Яд

Лифт доезжает до нужного этажа со скрипом. Дазай поднимается с пола лифта и выходит в коридор первым, внимательно всматриваясь в темноту. Тут нет обычно патрулей, но мало ли, кому взбредёт в голову возвращаться этой дорогой? Конечно, проблемно было бы встретить кого-либо, но всё же выбора им особо не предоставляется. Нет времени позволять эмоциям овладевать разумом в подобных ситуациях, и всё же внутри как-то пусто и тоскливо. Что-то тянет сердце, словно пытается разорвать на части. Неужели… чувство вины? Перед Фёдором? За то, что он придумал план? Какие странные эмоции… как бы там ни было, Достоевский вовсе не одобрит этого всего, иначе нельзя, но почему тогда его это вообще волнует?.. Зато, по крайней мере, раны уже не столь сильно болят, когда в груди ноет это отвратительное чувство, переливаясь злостью-виной-отвращением… Дазай на миг хочет, чтобы он забыл придуманное и вновь делал вид, что не способен ничего придумать. В коридоре темно и сыро, проходят какие-то трубы; ничего не видно ближе, чем на пару метров, но это им только на руку. Они вместе пытаются передвигаться тихо, а Осаму на миг и забывает даже, что пистолета у него-то и нет, и идти первым, закрывая собой Достоевского, будет весьма бесполезно. Внимательно вглядывается в темноту впереди. Так непривычно смотреть на эти коридоры без бинтов на глазу… Может, в этом его судьба — предавать каждую организацию, одну за другой? Таков уж он, проклятие во плоти для всех и каждого. Он и сам уже запутался, действительно ли это так. Когда закончится этот порочный круг? Разве что с его смертью. Неужели по всем законам насмешливого Бога теперь наступит момент потерять кого-то и в агентстве? Кто это будет? Кто уйдёт так же, как ушёл Ода? Дазай ставит на Куникиду… Всё же было бы весьма логично — для чего-то столь нелогичного, как судьба. А потом… умрёт Фёдор? Однажды? И Дазай останется один, где-то в другой далёкой организации? Осаму опускает взгляд и пинает маленький камень под ногой от досады, забывая на миг, где они находятся. Эта ошибка стоит ему шороха где-то впереди. — Это Дазай Осаму! Уходим и сообщим боссу! — слышится чей-то голос, испуганный. Отдаляющиеся шаги. Ну, разумеется. Уголок губ Дазая дёргается вверх — правда немного печально. Этих стражей они оба благополучно игнорируют. Обходят к лестнице, которая, как знает Осаму, стоит где-то совсем рядом. Нельзя себе позволять такие вольности… В безопасности, дома, будет время подумать об этом. Дома? Дазай нервно сглатывает от такой формулировки. Вот с этого всё и начинается… Наверное, он ищет дом тоже. Отчаянно. Своё место в мире. Как Сигма… Только вот в отличие от него, у Осаму нет никаких оправданий, он должен быть совершенно нормальным человеком, а оказался неполноценным во многих смыслах. Изуродованным. И нет — это не началось с влияния Мори. Кажется, это было с ним всегда, преследовало с самого рождения… быть может, даже с прошлой жизни. И сколько бы он ни притворялся, сколько бы ни изгонял свою тьму, она въелась в него намертво. Ничего другого внутри, наверное, никогда и не было. Они доходят к лестнице наверх. Стоило бы переброситься парой слов, прежде чем выходить, но в них нет смысла — и так всё очевидно. Если вдруг там Дзёно, нужно провернуть то же самое и попытаться ускориться. В зависимости от того, где они выберутся, выберут маршрут, куда ближе. Фёдор поднимается первым и проверяет обстановку, пока Дазай пытается не умереть от боли и взбирается по лестнице дрожащими от волнения за него руками; что за чертовщина, в конце концов — не умрёт он, чего же так трястись? Достоевский подаёт ему руку и помогает тоже подняться наверх. Благо, хотя бы дождь закончился, но небо остаётся точно таким же мрачным и серым. Дазай опирается плечом о стену какого-то дома, отчаянно пытаясь отдышаться. Боковым зрением он ловит обеспокоенный взгляд Фёдора. Осознав, что его чувства заметили, он только лишь поворачивает