Яд

Почему же Достоевский снизошёл до того, что согласился на подобную сделку? До того, что лежал рядом с Дазаем, дрожа от волнения, не дыша почти, боясь, что тот умрёт от потери крови? До того, что начинает ставить под сомнения собственные идеи и взвешивать их на чаше весов?.. Всё началось с самой первой их встречи… А завершилось в «Мерсо».

Ранее…

Фёдору никогда не были свойственны гнев и ярость. Большинство времени он чувствует себя спокойно, будто внутри есть только лишь тёмное ледяное море. Но… С недавних пор всё изменилось. Виноват в этом Дазай Осаму. Достоевский ждал, что Дазай заявится к нему в «Мерсо» с нетерпением. Не только потому, что с ним весело играть, и не только потому, что так будет необходимо для плана… Уже тогда ощущались тревожные звоночки, которые пытались обратить на себя внимание. Фёдор предпочёл их игнорировать. Но всё значительно ухудшилось с его появлением. Особенность психики, попытка не сойти с ума от одиночества — вот как Фёдор для себя это оправдывал. Разумеется, когда длительное время находишься с человеком рядом в запертом помещении, создаётся некая привязанность — и она точно фальшивая. Справиться с ней будет ужасно легко. Верно? Но с каждым их разговором и вызывающей улыбкой Осаму, он оказывался на шаг глубже под землёй, осознавая, что чувство глубже обычной привязанности. Все цели тлели рядом с ним, превращались в ничего незначащие вспышки. Всё становилось неважным. Зачем же сбегать из «Мерсо», если тут всё так замечательно? Дазай стал паразитом в разуме Фёдора. Все мысли к нему бесконечно тянулись, им же заканчивались; во снах приходил только он, разрушая своим присутствием любые грёзы. Кажется, Достоевский заболел смертельной болезнью — видимо, в наказание за все свои грехи. Только почему же вместе с тем Господь не послал ему никаких сомнений и не дал возможности выбраться из смертельной ловушки? Не Его юрисдикция — он теперь в руках у Дьявола? …И все вопросы отпадали, стоило Фёдору взглянуть в эти тёплые карие глаза, полные уюта и обещания дома. Как очаг, манящий фиолетовых заледеневших тысячелетия назад бабочек, чтобы те подлетели поскорее согреться и сгорели. Протянешь руку — обожжёшься наверняка. Осмелишься подарить ему своё сердце — навеки обречён. Фёдор сделал и первое, и второе. По своей воле. И страх от того, какой властью над ним обладает Осаму, вынудил отбросить все сомнения и попытаться убить его как можно скорее в тюрьме, пока была возможность. Когда Дазай упал в лифте вниз, первые пару секунд Фёдор ощущал лишь опустошение. Нити, которыми было связано его сердце, в последний раз усилили свою хватку, заставляя едва ли не согнуться от боли напополам. Он знал, что пожалеет, что умрёт от горя сам, что не сможет больше ничего сделать или изменить. Более того, он задыхался и умирал прямо сейчас… Поэтому отдал приказ Чуе, поверженному вампиризмом, чтобы тот спас Дазая. По пути к цели проклятие спало — видимо, от смерти Брэма, но управляющий гравитацией не изменил своей траектории и всё же прыгнул на лифт, затормозил его о шахту, и благополучно уронил куда-то вниз. Пожалуй, слишком громко для того, чтобы смело предполагать, что всё в порядке. Этот звук стал для Фёдора хлопком запирающейся крышки гроба. Он не успел. Не успел. Необходимо выбраться из тюрьмы, чтобы узнать, победил ли он. Если да — Осаму мёртв. Если нет… Всё поглощает абсолютная пустота