Яд

Немного ранее…

Сигма и раньше слышал голос у себя в голове. Один-единственный. Проклятый. Демона с глазами цвета аметиста, тёмными, как бездна. И он действительно мог это спокойно пережить. Только вот… Мог пережить, пока не послышался второй голос. Его собственный. Который каждый день неустанно выл неземным тоном о казино, о том, что есть возможность всё вернуть. Что даже если Достоевский уничтожит весь мир с его помощью… то какая уж разница, если без казино он не хочет жить, ему здесь нет места? Опасные мысли, такие тут точно не примут: они могут разрушить этот возможный новый дом, последний шанс на нечто стабильное и светлое. Но они не останавливаются. Копают всё дальше, словно сорвались с цепи, ощущают, что вот-вот наступит конец. Может, всё дело в том, что он ждал… другого? Казалось, что агентство — это рай, где его все поймут и будут ценить просто так, но… Всё оказалось не то. Тускло. Неправильно. Совсем не тепло тут, только лишь волнительно. Ни с кем не вышло завязать дружбу, разве что с Ацуши, но это назвать дружбой весьма тяжело. Он попросту сюда не вписывается. Отравленный Достоевским. Чужой, лишний. Разница между ними настолько очевидна, что разверзается каждый раз пропастью. Сигма до сих пор не может избавиться от ощущения того, что он — загнанная в угол мышь. Разум не выходит из той крайности, словно сломался механизм, который за это отвечает (или его сломал Достоевский). Поэтому в каком-то смысле он всё ещё в ловушке. Где-то на грани… В конце концов, если Фёдор не воспользуется им, то воспользуется кем-то другим и всё равно исполнит план. А так, по крайней мере, есть маленький шанс… Сигма себя одёргивает. Номер въелся в разум и постоянно всплывает непрошено, как бы он ни хотел его забыть. Отчаяние качает его на качелях, обещая вот-вот разбиться вдребезги всем мечтам. Какие уж тут могут быть мечты? Надеяться на то, что Гоголь переиграет этих двоих, было так наивно… И, быть может, Сигма и смог бы со временем справиться со всем этим. Но краем уха услышал, что другие спорили о чём-то — шёпотом. Случайно. Вернулся с задания раньше времени, даже захватил печенья в магазине по пути, чтобы угостить их, и… — Страница уже начала рваться от того, что Ищейки сменили свою сторону, — говорит Куникида. — Если так продолжится и дальше… Глаза Сигмы широко распахиваются от испуга и осознания. Он совсем не думал, что страница из столь могущественной книги, которая может воплощать в жизнь что угодно, попросту… разорвётся, прямо как планы Достоевского, на маленькие кусочки. И уж тем более, что подобную информацию от него попросту скроют. Он быстро выходит обратно на улицу. Осознание стучит у него в голове громом. Даже если агентство и не хочет уничтожать страницу, каждое их действие будет само по себе её разрывать. И когда будет совершено последнее… Сигма пропадёт, как и казино. Так, словно бы их и не существовало никогда. Интересно, а память? Память то о нём останется? Сигма опускает взгляд и сжимает зубы. Он не должен думать о себе, не должен даже сомневаться… И всё же… разве собственная жизнь не дороже мира? Который его даже не принял? Отверг, как мусор, и выбросил прочь?.. Нет. Достаточно. Ему не нужен никто. Он сам сможет — всё, и спасти казино, и обыграть Фёдора. Выхода нет. Только попытаться: разогнаться и броситься с обрыва, надеясь, что вырастут крылья. Сигма набирает номер Достоевского. Или не его — какого-то там передатчика, не важно. Цифры в памяти навеки вечные. Телефон ему дали в агентстве, поэтому нельзя говорить ничего лишнего, но хотя бы какой-то знак подать нужно. Фёдор ведь ждёт, без сомнений, ещё с самого начала. Долгие гудки. Сигма прислоняется к стене здания спиной и медленно сползает вниз, закрывая глаза. Каждая секунда ожидания попросту добивает. Мучения совести впиваются в глотку, ломают ему рёбра, одно за другим, почти что слышно их хруст. Достоевский же не спешит отвечать. Разумеется… Сигма зарывается пальцами в волосы и пытается ещё раз. В этот раз Фёдор берёт трубку почти что сразу. — Скажи мне… ещё раз… конечную цель своего плана, — тихо просит Сигма. — Тебя смерть не ждёт, если ты будешь мне верен, — отвечает Фёдор. Качество связи отвратительное, но можно разобрать слова. — А мир наконец станет таким, каким должен быть. — И ты всё ещё думаешь… что единственный путь — уничтожение? Достоевский долго молчит, заставляя начать нервничать ещё больше. Сигма знает ответ. Хочет услышать, чтобы отрезвить себя, дать последний шанс передумать. Но… — Нет. Сигма моргает в растерянности, хочет спросить ещё, но Фёдор добавляет: — У меня есть к тебе предложение, послушай внимательно. У агентства есть контейнер с могущественной способностью. Она позволит мне управлять моими подчинёнными. И если ты захочешь… я сделаю всё за тебя. Нужно лишь согласиться. — И как ты собираешься её забрать? — Об этом не стоит беспокоиться. Она будет у меня. Ты согласен? Сигма нервно сглатывает. Дыхание сбивается от волнения. Заключать сделку с Дьяволом удивительно легко — легче, чем хотелось бы. — Ты вернёшь мне Небесное Казино? — уточняет он. — Разумеется. — И не будет никакого наказания? — Не будет, — подтверждает Фёдор. — Ладно. Я… согласен, — тихо проговаривает Сигма, зажмуривается на пару секунд, проклиная себя самыми последними словами. — Что мне нужно сделать? — Осаму всё сделает, — заверяет его Достоевский, заставляя в ужасе распахнуть глаза. С каких это пор он называет своего врага по имени?.. И почему… он вообще его упомянул? — Если вдруг что, с тобой свяжется Гоголь. — Дазай… на твоей стороне? — растерянно спрашивает Сигма. Не хочет слышать ответ. В глотку впивается страх. С этими двумя ему уж точно не справиться… Какой бы силой духа он ни пылал. — Да, на нашей. Единственное, о чём я тебя попрошу… так это очень осторожно подталкивать потихоньку агентство к осознанию этого факта. Понимаешь, о чём я? — Да, — тихо отзывается Сигма, растерянно хмуря брови. Вот уж чего-чего, а подтверждения слухов он явно не ожидал. Как вообще… зачем тогда всё это было проворачивать в «Мерсо»? Если они в итоге все вместе… Кажется, этого ему никогда не понять. — Превосходно. Не сомневайся, Сигма, это был правильный выбор. Фёдор завершает звонок. Он остаётся один, всё тело пробивает дрожью, которая никак не собирается утихать. Разум лихорадочно пытается продумать, как же именно ему теперь стоит действовать.

