выиграть и в этот раз. Если ты, конечно, переживаешь на этот счет. — Риск слишком огромен! — Опал все еще была не в силах смириться с возможным поражением. Проигрыш казался неизбежным, невзирая на утешительную речь напарницы. За спиной послышался шелест чужих шагов. Обджекты отправлялись вслед за Ё, видимо, отводящего остальных в место для огласовки испытания. Лидеры двух команд, преисполненные верой в себя, вальяжной походкой расхаживали впереди. Конечно же, никто уже и не верил в успех «Изгоев». Исход был очевиден. — Так или иначе, не в твоей манере будет просто сдаться, — Экки смягчилась во взгляде и проницательно заглянула в глаза приятельницы. В груди потеплело. Злость и страх осели. Преступница вздохнула и утвердительно кивнула. Подруга как всегда была права. — Так что, идём? Книжонка побрела вперед, где тянулась полоса из толпящихся обджектов. Лидерша недолго колебалась и отправилась вслед за подопечной. По пути в голову опять так норовил залезть предательский траур, сбивающий с основной цели. Мысли о Пикчере не давали покоя, так же, как и страх за саму себя, становившийся невыносимым. — И так, пришло время для заветного испытания! — По прибытию торжественно сообщил хост. Цветные фигуры толклись и роились, пытаясь занять удобные для просмотра места. — Реквизитом для сегодняшнего испытания послужит Бутылыч, о чем, я думаю, уже наслышаны многие, но я все равно повторю для незнающих, — Йигроишевый мешковатой походкой прошел вперед и остановился неподалеку от ведущего. Открывашка долго бурила взглядом преобразившийся образ стеклянного, прежде чем пазл в голове сложился. Так вот чем был обусловлен новый вид обджекта. Злого подвоха не ощущалось, однако девчонка все равно всегда была готова к чему-то нехорошему. В теперешнем мире, окружающем ее, отныне нельзя было терять бдительность. — На данный момент внутри Бутылыча находится ёгройшевое измерение, в котором плавает почти бесчисленное количество карамельных звезд. Внутри двух из них находятся настоящие звезды — такие, как на небе, — Рука сиреневого вытянулась ввысь и указала на скопление мерцающих светил, застрявших в синеватой мантии небосвода. — Ваша задача: попасть в ёгройшевое измерение, отыскать две заветные настоящие звезды и принести их мне. Концепция такова: первые две команды, доставившие звезду — победят! Призовое место получит та команда, что выполнит поставленную задачу первой. Команда же, не принесшая ничего — проигрывает и выставляется на исключение, — Во время пояснений Ёшка всегда принимал более сосредоточенный вид, серьезнел. Порой от этого становилось не по себе, но чаще это было даже кстати. Детскость хоста раздражала куда сильней. — Так же возьмите буклетики по краткому инструктажу в ёгройшевом измерении. Если возникнут вопросы — обратитесь к ним, — Буква протянул главарям коллективов цветные брошюры. Опал долго колебалась и с подозрением косилась на листовку, которую в конце концов взяла Экки. Командирша удивленно захлопала глазами и оглянулась к подопечной, что уже вовсю вчитывалась в предоставленный текст, ознакомляясь с законами измерения. — О, буклетики. Полезная штука, — Смекнула Брялок, встряхнув лежащую меж ушей бумажку. Что удивительно, Курасан тоже с неподдельным интересом осматривал брошюру, вертя ее в руках. Но, видимо, не увидев нужды в путеводителе, поспешно сложил его вдвое и закинул в выемку чашки. Фарфоровая возмущенно подпрыгнула и встрепенулась. — Эй! — Обозленно лязгнула Чах, снова возжелав устроить очередную истерику. Ее стервозный нрав досаждал многим, не только участникам ее собственной команды. Замазыч и Стерка стояли в стороне, как чужие. «Банда» была разрознена окончательно. — Я не мусорная корзина! — Беспричинный вопль не сулил ничего хорошего. Суровый взгляд Курасана все же сумел пресечь скандалистку. — Бутылыч, не мог бы ты вытащить свою пробочку, пожалуйста? — Ё вновь попытался не заострять внимание на едва не разгоревшейся ссоре. Йигроишевый кратко кивнул и покорно выполнил запрошенное действие. Скрипучий звук трущейся пробки о стекло порезал уши. — Желаю вам всего самого наилучшего! — Улыбчиво напутствует ведущий, прежде чем обджектов ослепил яркий свет. Земля пропала из-под ног, рассыпалась, измололась в труху, оставив после