к нему голову и недовольно замечает: — Когда я ранил тебя, то хотел, чтобы ты остался там. Что помешало тебе это сделать? — Дождь, — отвечает Дазай — неужели непонятно?.. — Ты же сам говорил, что легко можешь заболеть. Уставший тяжёлый взгляд фиолетовых глаз впивается в его карие, Фёдор вздыхает. Наклоняется к нему чуть ближе, тихо говорит гипнотизирующим сладким тоном: — Может быть, стоит вновь напоить тебя, чтобы было не так больно? Как раз будет возможность выспросить все твои тайны. Не поверил. И, к тому же, хочет отвлечь от всей ситуации, отцепить пальцы липкого страха от плеч Осаму, спасти его из ямы, в которую он так благополучно валится. Дазай улыбается — как-то совсем уж не вызывающе, не так, как хотелось. Он это действительно ценит. Касается руки Фёдора, нежно, осторожно, с молчаливой благодарностью. Оборачивается, пытаясь определить активно, где они сейчас находятся. Если они сейчас украдут машину и оставят её рядом с логовом, это всё равно, что оставить для Ищеек дорожку с указаниями. Вызвать такси — тоже нет, таксист расскажет потом полиции, куда их подвёз. Пешком они далеко уйти не смогут, в метро камеры. Если прошлый раз ещё никто их не проверял, то сейчас, потеряв их из виду, Дзёно только это и остаётся. Можно было бы зайти в квартиру Дазая и дождаться окончания погони, но она довольно близко. Мори будет вполне очевидно, куда они ушли, есть риск, что он кому-то сдаст их местоположение. И какие по итогу варианты?.. Только идти пешком. Дазай не знает, выдержит ли. Предлагать Достоевскому оставить его и пойти самому он даже пытаться не станет, бесполезно. — Пойдём пешком. Я справлюсь, это ведь всего лишь царапины, — говорит Дазай. — Нет, — возражает Фёдор. — Пойдём в твою квартиру. Мафия тебя не сдаст, тебе ли не знать? Осаму хмурится на секунду в неверии — что? — Почему это? Фёдор хмыкает и игнорирует этот вопрос, молча выдвигаясь в сторону его квартиры. Дазай чувствует себя невыносимо-отвратительно — как это он не понял, а Достоевский так уверен? Хочется догнать, потянуть за рукав, заставить сказать, но с Фёдором всё просто: если хочется чего-то, надо делать наоборот, тогда ему наверняка понравится. Осаму ускоряет свой шаг, раздражаясь от собственной слабости из-за швов. В принципе, его квартира не столь плохой вариант. Вряд ли Дзёно придёт в голову, что два опаснейших преступника спрятались в самом предсказуемом месте, верно? Было бы удобно, если бы Фёдор позвонил Гоголю и попросил их переместить, но с Николаем всё только усложнится в тысячу раз. Так что уж лучше понадеяться на то, что всё сработает, как задумывается. Всё-таки так происходит всегда — приходится идти на осознанный риск, чтобы поддерживать хрупкий фасад для всех остальных. Знали бы они, как часто так пугающие их «гении» оказываются в шаге от смерти (и не только от собственной руки). Оставшийся путь они проходят молча. Дазай высматривает врагов по сторонам и просчитывает варианты отступления, на случай, если их здесь всё же найдут, отвлекаясь тем самым от омута размышлений. Достоевский наверняка занимается тем же самым. Знакомый дом совсем чужой, особенно сейчас, рядом с Фёдором. Всё кажется нереальным, будто какой-то изломанный сон. Если признаться честно, то Дазай бы предпочёл спать на улице сейчас, чем идти в квартиру. От одного лишь подъезда и лифта ему становится как-то совсем не по себе. В голове всплывают воспоминания картинками будто бы из фильма — он их отдалил от себя едва ли не насильно, упал в деперсонализацию намеренно, подальше от тех ощущений, научился наблюдать за собой со стороны. Было разное — и всё не особо приятное. Как он напивался до беспамятства, чтобы отрубиться и не проводить ночь с собственными мыслями один на один, как разговаривал с призраком Оды, как привязывал и отвязывал обратно петлю, как наносил себе бесконечные ранения в холодной ванной, обливаясь кипятком в надежде, что станет чуть