Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Ки стоял у двери, но всё никак не мог уйти. Они хорошо выспались и проснувшись далеко за полдень, перекусили, открыв еще одну бутылку вина. — Я так полагаю, ты не уйдешь пока не добъем её? — улыбнулась Асука, заметив его взгляд. Ки сел на деревянный ящик возле двери. — Как там твой мир? — спросила Асука, подавая ему стакан и усевшись прямо на пол рядом. — Ходячие по расписанию, — пожал плечами Ки. — SHINee поют у меня в голове, а радио орёт, что Ким Кибом был плохим мальчиком и пользовался услугами «тёти с инъекциями». — Тётя с сыворотками, — передразнила она, еще подливая бордо в два разномастных стакана. — Знаешь, в нашей семье был свой «плохой мальчик». Джин Кадзама. Она пристроилась между ног Ки, поджав ноги, и на секунду в её взгляде мелькнула не злость, а тянущая боль. — Ты про нашего демона? — уточнил Ки. — Про самого упрямого человека на свете, — кивнула Асука. — Его отец, Казуя Мисима, обошёлся с ним, как с… экспериментом. Ген дьявола, эти дурацкие силы. Я тогда была мелкая, но помню, как взрослые шептались: «сломает», «не выдержит», «превратится в монстра». А Джин… он просто хотел, чтобы мама вернулась. Ки молча кивнул. В слове «мама» у них обоих что‑то отозвалось. — Джун была самой сильной среди нас, — продолжила Асука. — Не в смысле ударов, а… по‑другому. Она приносила в додзё тишину. Даже Казама‑стайл на ней выглядел как молитва, а не как бой. Когда она исчезла, я, честно, думала, что Джин развалится. Но он дрался, как будто каждое движение — это «я не стану таким, как они». Он реально вытащил себя из этой дьявольской ямы. — Значит, «ты не обязан быть своим геном», — тихо сказал Ки. — Даже если это ген дьявола. — Даже если это фамилия Мисима, — фыркнула она. — В нашем додзё нам с детства вбивали: сила — это не про то, кто сильнее ударит, а про то, кто сильнее держит удар за других. За семью. Она отпила вина, лицо чуть расслабилось. — А у вас? — она посмотрела на него поверх стакана. — Ты всё время говоришь про SHINee, как будто это тоже семья. И про маму. Ки улыбнулся так, как улыбаются, когда внутри щёлкает один старый, но не заржавевший рычаг. — SHINee — это пятеро. Всегда. Даже сейчас, когда один из нас… по ту сторону сцены. Когда Джонхён ушёл, я какое‑то время вообще не понимал, что значит «просто жить». Думал: может, и не стоит. Мы были сломаны, но концерт на Tokyo Dome… — он на секунду закрыл глаза, — Это было как твой додзё, где все стоят плечом к плечу. Нам нужно было вместе провести его, чтобы потом вообще иметь право идти дальше. Он сделал глоток, вино немного обожгло горло, как воспоминание. — Сейчас, когда у нас появляются новые песни, я каждый раз ловлю себя на мысли: «Он бы сделал это лучше. Он бы спел это так, что всем стало бы легче». Он часто приходит во сне: сидит на репетиции, ничего пророческого не говорит, просто… сидит. Нас всегда пятеро. Так будет всегда. Асука слушала, не перебивая, только пальцами теребила шов на его джинсах. — Знаешь, — сказала она, — у тебя это звучит так же, как у Джина, когда он впервые сказал, что не хочет продолжать проклятие. «Я хочу, чтобы после меня кто‑то мог жить нормально». Он тоже всё время смотрит на людей, которых потерял, как на тех, кого всё ещё должен защитить. — А я смотрю на маму, — тихо ответил Ки. — У неё было несколько операций на сердце. Каждый раз — вопрос «вытащим или нет». Она тридцать с лишним лет была медсестрой, таскала чужую боль, а потом нам пришлось таскать её. Она вела дневник с моего рождения, чтобы я никогда не сомневался, что меня любили. Семья — это моя самая большая ценность, как бы банально ни звучало. В комнате повисла пауза, но она была не неловкой, а тёплой. — Получается, — подвела итог Асука, чуть приподняв стакан, — У нас с тобой одно додзё на двоих. Просто ты тренируешься на сцене, а я — в подвале под госпиталем. — И оба защищаем тех, кого уже нет рядом, — добавил Ки. — И тех, кто ещё есть. Они чокнулись краями стаканов. Снаружи по стене царапнул кто‑то из ходячих, но внутри было ощущение, что мир сузился до ковра, подушек и двух людей, которые делятся своими маленькими и большими войнами. Кибом отдал девушке опустевший стакан и предложил и сегодняшнюю ночь провести вместе, но уже у него. *** Швейная фабрика по ночам звучала иначе. Днём — скрежет машин, гул генератора, матерщина через ряд. Ночью — ровное дыхание спящих цехов, редкий кап из проржавевшей трубы и жужжание ламп, которые