себя лишь пугающую невесомость. Незнакомая поверхность вынуждает беспомощно, подобно слепому котенку в чужих когтистых лапах, болтать руками. Слепящий свет несмело поблек, позволив глазам рассмотреть обстановку. В нос тут же ударил приторный и терпкий смак, а к коже налипла чужеродная атмосфера, клейкая настолько, что казалось еще немного и она разъезд плоть; под ее давлением боль в ожоге ожесточалась. Девица огляделась. Тело окружал морок, переливающийся в темных фиолетовых тонах и сокрытый кучковатыми хребтами сиреневых облаков. Желтоватые, схожие с застывшей карамелью звезды кружили неровным строем, слабо мерцали, точно гасли, как умирающие светлячки. Душно, гадостно, некомфортно до тошноты. Она в чужом мире, в чужом измерении, в чужих владениях. Все равно, что оказаться в кислоте. В желудке скрутило. Чужеродность ощущалась физически. — В правилах сказано, что для передвижения нужно совершать плавательные движения, — Озарился сиплый говор соратницы, оказавшийся совсем рядом. Опал оглянулась на звук и мельком оглядела книжонку, неотрывно вчитывающуюся в путеводитель. На периферии засеклось движение. Лидерша покосилась в сторону. Вдали маячили цветные силуэты «Банды», уверенно опускающихся вниз. Голос подруги невольно потерялся среди мыслей, кишащих в голове. — Ты слушаешь меня? — Как с упреком, наконец, слышится голос приятельницы. — Да-да, — Остепенилась открывашка, вернув взгляд к напарнице. — Просто… Разве нам нужно спускаться вниз? — С намеком уточняет она, косясь на отдаляющиеся фигуры соперников. Книга покачала головой. — Разумеется, нет, — Уверила подопечная, раскрыв буклет и позволив командирше взглянуть на содержимое. Мелкий текст разбежался перед глазами. — Падение вниз окончится смертью. Не думаю, что это предел твоих мечтаний, — Девчонка развернула бумажку обратно к себе. Преступница молча увела взгляд. Порой, фразы сокомандницы могли казаться грубыми, однако вряд ли в этом была ее вина. — Нам необходимо добраться до звезд. Для передвижения в толще измерения нужно совершать плавательные движения. Думаю, для тебя это не станет проблемой. — Для меня то да, но вот… Как же ты? — Речь стала обеспокоенной. Пожалуй единственная за кого отныне девица могла тревожится по-настоящему — Экки. Никого ведь у нее больше и не осталось… Ведь не осталось же? — Ты ведь книга. Сомневаюсь, что ты подвергала себя такому риску просто ради того, чтобы научиться плавать, — В памяти принялись всплывать воспоминания об озере и совместном купании с другими обджектами, на время которого книжонка всегда оставалась на берегу. Хотя, признаться честно, Опал саму нельзя было назвать любителем водных процедур. — Поверь, с Ведущим и не такому научишься. Думаешь, он бы упустил возможность проверить, как я плаваю? Или уж скорее всплываю… Могу заверить, его пытки не ограничиваются подобными вещами, — Каждый раз при упоминании чудовища взгляд соратницы менялся, чудился зловещим, пугающим. А голос ее все еще такой же пустой, но зато лишенный лжи и лицемерия, коим сквозило от других обджектов. — Стоит вернуться к испытанию и отправляться за звездами. Сокомандница сложила буклет вдвое и, накренившись, «отплыла» вперед, оставив командиршу позади. Толчок об воздух расходился кругами и ощущался физически. Открывашка оглянулась и, отвлекшись от посторонних мыслей, поспешила последовать чужому примеру. Она наклонилась вперед, заранее прокрутив все возможные виды плаванья в голове, вытянула руки вперед и подогнула ноги для рывка. Ладони разрезали тугой воздух, дающий явное сопротивление. Толща была тягучей и плотной, не хуже, чем в реальной воде. Ноги отпружинили и позволили продвинуться вперед. Приторный воздух забивал нос, оседал, комкался. Передвигаться в измерении оказалось тяжелее, чем казалось на первый взгляд. Толща поддавалась с трудом, уплотнялась с каждым движением. Невзирая на это, скопления звезд участницы достигли достаточно быстро. Слабое, рябящее мерцание достигло глаз. Девчонки остановились и всмотрелись в светила, простирающиеся по всему верху измерения. — Ну и… Как же нам колоть эти злосчастные звезды? — Озадачила подругу девица, приблизившись к одному из небесных тел. Пальцы аккуратно дотрагиваются до карамельной оболочки; приятное тепло