и безразличие. Нет боли, нет злости, даже нет отрицания. Ничего. Совсем. Фёдор тонет в собственном чёрном, как смола, море. Он словно бы «отключается», а за него всё делает кто-то другой. Господь ли? Он помнит всё отрывками. Сначала открывает себе путь через комнату управления. Устало идёт по коридорам, не отдавая себе отчёт в происходящем. Убивает охранников словно бы по какому-то алгоритму. Всё вокруг — размытые пятна. Единственный момент, который возвращает его в реальность… Кто-то предупреждающе стреляет рядом с ним в стену. Прямо перед выходом из тюрьмы — карта в руках, протяни руку, и доступ будет разрешён. Вся тюрьма заполнена сотнями трупов. Ответ на такой волнующий его вопрос совсем близко, ступить лишь пару шагов, но одна пуля — и всё закончено. Фёдор даже не оборачиваясь знает, кто этот храбрец. Храбрец, чья рука дрожит так, словно сейчас рассыпется в пыль. Подняв руки, Достоевский осторожно поворачивается, встречая уверенный взгляд и сжатые губы Управляющего Казино. Фукучи убит, Брэм тоже. Дазай возможно мёртв, а Гоголь хочет его убить. Сигма наставил на него оружие. Наверняка любой другой бы человек чувствовал одиночество и отчаяние. Фёдор же ожидал этого момента с самого начала, как только встречал кого-либо и начинал вести с ним дела. Доверять никому он не умел — и сейчас благодарен сам себе за подобное качество. Потому что Смерть Небожителей это не все те люди, что могут в любой момент предать и подвести — о, нет, это идея, могущественный план, сети, расставленные повсюду. И неважно, какие пешки будут их разворачивать. Достоевский может справиться сам, со своими Крысами Мёртвого Дома. Точнее — мог бы справиться, если бы хотел. Сейчас ему ничего не хочется, кроме как узнать, жив ли Дазай, и от этого поистине отвратительно до глубины души. А если Осаму мёртв? Что тогда? Фёдор… перейдёт черту и, отказываясь от всего, всё же встретится с Господом? — Скажи мне, как спасти Казино, — настойчиво требует Сигма, выдёргивая из размышлений. — Оно, как и я, уже сыграло роль в твоём плане. — Ты предал меня, — отвечает Фёдор. — Это был твой выбор. — Нет! — возражает Сигма, подходит ближе. Рука дрожит всё меньше. — У меня не было ни шанса! И ты это прекрасно знаешь! Достоевский не меняется в лице, смотря на эмоциональные обвинения. Внутри всё гудит пустотой. — Он бы не убил тебя, если бы ты не сдал информацию, — произносит спокойно Фёдор. — А об Ищейках я предупреждал сразу. Их на твоё драгоценное казино натравило именно вооружённое детективное агентство. — Если исполнить ваш план, то не будет не только казино, но и всего мира. Предлагаешь мне поверить тебе ещё раз? — раздражённо спрашивает Сигма. Фёдор будто бы по привычке пытается снова заманить его в ловушку; нет ни малейшего осознания даже, о чём идёт разговор. Он будто где-то в ином мире. — Застрелишь меня — можешь попрощаться с казино. У тебя не получится отбить его у стражей мирового порядка. И все твои грехи прощены тебе не будут. Всё, что останется — гнить в тюрьме, подобной этой, и забыть обо всех своих мечтах. Подумай над этим хорошо, Сигма. Горло его дёргается в нерешительности, но ничего сделать у него не выходит, потому что их обоих отвлекает внезапно открывшаяся дверь с обратной стороны. Замок немного искрит и трещит. — Ой, кажется, сломалось, — тянет Дазай, ухмыляясь Фёдору. Чуя, очнувшийся, стоит позади, отряхивая свою руку