теплее… — Тебе хуже стало? — интересуется нейтрально Фёдор, будто бы совсем не волнуется; Дазай улыбается. Его голос прогоняет призрачные образы прочь. — Нет, всё в порядке, — отвечает Осаму. Достоевский ему не верит. Они выходят из лифта, Дазай осознаёт, что и ключей-то с собой не брал. Но он их и так бесконечно забывал, если честно… Так что приловчился своей отмычкой уже каждый раз вскрывать замок. Наверное, соседи катались по полу от смеха, когда в определённые ночи Дазай возвращался из бара совсем пьяный и не мог открыть дверь. Могли бы помочь, но кого это волнует, верно? Осаму возится с замком минуты две под пристальным заинтересованным взглядом Фёдора. Дверь наконец открывается, впуская их в тёмную квартиру. Конечно же, все окна плотно зашторены и заперты, свет везде выключен. Ни один солнечный лучик не должен пройти — это главное правило жилища Дазая. Правда иногда приходилось открывать окна, чтобы никто ни в коем случае не подумал, что он предпочитает гнить во тьме (ведь лучше гнить на свету, да?). Единственные запахи, что их встречают — спирт и кофе. Ощущается сразу прохлада. Не то что бы она здесь по какой-то особенной причине, просто отопление отключено. Зачем включать, если он промёрз где-то глубоко внутри, куда не достать ни одеялами, ни пламенем? А ещё… беспорядок. Повсюду чашки с недопитым кофе, возле футона валяется благополучно несколько пустых бутылок. Одеяла скомканы и кое-как сброшены на пол. У ванной валяются бинты — какие-то в крови, какие-то чистые. Кое-где лежит одежда, чистая, просто не сложенная. Прочие вещи тоже в хаосе: различные непонятные схемы и записи — некоторые на листках, некоторые в блокнотах; разбросанные шахматные фигуры после одной из отыгранных партий с самим собой. Дазай ждёт каких-то комментариев, но их не следует. Фёдор молча подходит в ванную, переступая весь хлам и фигуру чёрного короля, включает там свет и с чем-то возится. Видимо, ищет какое-нибудь обезболивающее. Осаму решает заварить немного чая, чтобы согреться, и берёт две чашки, решив оставить всё в полумраке. В ванной слышится шорох открытия ящика под умывальником. Сначала это просто звук на фоне, а потом Дазай осознаёт, что там валяются пустые упаковки обезболивающих и снотворных. Он невольно кривится, вспоминая те ночи, когда выпивал горсть и надеялся не проснуться, но, разумеется, просыпался каждый раз. Квартира — практически живое отражение внутренностей Дазая. Интересно, Фёдор ожидал именно такого? Не противно ли ему находиться здесь? Да уж, уверенно так ведёт себя, прямо как у него в душе… Не спрашивая разрешения, потрошит всё вокруг в поисках необходимого. Достоевский в итоге только лишь находит на кухне бутылку виски — единственное обезболивающее, которое есть. Но швы вроде не разошлись, так что нечего переживать. Осаму заваривает чай без сахара, потому что тот закончился ещё пару недель назад. Ставит перед Фёдором чашку на стол, предварительно свалив всё с него на кухонные тумбы. Ой, наверное, Достоевскому бы чай без ничего не пить, но в холодильнике точно пусто, он сломался давненько. Неделю назад? Два месяца?.. — Меня совсем не волнует твоя квартира, Осаму, — начинает Фёдор, притягивая к себе чашку. — Но твоё ментальное состояние — очень даже. Не хочешь поделиться тем, о чём ты так усердно думал по пути сюда? — С чего вдруг тебя это так волнует? — спрашивает Дазай — интереса ради, что же он ответит. Вопрос времени, когда у них начнётся игра «кто первым скажет о любви, тот проиграл». Осаму отходит в ванную, чтобы привести себя немного в порядок после всех приключений под дождём, а когда возвращается, слышит сразу: — Я выиграю, и что тогда — подчинённый совершит самоубийство прямо на рабочем месте? Какие траты. — Верно, нечего тратить время на человека давно потерянного, — соглашается с ним Осаму, перекручивая его слова намеренно, подбивая согласиться, чтобы получить удар по доверившемуся наивно сердцу