распаляет, греет, не обжигает. — Зубами их грызть точно нельзя, — Книжка встряхнула путеводителем в руках. — Руками, думаю, тоже не вариант, — Она берет одно из светил в ладони и приподнимает. — Легкие, однако, — Подмечает подопечная, рассматривая плотную бугристую скорлупу, надежно скрывающую внутренности. — А в этой бумажонке разве не было сказано, как иначе их вскрыть? — Заметно раздраженно буркнула лидерша, сдавив в руках схваченную звезду. Оболочка не поддалась. Книга отрицательно покачала головой, лишний раз заглянув в изрядно смятый буклет. — Агрх… И как же? — Злоба возвращается к ней, вылезает откуда-то из чертог, потаенных, пристыженных. Ногти пытаются подцепить, помять, разломить закрытую крепко-накрепко пленку. Осознание беспомощности вызывало ярость, желание избавиться. — Бесполезная макулатура! Бесполезные звезды! Все это бесполезно! Все только и хотят выжить нас со свету, а сами наверняка уже упиваются своей победой! Бесполезные, как этот ублюдский Кнайф, как этот… Как… Страх порождал безрассудство, а вслед за ним и гнев. Она злилась на все: на то, как все складывалось, на то, что шансы победить стремились к нулю, на то, что их лишили возможности выиграть, будто нарочно, специально — все, чтобы избавиться от них, будто «Изгои» не заслуживают жить под солнцем! Она боялась умереть, желала выжить больше всех остальных, так стремилась к этому. И все ее труды сливаются в грязь, растаптываются. Пока мозг охватывали мысли о жгучей несправедливости, что-то… Поменялось. Поменялось во взгляде подруги, отплывшей от нее, от погрязшей в крови преступницы, точно не желая запятнать, замарать себя. — Экки? — Голос надтреснул. Она запнулась и осмотрела подопечную с нарастающей тревогой. Книга, казалось, и вовсе не хотела говорить, даже после того, как ее окликнули. Вполне очевидно, что подобный выпад со стороны лидерши мог заставить разочароваться в ней. — Извини, я не думала… — Не думала что сорвешься? — Девчонка заканчивает за нее и заставляет пристыженно замолчать. Соучастница сквозит воздух сквозь зубы. — Не страшно, пока ты еще не совершила ничего в порыве эмоций, — Она замолчала. Видимо, достигла того, чего касаться не стояло. Того, в чем ничего не понимала и никогда бы не сумела. Чувства были недосягаемы для нее, закрыты, заколочены досками, гвозди из которых приходилось тщетно вырывать ногтями. — Забудь… Просто давай работать, — Подруга сменилась в лице и снова глянула на светило в руках. Интересно, было ли ей легче оправится после подобных ситуаций? Помогало ли отсутствие эмоций забыть столь режущие инциденты? — Да… Ты права, — Опал кивает головой и, стараясь скрыть тоску, опять принимает попытки отковырять внутренности звезды. Ногти подковыривает скол в ребристой скорлупе. А небесное тело все не желало поддаваться и, казалось, обрастало еще более прочной оболочкой после каждой неудачной попытки вскрытия. — Говоря про то, как колоть звезды… Скорее всего, единственный вариант — бить их друг о друга, — Подопечная сосредотачивается, обхватывает звезду покрепче и замахивается для удара. Рывок! Светило летит прямо в сторону другого. Бах! Послышался треск. Шматки размозженной скорлупы точно осколки стекла рассыпались в воздухе, обнажив наружу пустоту внутренностей. — Неудача. Зато, мы поняли как их разбить. — Долгая же предстоит работенка… — Протянула командирша, вглядываясь в бескрайний горизонт, выстланный полчищем мерцающих огоньков. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим, — Фраза звучит подбадривающе. Книжонка размела осколки и тут же отправилась вслед за новыми звездами. Открывашка кивает в знак согласия и следует за ней. Прошло немало времени. С каждой звездой, разбитой ими, Опал все больше сомневалась в победе, чувствуя, как отчаянье сковывает ее ржавеющей цепью. Как долго им еще придется заниматься этим? Сколько еще светил должно разбиться, обнажив предательскую пустоту? Сколько еще мозолей должно оттереться на пальцах, изнуренных постоянными ударами? Битые ошметки витали в воздухе, засоряли пространство, превращали его в свалку из трупов безнадежно вскрытых небесных тел. Дорожка из еще когда-то мигавших звезд теперь лишь склад мусора, безжизненного, мертвого. Это угнетало, нагоняло тоску. В какой-то из моментов, когда