от обломков и пыли. — А у вас тут я вижу какая-то интересная игра? Кажется, Фёдор никогда ранее не жил и не чувствовал. Потому что смотря в эти смеющиеся полные превосходства глаза, он наконец смог увидеть окружающий мир, вдохнуть такой желанный воздух. Всё вновь наполняется красками, вспыхивает фейерверком, блестит тонкими нитями-возможностями. Достоевский выныривает из-под толщи воды и наконец видит закатное солнце, игриво выглядывающее из-за горизонта, манящее своими лучами-кострами. Если честно, он бы прямо сейчас схватил Осаму за его невыносимые наверняка приятные мягкие волосы и впечатал бы в стену с поцелуем. Но игра не окончена. На него всё ещё направлен пистолет. Он пытается решить, что же ему всё-таки делать, но не может насытиться ощущением, что всё обошлось… Всё же времени осталось мало. Появление Гоголя знатно разряжает обстановку. Все оборачиваются к нему выжидающе. — Всё пошло совсем не по плану, какая тут уж справедливость! — заявляет он раздосадовано. Хочет продолжить свою театральную речь, но в него летит кусок земли, вырванный Чуей, угрожающе близко к Сигме. Все отпрыгивают, а Накахара обращается в сплошное безумие, разъярённый настолько, насколько только это может быть возможно. Дазай хватает Сигму и утаскивает за собой, оставляя Фёдора лишь наблюдать за сражением. Очень быстро драка перекочевывает на улицу, летит пыль, всё стучит и взрывается, падает и падает, превращаясь в сплошной монотонный шум. Но Осаму ушёл, забирая с собой все краски, поэтому всё поглощает смола вновь, медленно затопляет каждый миллиметр кожи. И это хорошо — да. Так правильно. Всё же один из них точно умрёт. Пусть это будет Фёдор: он уже мёртв. Играть больше не хочется, да и нет сил и возможностей. Достоевский позволяет себе ещё пару минут полюбоваться любимым взору человеком, пусть и издалека, мысленно прощаясь с ним. Будет ли Дазай скучать? Нет, опасно об этом думать. — Уходим, — приказывает он тихо; Гоголь слышит, разумеется. Оставляет Накахару в покое и исчезает в портале, после чего забирает с собой и Фёдора. Достоевский моргает, оказывается в знакомых, почти что родных стенах логова Смерти Небожителей впервые за… месяц? Столько всего было пережито здесь, что уже получилось даже привыкнуть к этой обстановке и немного по ней соскучиться… Но теперь всё не так. Без Осаму здесь слишком пусто. Впрочем, какая разница, где умирать? — Отнесу противоядие победителю и вернусь, — заявляет Гоголь. Исчезает головой и рукой в плаще, частично оставаясь на месте. Фёдор только лишь стоит, не шевелясь. Словно мозг совсем не в силах подавать сигналы. В голове стучат мысли только в одном направлении: будет ли Дазаю больно от его смерти? Оставит ли он несколько новых порезов на запястьях после этого? Будет ли приходить на его могилу? Это не важно, вовсе нет, и всё же… «Меня печалит мысль, что через полчаса я потеряю оппонента по шахматам». Лучше бы он тогда сказал… Что? «Я люблю тебя, бросай своё агентство и переходи на мою сторону»? Бред. Сразу же приходит в голову образ смеющегося Дазая, и от этого… перехватывает дыхание. Фёдор начинает дрожать. Наверняка от яда, не иначе. Опирается рукой на стол, не в силах держаться на ногах. Весь мир начинает куда-то потихоньку наклоняться. Николай что-то творит на фоне, говорит, но Фёдор не понимает от слова совсем, пока Гоголь не хватает его за плечи и не