и вкусить новую порцию боли. — Только представь — провернёшь свой план, выиграешь сделку… а я в первый же день умру. Фёдор улыбается: — Тогда уж это только лишь моя вина. Его… вина? Дазай фыркает. Забавная формулировка. — Но ты думал не об этом. Рассказывай, — настаивает Достоевский. — Я ведь всё равно и так знаю. Облечь мои знания в слова не столь уж трудно. Осаму пару секунд молчит, размышляя. Как-то ему в голову не приходило уже очень давно попытаться сказать кому-то что-то и услышать ответ. Смысла в этом совершенно никакого, так зачем? Что, кто-то сможет дать ему совет? Понять? Но Фёдор… это же Фёдор. Он-то точно может и первое, и второе. Всё, что нужно, так это открыть рот и сказать, но… Он не может. Будто собственная рука на горле — давит, не позволяет издать ни звука. Достоевский ждёт. Смотрит выжидающе, с давлением, лёгкой улыбкой, наигранно-расслабленный. Ох, можно подумать, что это сработает с ним… И всё же глаза выворачивают его душу наизнанку. Настоящий гипноз, не меньше. Он не отступит. Нужно просто выпалить правду так, чтобы она показалась абсурдной и забавной. Ничего страшного. Дазай уже так делал много раз… Сейчас будто бы разучился. — Просто волнуюсь, что вот-вот стану тобой, — шутливо говорит Осаму. — В какую организацию ни вступлю, всё заканчивается предательством. Фёдор прекрасно понимает, что речь уж точно не только об угрызениях совести, о чём-то куда более глубоком и важном. Минуту размышляет, не меняясь в лице, и наконец говорит: — Ты не можешь найти для себя место в мире. И в этом нет твоей вины. Сколько бы ты ни пытался быть кем-то другим, своей сути тебе не вытравить. Она будет забирать у тебя всё до последней капли. Это место… — он обводит рукой квартиру, — лишнее тому доказательство. Вполне очевидно, что в агентстве тебе было плохо. Можешь считать, что ты честно попытался жить по заветам своего друга — и заплатил за это очень дорогую цену. Достоевский бросает взгляд на его перебинтованные запястья, тяжело смотрит, будто бы сам не оставил росчерк ран на спине. Тем не менее… услышать слова… поддержки? Оказалось… приятно. Тепло, будто бы Фёдор наклонился к нему и оставил лёгкий поцелуй на скуле. Дазай ищет слова по всем карманам и углам подсознания, но Достоевский добавляет: — Думай, что тебе заблагорассудится — что это манипуляция или же нет, но ты найдёшь своё место только там, где будут видеть и принимать тебя целиком. Не знаю, смогу ли я стать таким человеком для тебя. Но хотелось бы верить. После таких фраз и маску натягивать на уставшее лицо не хочется. Дазай улыбается уголком губ и закрывает глаза, позволяя себе окунуться с головой в каждое слово. — Интересно… что бы ты сделал, если бы я предал тебя? — тихо интересуется Осаму. Фёдор стучит пальцами по столу, крутит долго в голове какие-то мысли — целую вечность уж точно, прежде чем ответить: — Заставил бы не предавать. Наверное, правильным ответом было бы «отпустил», только вот… Предпочту сейчас не лгать. Можешь не волноваться о таких мелочах — я тебе не позволю. Осаму достаточно искажён, чтобы думать, что когда его отпускают, позволяют уйти — это вовсе не любовь, это ненужность. Он к этому привык. Никто не станет держаться за него, за такого отвратительного человека, слишком долго. Рано или поздно они все устают. Большинство даже не пытаются. Не то что бы он этого заслуживал, вовсе нет, но это не мешает желать подобного, верно? Поэтому Дазая такой ответ полностью удовлетворяет. Да, ядовито, да, опасно. И что же, если без этого яда ему не прожить? Верится с трудом, впрочем, что Достоевскому удастся — или что он захочет не отпускать и дальше после того, как сотню раз обожжётся. — Спасибо, Фёдор, — шепчет Дазай осторожно. Так, чтобы гадать оставалось — послышалось ли? Но Достоевский всегда всё слышит и бросает небрежно: — Отопление лучше включи. Всё же замёрз. Дазай поднимается и включает, удивляясь, что, похоже, всё-таки