отчаянье особенно терпко засквозило в своде черепа, до ушей дошел сторонний шум, а затем на горизонте появился неясный силуэт. Глаза следят за угловатой фигурой, мельтешащей вдали. — Что это? — Бормочет под нос преступница, щурясь и пытаясь разглядеть очертания неизвестного. Она выпускает из рук ошметки расколотых звезд и спешит подплыть чуть ближе, скрываясь за пуховым облаком, служившим отличным укрытием. Не хотелось привлекать к себе излишнее внимание. Краем глаза удается заметить Экки, последовавшую примеру лидерши и так же подгребшей к навесу. Перед участницами открылась крайне странная картина, во главе которой маячило неизвестное белое создание, форма которого не сразу сумела сложиться в малозаметную букву «Ш». Существо витало в воздухе, беспокойно металось и крутилось вокруг заветной, сияющей, а главное настоящей звезды — той самой, про которую рассказывал Ёшка. Неподалеку разрозненной кучкой толклись участники «Банды», все же сумевшие найти драгоценное светило. — Эм… Хах, понимаете, работа у меня такая — защищать звезду, — Голос неведомой зверины оглашался неестественным лязгом, искусственно пищал и скрипел, точно лопнувшие струны. Речь была невнятной, тянущейся. — Э… Ничего личного! Да… Ничего, вообще ничего, — Создание повторяет сказанное несколько раз, будто убеждение адресовалось вовсе не обджектам, а самому себе. — М… Так вот, это самое… Не мешайте мне выполнять свою работу! Чудовище метнулось вперед, зловеще сверкнув одним единственным глазом. Свора шарахнулась и тревожно отступила назад. Даже некогда суровый до безобразия Курасан страшился и не спешил храбриться. Участники роились и прятались друг за другом, пятясь. На периферии засквозили чужие цветастые фигуры, так же притаившихся за одним из облачных хребтов. Из-за торчащих кошачьих ушей легко вычислялся «Цветущий май». Еще пара мгновений и монстр бросается вперед, прямо на перепуганных обджектов. Бах! Чудище придавливает бедолаг телом, обрамленным колкими шипами. Хрясь! Кровь брызнула, обдала поверхность облака грязными пятнами. Багровые сгустки переливаются в невесомости. Истошные вопли заполонили пространство. Лязг! До ушей доходит звон фарфора, треск пластмассы. Чвакающие звуки плоти мешаются с ревом жертв. Свора превращается в бесформенное крошево из осколков, пластика, резины, крови и органов. А монстр и не думает останавливаться, дробит измученные тела, уродует, молит в фарш. Белоснежная оболочка багровеет от кровавых всплесков. В это время из ниоткуда объявляется фигура Чарджери, рвущейся прямо в сторону кошмарного действа. Судорожно она припадает к заветному светилу и хватает его рогами, бегло отплывая наверх. — Эй! Куда! Ну-ка стоять! Стоять! — Рассвирепело чудище, ринувшись к отдаляющейся участнице. — Сюда! Сюда подошла! — Голос оглашается Дьявольским рокотом. Командирша торопеет и рывком прячется за облако. Спина прилипает к навесу, дыхание учащается, мозг охватывает ужас. Кровавое месиво все еще мельтешит перед глазами, вспыхивает рябящими картинками. Образ беспощадного белого создания марается грязными багровыми пятнами, обретает черты зловещего кораллового чудища. Неужто ли это существо создал Ёшка? Нет… Нет. Это точно был не Ё. Некто иной, способный на такую садистскую увертку в угоду своим извращенным желаниям. И Краткий — наверняка это его затея. Воздух вмиг стал горячим, жгучим, обжигающим. В атмосфере почудилось навязчивое ощущение чужого присутствия. Будто рядом незримый наблюдатель, следящий за каждым ее шагом, движением, вдохом, мыслью, проскальзывающей в голове. Постоянен ли этот контроль? Всегда ли он рядом? Быть может, садист соврал, говоря об уходе, а на деле решил следить за ними? Следить, пока не найдет того, чего искал — корень проблемы, как вирус распространяющий «неправильное» мнение. — Идем отсюда, — Перебарывая страх, бормочет Опал, все еще не в силах отойти от шока. Рывком она переводит взор на безмятежную соучастницу. Книга вопросительно обводит взглядом. — Раз одна звезда уже найдена… У нас мало времени, — Оправдывается она, сдавливая едва дрожащий голос и сдерживая нескончаемый поток вопросов, роящихся в истощенном сознании. Нельзя было подавать виду, иначе, в случае, если за ней взаправду следят… Не хотелось даже