встряхивает. — Федя, — настойчиво произносит Николай, — он сказал отдать тебе. Достоевский опускает взгляд на кейс с противоядием, что стоит у его ног. Такого ужаса и ледяного холода он никогда в жизни ещё не испытывал. — Он выиграл, — холодно говорит Фёдор, словно бы чужими губами, перестаёт ощущать тело, всё немеет. Почему, почему, почему? — Прекрати этот цирк и дай противоядие Осаму. — Я похож на посыльного что ли? — наигранно-возмущённо интересуется Гоголь. Но в уголках его губ и глаз прячется веселье, невозможно ясное и такое родное. Ему по вкусу подобная драма. Глаза чуть шире обычного распахнуты, зрачки чуть уменьшены; любой другой бы увидел, решил бы, что безумец, но Фёдор знает, что это не более, чем веселье в понимании Гоголя. И обычно он это веселье глубоко в сердце всегда любил. Но почему-то… — Отдай ему противоядие, — нечеловеческий загробный тон, сотканный из закованных слёз отчаяния. Стол летит между ними и со всей силы ударяется о пол и стену с ужасно громким звуком. Ваза, стоявшая на нём, разлетается мелкими осколками по полу, несколько маленьких осколков отскакивают и подлетают вверх. Один такой благополучно застревает в тыльной стороне ладони Фёдора. Маленькие капельки крови окутывают осколок, словно нежно целуют. Всё тело дрожит от неземного холода, который только сильнее и сильнее разрастается в сердце. А Николай восхищён, и Фёдор хочет умереть прямо сейчас от обиды, от непонимания, от боли… от ненависти к своим абсолютно абсурдным чувствам… Карта. Достоевский пытается дышать. Делает вдох и выдох, следит за тем, чтобы воздух попал в лёгкие. Пытается вернуть контроль над своим телом. Когда Николай говорил о яде в шприцах, у него на глазу была карта. А когда он говорит искренне, всегда убирает её прочь с лица. Это было обманом с самого начала. Тогда в чём же именно обман? Мир темнеет и клонится куда-то в сторону. Гоголь подхватывает его и трепетно опускает на пол, прищурив глаза от удовольствия, замечая проблески осознания. Любезно вкладывает в руку шприц. Противоядие одно, потому что и яд был только один. Мысль возвращает воздух, краски, надежду, и Фёдор вкалывает себе противоядие дрожащей рукой, едва ли попадая, куда нужно. Выбрасывает пустой шприц прочь, в угол комнаты. Гоголь сжимает его в объятиях: — Я очень рад, что мой дорогой друг смог выжить! Я надеялся на другой исход, но всё это веселье действительно того стоило! — весело произносит он ему на ухо, голос кажется слишком громким, но и оттолкнуть его Фёдор не в силах — ни в физических, ни в моральных. Затем тон становится иным, более серьёзным, и слышать такой от Николая попросту невозможно жутко: — Но всё же моя цель не исполнена, Дост-кун. Ты остался совсем без союзников… и свои мечты о свободе в одиночку я исполнить не в силах. Давай-ка заключим одну сделку: сначала мы вместе избавим мир от оков, а затем ты умрёшь! Фёдор молчит. Кажется, что если он скажет хоть слово, то упадёт без сознания от усталости окончательно. Но это не страшно — уже за столь долгое время работы вместе стало ясно, что молчание в случае с Достоевским действительно знак согласия, поэтому Гоголь смеётся ему на ухо, помогает подняться и кружит по комнате в танце, наступая на осколки вазы беззаботно; только вот Николай в обуви, а Фёдору осколки впиваются в ноги, но даже это, кажется, не способно привести его в чувства. В голове лишь… Почему, почему, почему?

