Открытый мир DayZ vs Закрытый мир K-pop

Кемперская гора встречала их привычным ветерком и хрипом ходячих внизу. Узкая тропинка вела выше, к крошечной церквушке с обвалившейся крышей и к крошечному кладбищу вокруг неё — несколько забытых могил с заваленными плитами, ржавой оградой и видом, от которого перехватывало дыхание: весь Электрозаводск как на ладони и дальше — серое море, упирающееся в низкое небо. — Романтика уровня «пикник на костях», — пробурчала Асука, закидывая корзинку повыше на локоть. — Если меня потом спросят, как я провела вечер, так и скажу: посидела на незнакомом деде. — Зато вид хороший, — отозвался Ки. — И соседи молчат. Они устроились прямо на одной из широких плит: Ки расстелил куртку, поставил рядом корзинки. Внутри — печеньки, пара яблок, какая‑то вяленая рыба, пластиковый контейнер с рисом. Из города доносился глухой вой сирен и далёкое эхо выстрела, но здесь, наверху, всё казалось, как будто отрезанным от мира. Первые капли дождя ударили по камню, когда Ки откусил яблоко. — Если сейчас ливанёт, я официально перестану верить в романтику, — вздохнула Асука. Через пару секунд небо ответило ей сплошной стеной дождя. Море исчезло, Электрозаводск превратился в размытое пятно. Они промокли почти сразу — волосы прилипли к лбу, куртки потяжелели. — Уходим? — спросила она. Ки оглядел мокрые плиты, церковь, серый горизонт и покачал головой. — Они тут давно мокнут, — он поднялся, подошёл к ближайшему безымянному надгробию и, наклонившись, тихо, почти шёпотом произнёс: Как вы тут? Простые три слова, сказанные так нежно и буднично, будто он заходил в подъезд к знакомым соседям, выдернули у Асуки смешок. Она прикрыла рот ладонью, но всё равно не сдержалась: Ты щас серьёзно с ними разговариваешь? — А им тут тоже одиноко, — пожал плечами Ки. Она фыркнула, но улыбка не сходила с лица: Ладно, раз ты их поприветствовал, давай я хоть сделаю так, чтобы нас тут никто не сожрал. Асука легко пробежала по кругу вокруг сидящего Ки — босые ступни шлёпали по мокрому камню, капли летели веером. Она подняла руки, и воздух над ними словно дрогнул: что‑то невидимое, тёплое и плотное опустилось куполом, отделяя их от остального мира. Звук ходячих стал глуше, чужие шаги — невозможными. — Вот, — она остановилась, тяжело дыша. — Теперь ни один зомби и ни один случайный игрок сюда не сунется. Ки поднял голову к небу. Дождь всё так же барабанил по камню, косыми струями падал ему на лицо. — Купол оставляем, дождь — нет? — уточнила Асука. — Наоборот, — он усмехнулся. — Купол — да, дождь — тоже да. Не убирай. Она прыснула в голос: Ты ненормальный. Все просят сделать погоду, а ты просишь её оставить. — Мне так проще думать, — ответил он. — Дождь как фон. К счастью, через какое‑то время ливень сам пошёл на убыль. Струи поредели, превратились в упорную морось, а потом и вовсе почти исчезли, оставив после себя только влажный запах травы, мокрого камня и убежавшего куда‑то пороха. Ки достал из корзинки небольшой свёрток: несколько свежих, чудом сохранившихся цветов — какие‑то местные сорняки, но сейчас они выглядели достойнее букетов из цветочного магазина. Он аккуратно поставил их к одному из надгробий, потом к другому. Из другой корзинки выложил на влажный кусок камня фрукты: пару яблок, ломтики сушёных груш, чуть‑чуть риса, выровнял их ладонью. Затем выпрямился и сделал традиционный поклон, низкий и спокойный, будто перед сценой, а не перед безымянными плитами неизвестных. — Когда мои родители оба работали, обо мне заботились бабушка и дедушка, — сказал он негромко, глядя