думать что будет в противном случае. Девчонка рвано выдыхает, отталкивается от облака и, загребая тягучий воздух руками, уплывает прочь. Силуэт подруги, последовавшей за ней, позволил немного успокоиться. По крайней мере, она не одна. С Экки спокойнее. Книжонка отмалчивается, сохраняет равнодушие и холод, будто ей безразлично произошедшее, однако открывашка точно знает, что это не так. Чем больше они отдалялись, тем тише становились сторонние звуки, голоса, крики. Преступница думала, что избавившись от шума, ей удастся справиться и переварить инцидент. Но сцена убийства своры предательски не желала вымываться из головы, зудела и выедала, заставляя страшиться. Жестокость мира, в котором ей приходилось выживать и выскребывать ногтями путь к треклятому месту под солнцем, пугала. Казалось еще днем она жила в маленьком милом мирке, не знающим невзгод и полном радости. Теперешняя реальность казалась кошмаром, безумным и гадостным. Плыть довелось долго. Треть звезд в измерении была разрушена, стерта в труху, превращена в завалы мусора. Карамельные осколки парили в спертом воздухе, контрастируя с фиолетовым мраком. «Изгоям» пришлось постараться, чтобы найти еще одно скопление драгоценных светил, запрятанных в самых закромах ёгройша. Все пошло по новой. Опять мерцающие оболочки разбивались на обломки, неприглядные обрубки, гасящие и создающие полосу из затухших огней. Снова началась канительная и изнуряющая работа, утомлявшая с каждым разбитым небесным телом все сильней. На душе становилось тягостно, тяжелый труд истощал. И вот когда, казалось, надежда покинула изнуренную голову, дав дорогу мучительной безнадеге, один удар изменил все. Бах! — и яркий, ослепительный свет озаряет сокрытое мраком место. Девчонки отшатываются назад и прячут взгляд от вспышки. В уши закрадывается звук отблесков, ощущающихся физически. Жгучее свечение рассеялось, дав возможность несмело раскрыть глаза, в попытке углядеть источник. Мерцая и переливаясь перед ними возникла она, — волшебная, светящаяся точно сотни искр и похожая на мечту из самых заветных грез, — настоящая звезда. — Ну что же, Опал… Мы нашли её, — Умиротворенный голос подруги привел в чувства и позволил прийти в себя после мимолетного потрясения. — Да… Да! — Немного погодя воскликнула лидерша, осознав все счастье находки. «Сокровище» источало свет и тепло, слабо обжигая пальцы, аккуратно, дабы не повредить, обхватившие её. — Справились и без этого деревянного овоща. Прямо как в прошлый раз! Экки, мы сделали это! — Она на радости прижимает драгоценность к себе, облучая израненное тело мягким жаром. В душе разлилось что-то горячее, терпкое, приятное. — Теперь нужно выбираться отсюда. Опал обернулась к соучастнице. Приятельница отвлеклась от разглядывания заветного объекта и, задержав взгляд на напарнице, вздернула голову. Командирша последовала её примеру и разглядела в самом верху возвышающиеся бледно-сиреневые облака, сбитые в настолько плотные кучи, что сквозь них не просматривался свет. — В буклете было сказано, что чтобы покинуть измерение необходимо добраться до его верхнего края, — Не опуская взгляда пояснила книжонка. — Полагаю облака сверху — это и есть край измерения, — Перед «Изгоями» возникает новая задача, значительно проще, чем колка бесчисленного количества небесных тел. — Я тут подумала, — Открывашка убрала сокровенную звезду от тела и неуверенно взглянула на неё. Свет искажался в тягучем воздухе, обдавал искрами. — И решила, что будет лучше, если её возьмешь ты, — Девица колеблется и несмело протягивает светило подруге, неожиданно даже для самой себя одаряя её улыбкой. Когда она улыбалась в последний раз? Во всей этой суматохе, жестокости, лжи и предательствах, она совсем позабыла о простых радостях. Преступницу встречает взгляд подопечной, доселе безжизненный, но отныне излучающий непривычное удивление. Запретные эмоции вырывались наружу, искренне старались выглядеть подлинными. Книжка долго не решается, жжет заледенелым взором драгоценность, ждет, что приятельница передумает, думает, что в чем-то есть подвох. Неужели опять не доверяет? Не верит в искренность ее мотивов? Сомневается в доверенности? Пальцы касаются идеально ровных, острых на концах каемок и граней. Экки осторожничает