Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

В номере тихо. Только кондиционер шепчет под потолком и тёплый свет лампы заливает кровать, на которой мягко расползлись подушки. Винтер сидит, поджав ноги, в свободной футболке и толстых носках, и задумчиво крутит в пальцах чехол от телефона. На экране — уже погасшие уведомления: статьи, твиты, скрины с фандомных форумов. Сону закрывает за собой дверь и какое‑то время просто стоит, привалившись лопатками к дереву, будто проверяет, выдержит ли оно его дыхание. Потом медленно подходит к кровати, садится на край, оставляя между ними маленькую, вежливую дистанцию. — Ты видела? — спрашивает он, хотя вопрос лишний. — Видела, — отвечает Винтер. Голос у неё тихий, но не хрупкий. Скорее усталый, — Мне кажется, они видели нас раньше, чем мы сами. Она улыбается краем губ, но глаза остаются серьёзными. Сону опускает голову, ладони сжимает в замок. — Мы трусы, — говорит он наконец. — Я… даже объяснить ничего не хочу. Не хочу писать «извините» только за то, что мне с тобой хорошо. Но… — он дёргает плечом, — Я каждый раз думаю: Мой грех. Вдруг я делаю тебе хуже? Вдруг надо первым уйти, пока всё не стало по‑настоящему некрасиво. — Ты хочешь уйти? — спокойно уточняет она. Без упрёка, без обвинения — только факт. Он молчит, дольше, чем надо. Потом честно: Я могу исчезнуть, как пятна крови на простыне, когда ты их стираешь Vanish. Хочу, чтобы ты не страдала. — Это не ответ, — качает она головой. — Я тоже «трус. Я тоже всегда уходила до того, как становилось серьёзно. Но сейчас… — она ищет его взгляд, — Сейчас я чувствую, что внутри что‑то изменилось. Я не хочу делать вид, что ты для меня не важен. Я хочу, чтобы ты был приоритетом. Хотя это глупо, опасно, и все говорят «перестаньте». Сону вздыхает, чуть усмехается: Винтер, ты больше похожа на долгую зиму, чем на быструю весну. Я думал, это будет маленький флирт, короткий сезон, а в итоге… — он делает неопределённый жест рукой вокруг, — всё затянуло. Она тянется, осторожно касается его пальцев. — Ты знаешь, что меня по‑настоящему злит? — спрашивает она. — Не грузовики у агентств и не хейтерские треды. А то, что ты думаешь, будто имеешь право за меня решать, что для меня «слишком тяжело». Он поднимает на неё виноватый взгляд. В его мягкой, солнечной внешности сейчас много взрослого, почти резкого: Я просто… пытался быть «хорошим парнем». Жертвенным. Я отдал весь гонорар на благотворительность, думал: пусть думают, что мне ничего не нужно, кроме работы. Может, отстанут.​ — Но ты знаешь, что им и этого мало, — спокойно напоминает она. — Завтра они найдут новый повод кричать. Вопрос не в том, что мы делаем, а в том, что мы вместе. Некоторое время они сидят молча. Свет от лампы делает их лица почти домашними — без сценического блеска, только тени под глазами да мягкие контуры. — Честно говоря, я боюсь надеяться, — вдруг говорит Сону. — Даже на маленькое. Мы слишком похожи. И уже знаем, чем такие истории заканчиваются. Но… — он сжимает её руку чуть сильнее, — всё равно, даже если конец придёт, нам придётся с чего‑то начинать снова. — С чего бы ты хотел начать? — шепчет она. Он долго смотрит на неё, будто примеряет разные ответы, и в итоге выбирает самый честный: С того, что скажу: «Сделай меня своим приоритетом». Не фанаты, не компания, не их ожидания. Просто… меня. Иногда. Когда выключены камеры и никто не считает, сколько минут мы были в одном кадре. Она улыбается, уже вполне открыто, и подползает ближе, опираясь коленом в мягкий матрас: А ты сделаешь меня своим? — Уже, — отвечает он, почти не думая. — Я же трус. Но в этот раз — очень смелый трус. Он обнимает её, и они медленно заваливаются в подушки. Там, где в другом мире началась бы паника, здесь начинается аккуратная, домашняя нежность: дыхание в шею, мягкие ладони, которые не спешат, потому что никуда не надо убегать. — Знаешь, — шепчет он, — мне не нужны все эти доказательства, что я «хороший»: благотворительность, интервью, правильные слова. Мне достаточно иногда… головокружительно танцевать с тобой. Наш этот вампирский танец, который они всё равно никогда не увидят. — И не должны, — соглашается она, проводя пальцами по его волосам. — Пусть у них будут свои песни, а у нас — свой танец. Снаружи мир продолжает шуметь, писать, требовать «разобраться». Но в этом номере на верхнем этаже ратуши сейчас только двое — двое «трусов», которые выбрали самое страшное: остаться, несмотря на страх. И любовь, как всегда, снова выставляет их дураками — только им двоим от этого впервые за долгое время не стыдно, а спокойно.