Сейчас…

Уже прошло два дня. Сегодня третий, если считать тот вечер за полноценный день, и Дазай уверен, что Фёдор его посчитал. Спрашивать смысла нет, даже если он и не посчитал его, то не сможет не воспользоваться этой лазейкой и закончит их сделку про «не вмешиваться» на день раньше — соблазн слишком уж велик. Более того, Осаму уверен, что Фёдор что-то сделал этой ночью, пока он был в отключке от потери крови. Сейчас же Достоевский ушёл куда-то по делам. Дазай не спрашивал, куда — зачем, если соврёт? Отчасти он даже благодарен Фёдору за то, что наконец может оказаться наедине и хотя бы немного подумать над планом. Трудно сосредоточиться рядом с ним, словно бы эта болезнь попросту поражает мозг и вводит в ступор. Но если он действительно хочет, чтобы они остались вместе, недостаточно просто сдаться. Фёдор разочаруется в нём и утратит интерес. Нет, нужно дать достойный отпор, обеспечить бесконечную игру и войну между их сердцами, чтобы Достоевский остался с ним. От того и трудно даже вдохнуть. Теперь ошибка стоит намного больше, чем ранее. Вкусив ядовитый плод любви, Дазай словно бы ослабел в сотню раз — хоть и понимал рационально, что это не так. В тюрьме он бы проиграл, если бы перед тем, как оказаться там, не изучил всю территорию тюрьмы и каждую лазейку благодаря Анго. И если бы Фукучи не был вовремя убит, Чуя бы не очнулся и не смог бы помочь. Интересно, если бы он знал исход, то помог бы Дазаю?.. Не имеет значения. Осаму бы нашёл способ его вынудить это сделать. Отбросив все сомнения и мысли, Дазай воспользовался моментом и взломал защиту компьютера Фёдора. Сейчас устало просматривает файлы — такие чистые, что тошнит. Неужели Фёдор не мог хотя бы фальшивую информацию оставить? Скучно ведь! Сам виноват, что теперь Дазаю только одно остаётся: отследить его телефон и узнать, где он находится. Наверняка между его телефоном и этим компьютером есть связь. Не сказать, что это занимает много времени. Но и не мало явно. Любой другой бы расшифровывал целую вечность, но Дазай слишком хорошо знает Фёдора, чтобы хоть один его трюк сработал. Разумеется, всегда присутствует беспокойство по поводу того, что и это тоже Достоевский просчитывает (как же иначе), но если просчитать и это тоже, то… Разум вскипает. Дазай вздыхает, уставившись на уличные камеры видеонаблюдения, где плохо видно фигуру Фёдора, осторожно пробирающуюся по переулкам. Он его бы и с самым худшим качеством узнал. С какой целью Достоевский допускает это? Чтобы вынудить сделать ложные выводы по поводу его действий, но… какие и зачем? Явно не с целью прихода Дазая в конкретное место — сегодня он уже шипел по поводу того, что соваться куда-то дальше двух метров с такими ранами ему запрещено. Выходит… Начинается дождь. Дазай моргает, уставившись на камеры. О, он ведь не собирается?.. Тело Осаму на автомате поднимается, забывая на миг о швах, и он сразу же тихо вскрикивает, когда они натягиваются, сжимая зубы. Неужели Демон Фёдор, его драгоценный Бог, не мог посмотреть чёртов прогноз погоды и взять с собой зонт, чтобы не заболеть? Конечно, для агентства это выгодно, и всё же вряд ли болезнь как-то особо поможет им победить. Раздражение приходит весьма неожиданно и всеобъемлюще, бросая Дазая лицом в Тёмную Эру, выбивая из лёгких воздух. Кажется, с тех пор он едва ли испытывал злость или раздражение в полной мере. А сейчас — легко. Что же Фёдор с ним творит? Дазай ищет зонт, находит удивительно быстро, даже несмотря на то, что двигается очень медленно. Наматывает бинты обратно, ощущая приятное прикосновение его брони и от того чувствуя себя увереннее. Это тоже может быть трюком Достоевского: лишить его комфорта и уверенности, обратить в слабака, коим он не является, чтобы победить, даже не начиная игру. Осаму фыркает подобной мысли — вполне в его духе. Как хорошо, что он пока что ещё его не