***

Сигма свыкся с мыслью, что они все притворяются, что не способствуют его смерти и ничего не скрывают, а он — что он не согласился их предать. Учитывая, что он ничего плохого им не делал и даже не передавал никакую информацию, всё даже… достаточно приемлемо? Но вот он выходил за тем, чтобы пополнить припасы, и… услышал знакомый звук появляющегося портала. Гоголь его абсолютно нагло похищает, перемещает куда-то. В помещении два кресла и низкий деревянный столик; стены серые. Тусклый мягкий свет. Видимо, убежище Смерти Небожителей. — Совсем ты ничему не учишься, — удивительно мягко говорит Гоголь, тыкает Сигму по носу, наклонившись чуть ближе, и отстраняется. Сердце сразу же ускоряет свой темп, очень явно напоминая, почему же именно он поверил Николаю в тот день. Вид таких родных черт убаюкивает все тревоги. — И ты, — подмечает Сигма недовольно: всё же он вернулся вновь к Фёдору. Николай смеётся; он такой громкий, но при этом ощущается как жизнь. Там, в агентстве, всё совсем иначе без него — тускло, фальшиво, пусть и спокойно. Миру будто бы возвращаются украденные краски… Что же это такое… он… скучал? — Да, это верно! — соглашается Гоголь. — От одних чувств избавиться не смог — так тут же подхватил другие! — Какие? — спрашивает Сигма. Он бы не удивился, если бы за эти дни Гоголь пережил какую-то драму с кем-то, в самом деле. Этот вопрос вызывает новую волну хихиканья. — Не бери в голову. Я обязан для начала освободить мир из клетки, а потом уж думать о собственной, — говорит ему Николай. — Так что пока пусть Дост-кун всё решает. — Как думаешь, он и в этот раз попытается убить меня? — спрашивает Сигма осторожно, почти что с надеждой и отчётливым намёком. Хочет понять, союзники ли они ещё… или Николаю такой, как он, и не сдался вовсе… — Вероятно. Но я ему не позволю, — заверяет его Гоголь. Кланяется шутливо и подаёт руку: — Ты со мной? — В прошлый раз ничего не вышло, — подмечает Сигма, как бы больно это ни было напоминать. — Как теперь будешь действовать? Николай наклоняет голову на бок, улыбка растягивает его губы: — Не вышло ли?