не забыл заплатить налоги, но не помнит, когда это было. Поднимает с пола одеяло, и с него благополучно слетает чёрный конь, цепляет лежавшую неподалёку белую пешку и вместе с ней летит в сторону половинки поломанной шахматной доски, где замирает на границе. Тихий смешок слетает с губ Осаму — вот уж представление. — Фигуры намекают, что хотят, чтобы ими сыграли? — с долей веселья интересуется Фёдор. — Белый король где-то безнадёжно потерялся, — махнув рукой, отвечает Дазай. Отодвигает ногой доску подальше, чтобы не зацепиться за неё случайно. Хочет укрыть Достоевского одеялом, но тот поднимается и опускается на футон, тянет за собой и Осаму. Он поддаётся. Фёдор стягивает его плащ прочь и задирает вверх рубашку. Немного отматывает бинты, всматриваясь в швы. — Тебе очень повезло, — комментирует Достоевский. — Ничего не разошлось. Кровь немного только. Дазай видит, как Фёдор достаёт из своего кармана платок. Наливает на него немного виски и протирает осторожно раны, заставляя Осаму прикусить едва ли не до крови собственную губу, чтобы не зашипеть и не издать каких-либо иных звуков. Возвращает перевязь обратно и закрывает тканью. — Отдохни, — говорит он мягко, гладит его по щеке и заправляет прядь волос за ухо. — Нет уж, — возражает Дазай. Тем не менее, Достоевский укладывает его голову на подушку и притягивает его к себе в объятие, укрывая одеялом сразу двоих. Перебирает нежно волосы. Становится так невероятно тепло, что даже страшно допускать подобную эмоцию. Осаму замирает, боится пошевелиться и сломать хрупкий момент, игнорируя здравый смысл. Со временем тело словно бы само, вовсе без разрешения, расслабляется. Злосчастная квартира плывёт перед глазами. Он засыпает.

***

Дазай неспешно открывает глаза, моргает. Сознание всё ещё затянуто в кошмарный сон, содержание которого он уже даже и не помнит — только ощущение льда у шеи. Знакомый потолок заставляет едва ли не вздрогнуть. Ведь… произошедшее не могло оказаться сном, верно? Слишком уж много времени они провели с Фёдором, только вот… иррациональный страх холодит вены, пробегается по костям сокрушительным танцем и вынуждает подняться, ища глазами родной силуэт. — Уже проснулся, — говорит ему Достоевский — непонятно, недовольно или же нейтрально. Сидит на полу, среди кучи записей, и… складывает их? — Сколько времени? — Пять утра, — отвечает он. Осаму пытается посчитать, сколько он спал, и разум едва ли не ломается от таких чисел. Как так получилось? — Я тоже уже успел отрубиться и выспаться, — добавляет Достоевский. — Думаю, нас уже не ищут. — Хорошо. Значит, вернёмся обратно? — спрашивает Дазай. — Я — да, — отвечает он, подходит ближе, вынуждая смотреть снизу вверх. — А ты мне всё ещё должен. Если я не ошибаюсь… Агентство утащило с собой после смерти Фукучи «Великий приказ». Зайдёшь по пути к ним и принесёшь его мне. Разумеется, Дазай предполагал подобный исход. Всё же Фёдор явно не стал бы пренебрегать ресурсами, которыми располагает, и именно в подобном контексте Осаму в первую очередь ресурс. Причём весьма ценный. Учитывая, что армии вампиров нет, и выполнить условие открытия «Великого приказа» теперь никак не удастся, не остаётся ничего другого, кроме как обнулить способность защитного контейнера. «Неполноценный человек» как раз идеально подходит. Наверняка Достоевский знает, что он не может контролировать способность — и достаточно будет лишь стукнуть ящиком по его руке. Только вот без Фукучи «приказ» весьма бесполезен. Но, разумеется, не так уж всё легко, как кажется на первый взгляд. Достоевский знает, что подумает на это Дазай — что у Смерти Небожителей есть ещё какие-то союзники в правительстве. Только с какой целью? Ох… с Фёдором уж проще бросить монетку — пытаться предсказать, не предсказал ли он это твоё предсказание, ужасно утомляюще. Но… разве если бы Фукучи получил «приказ», Достоевский не оказался бы тоже под его влиянием и не стал бы