разочаровывал ни разу и выбирался из каждой западни. Этот раз не станет исключением. Ни в коем случае. В логове находится немного патронов, как раз подходящих для его пистолета, и даже несколько гранат на случай, если их заметят. Риск быть найденными есть всегда. А по всем законам невезения, случится самое худшее и непредвиденное. Удобно было, когда Куникида в своём блокноте мог нарисовать подобные штуки… Приготовившись и выпив несколько обезболивающих таблеток сразу, Дазай выходит на улицу. Мрачные тучи окутали небо Йокогамы так, словно бы предсказывают скорую смерть всему человечеству. И неудивительно: тот, кто может одолеть Бога, сам Дьявол, стоявший на защите людей и эсперов, падает добровольно-бездыханно в бледные руки своего противника. Какая уж тут может оставаться надежда? Дазай медленно плывёт по улицам города, словно туман, скрываясь под чёрным зонтом от гула мира, молящего в дождевых каплях о спасении. Нет, не сегодня, мой дорогой. Ветер постепенно всё сильнее, словно поёт Осаму какую-то песню, весьма гневную, но его ничем не пробить, а отраву эту не вылечить. Улицы сливаются в мрачную размытую полосу, а ноги сами несут по нужному пути. Держать зонт оказалось слишком уж больно, поэтому со временем он-таки его закрывает и опускает вниз. Холодные капли сразу же пробираются под плащ и под бинты, заставляя мелко задрожать. Влажные пряди падают на лицо, закрывая частично серость. Хмурый взгляд устремлён куда-то сквозь, поглощённый своей болью — по крайней мере, раздражение спало. Наконец Осаму замечает такую знакомую фигуру под одним из козырьков какого-то старого закрытого магазина, хмуро смотрящую в телефон. Будто почувствовав его приближение, Фёдор вскидывает голову и ловит его взгляд. Издалека не видно, но ему и не надо смотреть, чтобы понять, насколько он недоволен происходящим. Если окажется, что швы хоть немного разошлись, трудно даже представить, что Достоевский натворит, и от этого безгранично тепло на душе. Дазай с вызовом ему ухмыляется. Переходит дорогу и протягивает зонт. Фёдор молча принимает его, испепеляя своими прекрасными фиолетовыми глазами, и возится, чтобы открыть. Дазай же снимает своё пальто и накрывает им плечи Достоевского. — Совсем сошёл с ума, Осаму? — интересуется он холодно. Ему остаётся лишь тихо хмыкнуть в ответ. Пару секунд тишина, а потом Фёдор притягивает его к себе под зонт за воротник рубашки и утаскивает в поцелуй. На несколько мгновений становится вовсе не холодно. Что бы ни кружилось в голове у Фёдора, всё это слетит с губ только в логове. Дазай собирается спросить, долго ли он ещё тут собирается возиться, когда слышит чьи-то шаги совсем рядом. Как? Он ведь оглядывался множество раз, никого… А, точно. Уголок губ Дазая тянется вверх. Ох уж этот Фёдор… Неужели специально выдал своё местоположение Ищейкам? Или это Осаму их привёл случайно…? — Я знал с самого начала, что даже если агентство и невиновно, то один из опаснейших мафиози в прошлом не стал бы изменять своему стилю, — произносит уверенный голос. Дзёно медленно идёт к ним через дождь, достаёт из ножен клинок. — Ты воспользовался агентством, подставил его, используя данное тебе доверие. Это непростительно. Улыбка кривит губы Дазая. Подобные выводы так удобны! А он даже и слова не сказал. Какой замечательный день… Осаму пожимает плечами, пусть он этого и не видит, достаёт пистолет. Всё делает медленно, чтобы не зацепить швы в лишний раз, но вес оружия как-то слишком уж ощущается — кажется, что оно весит целую тонну, и натягивает рану, как струну, так сильно, что та сейчас разорвётся и вспыхнет кровавыми цветками. — Что уж поделаешь, если наивные мышки сами идут в руки, — говорит Дазай, окончательно не позволяя Фёдору возразить. Судя по тому, как Достоевский молчит и смотрит, он собирается после обвинить его в том, что всё это было специально. И он