и бережливо закладывает сокровенную вещицу в ладони, удерживает за искрящиеся края. С души свалился спазматический ком, скрутивший и заломивший ребра. Лидерша облегченно выдыхает. Она не отказалась, не отвергнула. Неужели сумела довериться? Счастье продлилось недолго; разбилось мертвой птицей оземь, раскрошилось в мерзкое месиво. На горизонте засквозили силуэты «Банды». Паршивцы, созданные только для того, чтобы гадить! Так и норовят испортить все, смешать с грязью. Выжить их со свету будет мало. Однако, как позже было замечено, приближались к ним только фигуры Замазыча и Стерки (Сока неприглядным пятном мешалась на периферии). Где же остальная часть бандитской своры? Куда подевался этот злосчастный… Мысль потерялась среди множества других, как только бок поразил резкий толчок. Хрясь! Тело отлетело в сторону, но из-за плотности воздуха затормозило на полпути. Девчонка взвизгивает от боли в свежих ранах. От неожиданности она не сразу осознает, что произошло. Жгучий кипяток обдает рукоять. Глаза раскрываются и слишком поздно замечают опасность — Курасан! Вот он где, подлец! Головорез хватает книжонку за запястье и рывком тянет на себя. Бах! Кулак впечатывается в обложку. Сопротивление не дает результата. Замах! Удар! Девица обмякла и выпустила звезду. Чашечка выскальзывает из ниоткуда. Ноги фарфоровой отталкивают обезвреженную противницу. Бандиты сближаются с заветным сокровищем. Опал взяла неистовая ярость. Мало того, что эти поганцы решили украсть звезду, так еще и нанесли вред Экки? Ненависть ошпарила кипятком, вспыхнула под желудком. Сердце отбило бешеный ритм. Дыхание участилось. Она могла смолчать, могла перетерпеть нападки зубоскала, сдюжить его подначки, удары, унижения, но причинить боль ее Экки — значило переступить грань! Кровь забилась в жилах. В глазах заискрился огонь. Взбешенный зверь распорол внутренности. Убить, искалечить, повредить! Заставить тварей сгинуть со свету! Преступница бросается вперед и хватает головореза за рог. Соперник отшатывается назад. Девчонка пытается схватить врага за другую часть, но тут же встречает сопротивление. Хвать! Пальцы сдавливают предплечье. Рывок! — и ее тут же отшвыривают в сторону. Замах не замечается. Бац! Удар приходится на спину. Она исступленно ревет и ухватывает противника за руку. Попытки оттолкнуть безрезультатны. Они сцепляются, калечат друг друга, дубасят куда придется. Наконец, ей удается схватить рога противника. Ненависть затуманивает рассудок. В мозгу отбойным молотком стучало лишь одно — убить убить, убить, УБИТЬ. Резкий рывок в стороны. До ушей доходит жеваный хруст. Пористая оболочка расходится под давлением. Лидерша рвет усерднее. Крики врага игнорируются, как и удары. Разрыв добирается до мягкой сердцевины. Обнажаются сгущенные внутренности. Хрясь! Вопли обрываются. Остатки тела обмякли в чужих руках. Трезвый рассудок не воротился. Ярость по-прежнему диким зверем разрывала изнутри. В глаза бросается фарфоровый силуэт. Чах истерит на периферии. Девица наотмашь хватает соперницу за ручку чашки. Бросок! Скандалистка впечатывается в неразбитые звезды. Лязг! По воздуху разнесся звон керамики. По каемкам пошли трещины. Девчонка вопит и отталкивает ненавистницу ногами, но тщетно — рука ухватывает края чашки. Рывок! Фарфоровая бьется окончательно. Белые осколки разлетелись в невесомости. Дыхание сбивается. Воздух закупоривает легкие, сбивается в комья. Жар сходит холодком по телу. Увечья горят, ноют. Сердце спазматически ударяется о ребра, вымывает из крови злость. Мозг отпускает ярость, возвращается здравый рассудок. Вдруг, в ошпаренный мозг ударяет упущенный момент… А где же остальные участники «Банды»? Внезапно перед глазами возникла вспышка. Свет жжет глаза. Мысль застоялась в голове, так и не найдя ответа. В нос проник чистый, насыщенный воздух, вычистивший остатки терпкого смака из легких. Тело окутала привычная атмосфера, а ноги ощутили твердую поверхность, столь желанную после долгих часов в треклятой невесомости. Свет распадается на едва различимые искры. Четкая картинка не сразу восстает перед глазами, чудясь грязными пятнами. Открывашка отступила шаг назад. Воздух со свистом входит в легкие, набирается большими партиями, будто владелица задыхается. Она