на мокрый камень. Потом сел на прежнее место и надолго замолчал, уставившись в надпись, которую давно смыло временем. Асука не торопила. Она просто чуть придвинулась ближе, подогнула ноги и стала смотреть туда же, куда смотрел он — на стёртую линию между живыми и мёртвыми. Тишина тянулась долго, только ветер изредка трепал её волосы. — Годовщина смерти моей бабушки приходится на тот же день, что и мой день рождения, — наконец произнёс Ки. Голос был ровным, но в нём слышалось то самое «фонит дождём внутри». — В течение двух-трёх лет после этого я даже ненавидел смотреть на праздничные торты. Он едва заметно криво усмехнулся: Как будто свечи были не про желание, а про то, чего уже никогда не будет. Их накрыло новым, мелким дождём — небо, видимо, решило поддержать тему. Ки поднялся, раскрыл зонтик, который до этого валялся рядом, и встал так, чтобы закрыть от дождя и себя, и плиту с цветами. — Возможно, это простое совпадение, но… — начал он, глядя куда‑то за спину Асуки. Он хотел было продолжить, но в этот момент коммуникатор на его поясе завибрировал и пискнул. Ки поморщился, достал его, посмотрел на экран и не смог сдержать маленькую, почти мальчишескую улыбку. Входящий видеозвонок: Ренджун. Он коснулся кнопки, экран вспыхнул, и над мокрыми плитами всплыло знакомое лицо — немного уставшее, но всё такое же светлое. — От меня у тебя по-прежнему порхают бабочки в животе? — вместо приветствия выдал Ренджун. Асука поперхнулась воздухом, Ки фыркнул, но улыбка только расширилась. — Как и в первый раз, когда всё было таким благоухающим, а ты там радуешься каждому мгновению без меня? — ответил и сразу спросил Кибом, поднимая бровь. — Да, и я хочу подарить тебе это. Трепет в твоем сердце, да, и ты тоже там не унывай! — Ренджун улыбнулся шире, смешно надувая щёки. Ки чуть откинул голову, голос у него стал мягче, почти певучим: Бабочки, бабочки. Джуни, ты — мой отдых. Милый, ради тебя я, о, я… Ты всегда мой ослепительный восторг. Я тоже хочу дарить бабочек в твой мягкий животик и целовать его беспрестанно… Асука молча прижала кулак к губам, чтобы не заржать вслух, и сделала вид, что рассматривает ближайший крест. — Я всё ещё вызываю у тебя трепет? — Ренджун снова наклонился ближе к камере, щурясь. — Привет, — добавил он, махнув куда‑то в сторону, заметив силуэт Асуки в кадре — Да, как в первый раз, — спокойно ответил Ки. — И ты возбуждаешь меня каждое мгновение. И я хочу тебе нравиться всегда. На секунду связь дрогнула, картинка чуть размазалась. Когда она вернулась, у Ренджуна в глазах уже блестело. — Что-то в глаз попало, — он попытался отшутиться, быстро моргнув. — Скажи мне. Мы же одинаковые. Да? С тобой и со мной, бабочки. Подарю тебе бабочек. Мм-мм-мм-мм. Бабочки… Он уже не скрывал, как по щекам катятся слёзы: Я всегда хочу дарить это тебе. Связь пискнула и оборвалась — экран потемнел, отражая только мокрое небо и расплывчатый силуэт Ки. На лице Кибома тоже блеснули капли — непонятно, то ли дождь нашёл щель под зонтом, то ли глаза решили поддержать погоду. Он опустил коммуникатор, глубоко вдохнул, но голос всё равно чуть дрогнул. Асука молча подошла ближе, села рядом прямо на мокрую плиту и, не говоря ни слова, обняла его за плечи, прижимая к себе. Зонтик накренился, накрыв их обоих, дождь барабанил по ткани сверху, а под этим маленьким куполом двое людей и несколько забытых могил становились на миг очень похожими: и тем, и другим было важно, чтобы о них помнили и, чтобы кому‑то всё ещё хотелось дарить «бабочек» — даже в Электрозаводске, даже под серым небом.