готов — разумеется, готов. Это не помешает ему воспользоваться шансом получить для агентства могущественных союзников. — С этим не поспоришь. Если видишь крыс — их сразу лучше истребить, — произносит в ответ Дзёно. Его способность подобна способности Гоголя, пусть и не может перемещать предметы, поэтому «Неполноценный человек» им помочь не сможет: Дзёно может расщеплять себя на маленькие частички и переноситься практически мгновенно. Если удастся его схватить, то, конечно, он сделать ничего не сможет, но он этого не допустит, а клинок разрубит Дазая напополам, если они подойдут настолько близко, ведь это не часть способности. Осаму до сих пор не знает, как именно работает сила Фёдора, поэтому рассчитывать на него нет смысла. Всё же есть подозрения, что против эсперов Достоевский ничего сделать не может, потому и жаждет так сильно от них избавиться. Другое дело, если бы они попытались прикоснуться к нему одновременно, тогда, быть может, и получилось бы у Фёдора его убить, если бы Дазай аннулировал способность Дзёно (но сделает ли это его формально не эспером — непонятно, поэтому тоже не вариант). Конечно, оружие тоже не поможет, казалось бы, но оно на случай, если с Дзёно есть и другие Ищейки — или же на случай, если гражданские или полиция присоединятся к преследованию. Фёдор спокойно забирает у Дазая из рук пистолет, встречает его взгляд. Конечно же, он думает о том же самом, поэтому слов не надо. Нужно уходить, Дазай с этими швами не сможет уклоняться от атак полноценно, и у них обоих не боевые способности. Осаму знает, каким будет первый выпад. Он уже готов: наверняка Дзёно оценил привязанность Дазая к Фёдору, считал участившийся пульс, понял, что он для него очень важен. Так что нападение точно будет на Фёдора, быстрое, скорее всего, обманное, и любая защита лишь приведёт к контратаке. И Дазай ждёт. Для начала нужно создать видимость, что убегать они не собираются, уверены в своих силах и собираются убить его. Разумеется, Дзёно делает всё именно так. Проводит атаку, Фёдор успевает отступить; клинок разворачивается и собирается нанести удар Дазаю, но он уже отошёл на пол шага, помешав тем самым. От следующего выпада приходится отпрыгнуть. Дазай шипит от боли в ранах, но параллельно успевает выбросить гранату. Учитывая, что Дзёно практически полностью полагается на слух и очень тонко слышит всё, это выбьет его из колеи на пару секунд точно. Ищейка отпрыгивает от взрыва прочь. Дазай бросается в сторону Фёдора, голова немного кружится от боли. Бледные пальцы хватают его за запястье и утаскивают за собой дальше по улице. Осаму нервно сглатывает и старается ускорить свой шаг. Всё же надо было выпить горсть обезболивающих, толку больше было бы… Чуть улыбнувшись собственной шутке, он всё же отвлекается немного от боли. Фёдор кое-как пытается дать ему возможность спуститься в люк, но спешит его запереть, поэтому они оба сваливаются по лестнице вниз. Достоевский помогает Дазаю подняться и тащит его по одному из коридоров как можно быстрее, глубже в лабиринты тайных ходов Портовой Мафии. Тут очень легко запутаться — и на это вся надежда. Ходы тут постоянно меняются, карт Мори создать не позволяет, только выдаёт конкретно по заданию маршрут. Конечно, есть шанс, что Дзёно их банально услышит, но ничего другого не остаётся. Было бы интересно понаблюдать за тем, какими способами Фёдор будет искать верный путь, но сейчас для этого не время — ситуация для подобного слишком опасна, поэтому Дазай ведёт его по памяти сам. Вскоре они оказываются у одного из лифтов. Немного пройти и будут темницы, где обычно удерживают пленных. Ох уж и рискует Фёдор… Но доверяет ему. И от этого тепло в груди. Дазай вводит код замка (всё равно при желании Достоевский его взломает), открывает лифт и заходит внутрь. Кивком приглашает зайти и своего спутника тоже. — Мы разве не в Портовой