моргает, осматривается, свыкаясь с реальностью. Звон в ушах затихает. — Ну что же, вот испытание и подошло к концу! — Раздается звенящий голос неподалеку. Неподалеку прорезает сиреневая фигура-великан. — К сожалению, «Изгои» проигрывают и выставляются на исключение. — Ха-ха! Получила? Надеюсь тебя точно исключат следующей, мразь! — Мохнатый комок подскакивает на месте. Ликующий трезвон смешался с кошачьим рыком. — Вам всем самое место в канаве — там, где сейчас ваш третий! Осознание врезается в мозг и пускает ядовитые корни. Спину ошпарил холод, тело забил озноб, а к голове мгновенно прилил жар. Глаза прозрели, картинка вмиг обрела четкости. Фигуры гогочущих обидчиков засквозили впереди. Злорадство заливает их хохочущие зевы. Смех барабанной дробью стучал в своде черепа. Они проиграли. «Изгои» проиграли. Она проиграла. Яркая, мерцающая звезда блекла в чужих ладонях; пальцы аккуратно сжимали острые грани. Глаза переводятся на владельца, вернее, владелицу украденного — Стерка. Ненависть распаляет кипятком в груди и разливается по внутренностям; оболочка слезает, скручивается от жара. Ладони сжались в кулаки, натянутая кожа затрещала. Предательство. Вот что вызывало в ней такую несказанную ярость, выжигающую и отравляющую все живое на своем пути. Желание впиться обидчице в глотку возрастало с каждым вдохом. — Ты… Ты… Да как ты могла?! — Голос срывается, взрывается подобно пороховой бочке. Она оскорбленная, униженная до безобразия. Выпад вперед со сжатыми кулаками. Жалкий метр отделял ее от ненавистницы, мерзкой, беспринципной изменщицы, в плоть которой хотелось впиться ногтями, зубами, чем угодно лишь нанести вред, вспороть, искалечить. — Лицемерная лгунья! Врала, глядя мне в глаза! Твои извинения — пустой звук! Стерка обманула ее, подставила. Никогда ее искренность не была подлинной. Вся ее скорбь — фальшь, сочувствие –вранье, печаль — ложь. Лажа, убогая и скотская. Нож в спине доставлял боль, пускал кровь, фантомными ручьями стекающую по рукояти. — Прекрати, — Озаряется осуждающий голос Замазыча, вступившегося за свою подругу. Стерка стыдливо прячет взор и жмется к боку товарища. — Ты знаешь, в этом нет ее вины, — Корректор приобнял девчонку и с пониманием опустил на нее взгляд. Печаль отслеживалась на чужом лице. Стекла в очках тревожно поблекли. Погодя немного, он с сочувствием добавил. — Это просто правила. Вынужденная мера. Мы тоже боимся. Желчь подкатывает в горлу, обжигает, кисло вяжет во рту. Хочется выпалить что-то, хлестко и жестко, вгрызться, разорвать, заставить забрать слова назад, вырвать их грязные фразы вместе с языком. Но вся ненависть оседает и рассеивается кипяточным паром. Злость проседает под навесом страха, жгучего, калечащего; он сковывает тело, сдавливает тисками, смыкает и обездвиживает. Зловещий силуэт монстра ужасающей громадиной восстает в голове, пугает, вгоняет в истерику. Осознание неизбежности, что ждет ее теперь, пугает, страшит, доводит до трясучки. Это заставляет пресечь любые обвинения, злость и ненависть, источавшиеся из переполненного желчью горла. «Изгоев» ожидает смертный одр. Исключение, которое выжжет с лица земли одного из них. И Опал знала, что этим некто окажется именно она. Или… Нет? А если это будет грозить кому-то совершенно иному? Кому-то важнее, кому-то дороже… Глаза оборачиваются к подручной, стоявшей все это время рядом. На разбитых губах зияют трещинки и багровые пятна. Воспоминание об убийстве обджектов нахлынули волной, окатили холодом. Кровь на руках претит. Взгляд книги сеет тревогу. А что же подумала подруга о ней? — Дорогие, я понимаю, что ситуация скверная, но… Давайте не разводить ссор, хорошо? — Неожиданно дает о себе знать сиреневый хост. Он выдавил нечто похожее на улыбку и несмело шагнул к пораженным участницам. Лживое притворство. От него выворачивало, тошнило. Буква задержался рядом с книжонкой и одарил ее странным кокетливым взором. — Кхм… Все не так плохо, правда. У меня есть кое-что для тебя, Экки. Я ведь обещал, что ты не останешься голодной! — В ладонях ассистента из ниоткуда очутилась неглубокая плошка, содержимое которой мне сразу удалось различить. — Ты не кушала с самого обеда, полагаю… Ты, наверное, голодна, так что, вот! — Он протянул тарелку девчонке. Радушие