Ки научился не замечать. Он зажёг только одну линию света над дальним столом, где когда‑то раскладывали выкройки. Теперь там стояли две миски, маленькая сковорода и газовая горелка, добытая у барыг за пачку патронов. — Ты вообще понимаешь, — раздался из тёмного пролёта знакомый голос, — что швейная фабрика — худшее место для человека с моим эстетическим чувством? Тут всё криво, серо и пахнет потом. — Поэтому ты и нужна, — откликнулся Ки, не оборачиваясь. — Чтобы этот серый мир выдержал твою критику и не сломался. Асука вышла из тени, стянула капюшон. В руках у неё был пакет. — Я принесла рис. И две морковки. Это, считай, ресторан высокой кухни, — она швырнула пакет на стол, огляделась. — Неплохо. Можно сделать вид, что это лофт, а не довоенный ад. — Лофт SHINee, — усмехнулся Ки. — Тут мы часто репетируем перед ста тысячами ходячих фанатов. Они, правда, не хлопают, только стонут. Они вместе нарезали морковь, промыли рис в тазике, поставили на горелку. Запах простого, но горячего еды разошёлся по цеху, вытесняя машинное масло. — Расскажи ещё про свой додзё, — попросил он, помешивая. — Про то, которое купила какая‑то сумасшедшая богачка и завесила розами? — закатила глаза Асука. — Я думала, это конец света ещё до того, как зомби начались. Прихожу домой: пол — розы, стены — розы, тренажёры — розы. Отец в шоке, ученики в ступоре, а она стоит, как королева, и заявляет, что хочет «познать настоящее искусство Казама-стайл». Ки засмеялся. Смех прозвучал громко, разлетелся по пустому цеху и вернулся эхом. — Но, если честно, — продолжила она уже мягче, — именно там я поняла, что такое «быть опорой». Когда у папы всё посыпалось, когда додзё висело на волоске, Джин, Лили… Все эти странные люди вокруг — они всё равно держали. Каждый по‑своему. Семья не всегда — это кровь. Иногда это те, кто покупает твой зал и завешивает его идиотскими розами, потому что по‑другому не умеет говорить «я с тобой». Ки тихо выдохнул. — Звучит очень знакомо, — сказал он. — Моя мама тоже говорила, что фанаты SHINee — это семья, которая неожиданно поселилась у нас в доме. И да, знаешь, как она переживала, когда кричали имена всех пятерых, а «Ким Кибом» звучало тише? Она боялась, что я это замечу и сломаюсь. — Замечал? — спросила Асука. — Конечно, — он пожал плечами. — В начале двадцатых я вообще не понимал, какая у меня роль. Группа летит вверх, а ты ощущаешь себя лишним болтом в моторе. Пока не понимаешь, что семья — это не про громкость имени, а про то, кто остаётся рядом, когда мотор клинит. Он выключил горелку, разложил рис по мискам. Из внутреннего кармана достал такую же бутылку бордо и две металлических кружки. — То есть, — подытожила Асука, усаживаясь на стол, свесив ноги, — у нас с тобой одинаковая математика. Одна мама с дневником и сердцем после операций. Один двоюродный брат с дьявольским геном. Одно додзё, в котором всё держится на упрямстве. И один мир, который почему‑то всё ещё не рухнул, несмотря на ходячих. — И один вечер, когда двое изгоев делают вид, что у них уютный ужин в лофте, а не на швейной фабрике, — добавил Ки. Они ели, переглядывались, перебрасывались обрывками историй: он рассказывал, как мама хранила дневник, чтобы он помнил, что его любили с первого дня; она — как отец вёл журнал тренировок, записывая каждый её удар и каждый срыв. Они шутили про то, что SHINee и семья Кадзама — два разных клана, но одинаково упрямых. — Знаешь, что самое странное? — сказала Асука, когда вино закончилось, а рис в мисках остыл. — Я всегда думала, что мне нужен кто‑то сильнее меня. С крыльями, с аурами, с дьявольскими генами. А потом оказываешься на швейной фабрике с парнем, который просто… слушает, режет морковку и говорит, что семья — это ценность. И почему‑то от этого спокойнее, чем от любых крыльев. — А я думал, что мне нужен кто‑то, кто вытянет меня на сцену, — ответил Ки. — А в итоге больше всего меня держат люди, с которыми можно просто сидеть и не играть роль. Даже если весь мир записал тебя в преступники или в «тётю с сыворотками». Они замолчали. В тишине швейной фабрики их голоса и истории как будто вшивались в стены — ровным, крепким стежком. Снаружи всё так же стонали ходячие, но здесь, над мисками с остывшим рисом и пустой бутылкой, двое людей на какое‑то время перестали быть изгоями. Просто сын с мамой в сердце и девочка из додзё с дьявольским родственником — которые сидят и учатся у друг друга одному и тому же: как любить и не сломаться.