Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Лежать можно где угодно — всё равно внутри одна и та же каша. Сегодня Ники выбрал траву. Под кустом у забора, чуть в стороне от общей тусовки. Энха и &team чилили на лужайке за домом, как обычно: кто‑то спорил о том, кто пойдёт за попить, кто‑то уже вырубился в обнимку с волком, кто‑то пытался запускать в небо чью‑то кроссовку. Смех, толкотня, чьи‑то длинные ноги над ухом. Ники лежал на спине, смотрел в небо и делал вид, что считает звёзды. На самом деле считал, сколько раз за день успел подумать: «Интересно, где сейчас Джуён». — Чё за фигня вообще?! Раньше всё было просто. Джуён — тварь №1. Слишком умный, слишком опасный, слишком крутой. Человек, который может одним словом заставить замолчать толпу, а одним взглядом вынуть душу. Ненавидеть его всегда было удобно. Бояться — логично. Любить — нет. Любить — нельзя. Ники хмыкнул и закрыл глаза. В голове тут же всплыло: каменный пол покрытый ковром, тёплые пальцы на затылке, голос над ухом: «Тише, малыш, дыши». Оргия, мать её. Он же просто… первый приполз к нему. Потому что был пьян. Потому что кровь кружила голову. Потому что интересно, а что будет, если подойти ближе. — Интересно, а что я сделаю, если он меня оттолкнёт? Не оттолкнул, ссука. Обнял. Держал. Ласкал. Нежно так. И в какой‑то момент стало тихо. Не вокруг — внутри. С тех пор Ники никак не мог эту тишину и спокойствие забыть. Слева кто‑то громко засмеялся — похоже, Джей опять шутил про то, что волки жрут больше, чем вампиры. Обжигающий взгляд. — Хисын, блядь, чо уставился?! Наверняка, следит, готовится, снова побежать за мной, чтобы я не влез в очередную драку. Хисын всегда бежит. Хисын всегда бежит за мной. А я — за кем? За тем, кто должен меня ловить, если я совсем ебанусь. За тем, кого я реально боялся. За тем, кого хочется снова увидеть, даже если он будет зол. Ники перевернулся на бок, подложил руку под голову. В стороне, у костра, Джейк что‑то объяснял Чонвону и Ыйджу, размахивая руками. Его голос был как всегда тёплым, домашним. Джейк рядом — безопасно. С ним можно хохмить, выворачивать душу наизнанку, ныть, что устал. — Эмм, опять на поляне нет Сону. Вот за ним никто не бегает! Шляется сам по себе, по парням, по девкам, ни перед кем не отчитывается. Может, с ним поговорить? Рассказать о своих страданиях? Засмеёт? Посоветует дельное? Хз, хз… С Хисыном ещё хуже. Хисын видит всё. Он был там же, в той же комнате, он тоже знает, как Джуён смотрит, когда ему не всё равно. И если Ники хоть чуть‑чуть проговорится, Хисын соберёт это в секунду. И что он скажет? «Горжусь тобой, малыш, ты вырос, влюбился в человека, который может тебе бошку оторвать»? Нет! Обсуждать Джуёна с кем-то из своих язык не поворачивается. Признаться — это тоже самое, что добровольно залезть в капкан. — Харуа! Отвали! Отвалите оба! Маки! Обезьяны, блядь! Ники вдруг вспомнил, как Джуён стоит рядом с Юджином. Они вместе, как два конца одной верёвки: охотник и охотник, два взрослых, две спины, к которым хочется прижаться, когда совсем страшно. У них свой язык — полувзгляды, полуслова. Они друг друга знают так, как Ники, возможно, никогда никого знать не будет. Уровень ревности стал повышаться, как температура при ангине. И рядом еще мелькает Ниннин. Ниннин вообще другая лига: красивая, умная, улыбается так, будто держит мир за ниточки. С ней Джуён разговаривает мягко. Смотрит — долго. Ники один раз увидел, как она смеётся над его шуткой, и внутри что‑то сжалось. Не потому что он её не любит. Ниннин хорошая. Просто она… равная. А он — пацан, который вчера ещё трясся, что его поймают за очередной рейд, и который сегодня внезапно хочет, чтобы именно эти руки — те самые, которых боялся — снова обнимали, гладили по волосам. — Я ревную?! Слово прозвучало так громко внутри, что захотелось зажать себе рот рукой. Пытается успокоить себя тем, что ревность — это вообще не про него. Он же свободный. Наглость, зубы, скорость, беспредел. Но… Он ревнует к чужой руке на чужом плече. К тому, как Джуён смотрит на Юджина. К тому, что для Юджина он — «Джоэл», партнёр, а для него — «не трогай его, он просто любопышка»? Ники зажмурился. В груди что‑то нехорошо потянуло: Я хочу быть тем, кого он зовёт первым, когда всё горит. Не только тем, кого надо ловить, таскать за шкирку и оттаскивать от драки. Хочу, чтобы он смотрел не только как на проблемного ребёнка с клыками, а как на того, на кого можно опереться. Как на того, кто не просто кусается и орёт, а в нужный момент стоит рядом и не убегает. (Как Хисян оппа)… — Тьфу, — прошептал он, швырнув в сторону травинку. Если признаться, придётся что‑то менять. Придётся перестать быть просто «оторвой». Придётся стоять в линию, слушать, учиться, думать, прежде чем вцепиться кому‑то в руку, как Сонхун. Придётся стать… взрослым. Это страшнее, чем быть убитым Джуёном. Из круга доносился знакомый голос Кога Юдая: Рики, ты чё там, живой? Смех. Кто‑то махнул в его сторону рукой. Нишимура поднял голову, тоже махнул, усмехнулся: Живой! Ещё живой. Снова лёг на спину и тихо признался себе, так, чтобы никто не услышал: Да. Я скучаю по тебе, тварь №1. И, походу, это уже не пройдёт само. Еще одна мысль ударила ещё больнее: А если не только я? Если любой из них — Чонвон с его тихой упрямой мордой, Джей с его вечным «я всё понимаю», тот же Сону, который притащил Джуёна в их логово… Если любой из Энха после той ночи так же лежит иногда где‑то под своим кустом, крошит траву и думает ровно о том же самом Джуёне?! Тот же запах. Те же руки. Тот же голос над ухом. Не моим уже ухом. Все мы там были. Всем было… хорошо. Не только мне. Картина вдруг стала слишком ясной: шестеро идиотов‑вампиров, каждый по‑своему, влюблённые в одного и того же человека и делающие вид, что это просто «ну да, он крутой, уважаем». В груди что‑то зло шевельнулось. — Да, блин, он только мой! Мысленно Ники уже ходил по кругу и отрывал бошки: Чонвону — за то, что слишком спокойно смотрит; Джею — за то, что слишком понимает; Сонхуну — за то, что слишком легко хватает чужие руки; Хисыну — просто потому что он всё видит. — Я вам всем бошки поотрываю, ясно?! Пауза. Ну точно дебил… Он зажал лицо ладонями и тихо расхохотался в траву — от отчаяния, от ревности и от того, насколько по‑подростковому тупо это всё звучит даже в собственной голове. О! Хисын отвернулся! Бежать!