марионеткой? Всё же он для него был подчинённым в каком-то смысле, работает ли это так? Тогда его драгоценный Демон изначально хотел, чтобы «Великий Приказ» оказался у агентства… И если сейчас Дазай не заберёт его своими силами, он приведёт в исполнение иной план и попытается в любом случае. Это может сыграть на руку… — С чего же ты взял, что «приказ» у агентства? — интересуется Дазай. — Нет причин думать иначе, — попросту отвечает Фёдор. — Вы бы не доверили это правительству. Особенно учитывая, что среди них есть мои люди. Единственное безопасное место для контейнера… в комнате Энн. Из которой невозможно что-либо украсть. С подобным трудно спорить, поэтому приходится наигранно-раздосадованно вздохнуть. — Ладно. И не думаешь ли ты, что это слишком много? На сторону агентства удалось переманить Дзёно и — возможно — ещё кого-то из Ищеек, а тебе взамен возможность подчинения едва ли не всего мира? Только не говори, что толку от этого не будет, я на эти глупости не поведусь. — Когда перейдёшь на мою сторону, — улыбается Фёдор и проводит пальцем по его нижней губе, — скажешь мне спасибо за эту небольшую наглость. Дазай прищуривается и шутливо кусает его за палец, на что Достоевский наклоняется к нему и затягивает в поцелуй. Долгий и тягучий, ядовитый, словно прощальный. Неужели намекает, что… — Без «приказа» обратно в логово не позволю зайти, — шепчет Фёдор ему на ухо, чуть отстранившись. — Останешься снова на улицах, без какого-либо укрытия, когда на тебя охотятся буквально все, раненный. Да и… замёрзнешь ведь до смерти. Разумеется. Он знал, что так будет. Вчера Дазай раскрыл ему душу. Теперь, увидев, насколько он слаб, Фёдор осознал, что если игра пойдёт на выдержку, то сам продержится дольше. Может, на одну секунду. Может, на несколько дней. Только вот Осаму как раз это и необходимо. Нет, не только потому, что ему по вкусу боль — и не только для того, чтобы заглушить чувство вины. Для плана. Играть нужные эмоции даже нет надобности. Даже если итог ему и необходим, это вовсе не значит, что путь к нему не будет болезненным. Ощущаются слова Фёдора как раскалённый металл на коже. Высекают отчётливо узоры-клятвы недоверия, остаются в уголках сознания мрачным острым страхом-шёпотом. — Почему ты так уверен, что я им всё не расскажу и не дам каких-то инструкций? — Дазай и сам не узнаёт собственный тон, глухой и безжизненный. — Не уверен. Но если ты меня обманешь, у меня всегда есть возможность тебя наказать, — Фёдор же только доволен подобным исходом, и голос его приобретает игривые нотки. Нормально ли, что от этого хочется и улыбнуться, и проткнуть себе горло ножом? — Ладно, — уступает осторожно Осаму. — Тогда взамен ты мне должен дать небольшую подсказку. Где ты хранишь страницу? Вот — вспышка. Мгновение. Удар. Достоевский расслаблен, уверен в своей победе — и точно не ждёт такого резкого вопроса, от того не успевает спрятать ни единой эмоции, пусть на долю секунды. Удивление. Дазай хмыкает: — Вот как. Благодарю за ответ. Фёдор не знает, где страница. Был уверен, что она у Дазая. Но её нет ни у одного из них. Значит… она исчезла? Но написанное всё ещё действует. Страница невредима — по крайней мере, не до такой степени, чтобы всё вернуть обратно. Тогда у кого?.. У Гоголя? — Будь осторожен, — тихо добавляет Достоевский. — Жду тебя как можно скорее. Если вдруг что-то пойдёт не по плану, позвони мне. Я спасу тебя. …любой ценой. Это ощущается очень ясно в голове, словно Демон говорит ему на ухо. Так правильно и тепло… И в то же время чужеродно и непривычно. Нельзя верить. Если Дазай правда окажется на грани смерти, он ему позвонит? Фёдор, не дождавшись ответа, отстраняется. — Занесу твои оставшиеся вещи к нам в логово, — бросает он небрежно. — Не хочу, чтобы кто-то ещё видел их. «К нам». Вот же… Дазай вздыхает, молчаливо соглашаясь. Отлично. Теперь нужно всего лишь придумать план и предать вооружённое детективное агентство.