Мафии окажемся? — интересуется Фёдор. — Не совсем. В одном из коридоров, но там мало кто ходит, — отвечает Дазай. Достоевский пару секунд сомневается, но всё же заходит в лифт, позволяя Осаму самому выбрать этаж. Спустя пару секунд Фёдор внезапно нажимает на кнопку блокировки лифта. Осторожно поворачивает Дазая к себе за плечи спиной, всматриваясь в контуры швов через рубашку пару минут. После наклоняется и проводит носом по шее, целует в место под ухом удивительно мягко. От этого перехватывает дыхание. Вопреки его предположениям о том, что Фёдор будет раздражён, когда Дазай поворачивается, то ловит его довольную ухмылку. Специально ли поцеловал тогда, под дождём? — Даже если агентство и признают невиновным, ты уже вырыл себе могилу, Осаму. У тебя выбора не будет: либо обратно в «Мерсо», либо оставаться со мной. — Все карты можно ещё раз переиграть, — говорит Дазай заговорщически, наклоняется ближе. Фёдор хмыкает прямо ему в губы, углубляет поцелуй. Его касания спасают от боли, не иначе; на несколько секунд кажется, что она вовсе прошла. Но реальность бьёт по плечам холодом, вытаскивает из сладкого забвения. Теперь надо как-то выбираться и пройти ещё огромный путь, чтобы попасть домой. Открыв глаза, Дазай сталкивается с решительным ледяным взглядом. — Мы не договаривались о том, что же будет, если кто-то из нас нарушит условия сделки, — подмечает Фёдор. — А ты нарушил их прямо у меня на глазах, нагло вмешавшись в исход. — Это произошло не специально. Но признаю, что уже после я подтвердил его догадки и воспользовался ситуацией, — невозмутимо говорит Дазай. Ухмыляется с вызовом. — И что же дальше? Чувство вседозволенности откровенно дарит ощущение превосходства. Фёдор не может убить его, не может надавить на какие-то рычаги давления, власти у него сейчас нет. Они находятся в лифте Портовой Мафии, поэтому и запереть Дазая никуда не выйдет, сам же он не дотащит его к логову обратно. Никакая боль не будет для Осаму фатальной, лишь принесёт очередной виток удовольствия. Достоевский обречён. Разве что… остаётся ещё одно оружие, но им Фёдор не воспользуется: раскрывает слишком много козырей. Опасно. Потому Дазаю невероятно любопытно услышать его ответ. Внутри всё замирает в ожидании и предвкушении, кажется, будто бы сама кровь замирает. — Видишь ли, я считаю, что достаточно справедливо, раз ты попался, помочь мне выровнять баланс, — говорит Фёдор. — Иначе сделке конец. — О? Вот как? Сам ведь признался мне в том, что не хочешь меня терять, — осторожно начинает Дазай. — Неужели передумал? Самоуверенная улыбка касается губ Достоевского, тон становится намного тише: — Можешь попытаться уйти. Но мы оба знаем, что ты вернёшься, моля на коленях прощения у своего Бога. Фёдор снимает с плеч его плащ и возвращает Дазаю. Ткань ложится на плечи, но становится заметно холоднее. Лица их пустые и совсем лишённые эмоций. Пару секунд тянется гробовая тишина. Сражение воли. Рано или поздно это должно было случиться. И всё же каждый такой миг ударяет по душе плетью, рассекая её в кровь. Давление нарастает. Осаму хочется молить Достоевского сдаться, потому что больно. Но по этой же причине ровно так же хочется умолять не прекращать. Как же его пьянит эта боль. Так нездорово, совсем ненормально. Дазай смеётся, прислоняется спиной к стене лифта, не обращая внимание на шипы агонии во швах, и сползает на пол. Смех этот задушенный, как предсмертный крик, карканье ворона; такого искреннего душераздирающего звука Осаму ещё ни разу не позволял кому-либо услышать. В голове появляется план, вырванный из уставшего разума обжигающим отчаянием. И, разумеется, только поэтому, он поднимает взгляд на Фёдора и бросает небрежно: — Ладно. И что же я должен сделать? По реакции, едва заметной, едва ощутимой, почти что призрачной, Дазай знает, что Фёдор тоже был на грани того, чтобы сдаться.