напрягало, вызывало подозрение, настораживало. — Что это? — Озадачивает ведущего преступница, холодея во взгляде и не скрывая того недоверия, с которым она косилась на принесенное блюдо. Жест был внезапным, неуместным, хотя и нужным. Подопечная взаправду не ела очень давно и наверняка изголодала. Оставалось надеяться, что у Ё есть совесть и он принес ей что-то стоящее или съедобное хотя бы, на худой конец. — Разве… Ведущий не запрещал давать ей еду? — Напоминание чудовища вызывает гадостные мурашки. — Хорошая новость! — Невзирая на холод и настороженность, с которой говорила командирша, голос Ёшки пугающе учтивый. — Он… — Эй, а когда нам выдадут подарки? — Зазвучал кошачий рев прямо за спиной зазевавшегося хоста. Ё чуть вздрагивает и отвлекается от собеседниц, обращая взгляд к возмущенной дикарке. Шерсть на загривке шелохнулась всклокоченными угрями. — Ох, для этого еще рано! Стоит немного подождать, — Улыбчиво поясняет сиреневый, протягивая руку, чтобы погладить лохматую бунтарку. Она шипит, вздергивает усы и уклоняется от исполинской ладони, давая понять, что чужие касания ее не устраивают. Угомонить пыл косматой не получается и она опять принимается заваливать ассистента вопросами, не позволяя вернуться к беседе с проигрышной командой. Открывашка сердится, но вовремя возвращает взгляд к соучастнице, удерживающей блюдце с угощениями. Лидерша хмурится и заглядывает внутрь, пытаясь рассмотреть принесенную еду. В нос заползли лоскуты терпкого смака, не похожего ни на один из ароматов блюд, что до этого смела пробовать девица. Изделие округлым пластом лежало на белоснежной каемке: темное, багряное, в крапинку, облепленное сгустками, формой напоминающее злосчастную мшистую булочку. Это сравнение еще больше запугало, заставило усомниться в съедобности угощения. — Помни, я наставляла тебе перестать толкать в рот, что попало, — Настороженно бормочет преступница, сближаясь с подругой, разглядывающей преподнесенную снедь. — А вот эта штука, как раз выглядит как «что попало», — Она указала на подозрительный пласт в тарелке, который выглядел совершенно неаппетитно. Вряд ли такое можно было съесть, даже умирая от голода. Однако завороженный взгляд подручной твердил об обратном. — Только не говори, что ты собираешься… — Так вот, что я хотел сказать, — Хост, наконец, оторвался от переговоров с бандиткой и, вернувшись к диалогу с открывашкой, придумался, вспоминая тему разговора. — Ах, да, по поводу блюда. Его мне передал Краткий, пока вы были на испытании. Сказал, отдать лично Экки. Краткий. Имя шибануло в голову кипятком. Так это его проделка! Его еда никогда не была приглядной, никогда не была съедобной, никогда не приносила ничего, кроме несварения или того хуже, отравления. Лучше издохнуть с голоду, чем съесть что-то принесенное этим треклятым монстром! Нужно срочно выкинуть этот мусор, поганый, грязный, мерзкий… Однако воротив взгляд обратно к подруге она оторопела. Девчонка уже вовсю поедала злосчастные угощения, крошила изделие в неприглядное рагу, распластывая по плошке сгустки и крошки. На зубах захрустело что-то твердое, но пожирательницу это не шибко останавливало. Израненные губы марались и пачкались. Но не успела открывашка и взвыть, как вдруг книжонка замерла. Ее взгляд уставился куда-то, потерялся, оробел, точно глядел в никуда. Подопечная не реагирует на посторонние шумы, игнорирует звуки, голос приятельницы, будто она вовсе и не здесь, не с ней. Воздух стал тяжелым, громоздким, спертым; он загрязнял легкие. Из рук вываливается тарелка, а про земле рассыпаются остатки снеди, в которых четко проглядываются молотые щепки и дробленное стекло, смешанное в гадостное крошево. Экки падает на колени и выворачивает скудное содержимое желудка вновь. Затолканные куски блюда тошнотворной смесью вываливаются на траву, слепляют ее, превращают в мерзкую массу. Рвотные лужицы расплываются и мешаются с непереваренными кусками толченной древесины. Опал противится и гнушается, из-за чего не сразу осознает всю масштабность проблемы. Вглядевшись в отвратную кашицу из земли, желчи и щепок, она просматривает оранжевый пигмент на особенно крупном куске. Ужас парализовал, ударил отбойный молотком. Что же случилось с несчастным Пикчером на самом деле?