Сейчас…

Из оружия у Осаму с собой только пистолет с десятком патронов — и он сам. Ещё, разумеется, телефон. Он уверен, что если всё же позвонит, Фёдор прикажет Николаю переместить их в безопасность. Но послушает ли тот его? Чем вообще в итоге завершился их конфликт? Учитывая, что у Фёдора нет больше могущественных фигур, он вполне мог утащить к себе Гоголя какой-то сделкой или игрой. Только вот это вовсе не мешает Дазаю беспокоиться. Что-то будто бы не так, ответ — на поверхности, протяни руку и возьми, но… Сейчас не до того. Он достаёт телефон и набирает Ацуши. Не хочется тратить время и силы, проверяя их предполагаемое местоположение. — Дазай-сан! Мы всем агентством пытались вам звонить, но вы всё время не в сети, а тут такие новости.! — Какие же? — невозмутимо спрашивает он, внутренне напрягаясь. Если Дзёно уже их находил и связывался с ними, то есть вероятность, что они могут попросту не поверить Дазаю и испортить весь план. Пусть он и ставит на то, что они будут верить до самого конца, нельзя исключать подобного исхода. — Ищейки хотят нам помочь, но мы пока не доверяем им, — вырывает у Ацуши телефон Рампо. — Ты где? — В городе, — уклончиво отвечает Дазай. — Мне нужна одна вещь. Пару секунд лишь сплошная тишина. Рампо просчитывает вариации. Это почти что ощутимо на физическом уровне. Но бояться нечего. Даже сам Осаму не знает, как поступит в итоге. Его нельзя уличить во лжи или предательстве. — Хорошо, — внезапно соглашается детектив. — Ацуши принесёт эту вещь на место вашей первой встречи. Сейчас. Дазай сбрасывает звонок. Вздыхает, спрятав телефон в карман плаща, и неспешно выдвигается к реке. Только бы они не доставили ему лишних проблем… Интересно, получив какие-то доказательства его предательства, они бы смогли выстрелить в него?.. Путь проходит удивительно быстро, он был неподалёку. Ослепительные солнечные лучи переливаются на речной глади. Удивительно яркая и спокойная погода после вчерашнего. Кажется, небеса должны были разверзнутся от принятого решения как-нибудь зловеще, но вместо того небо переливалось невинным голубым оттенком, заставляя думать, что всё же не так уж и беспочвенна мысль о том, что Достоевский — его Бог. Кому же ещё под силу одним своим лишь настроением стереть тучи? Даже ветра почти нет. Правда всё равно холодно. Кажется, вот-вот и всё тело начнёт дрожать — и плащ совсем не помогает. Решение принимать ему не сейчас. И всё же… На душе тяжело и горько. Это не полноценное предательство агентства, лишь начало. Ещё можно отступить — хоть сейчас. Взгляд Дазая вновь возвращается задумчиво к бликам на воде. Всё-таки хорошо, что Ацуши тогда его вытащил. Любопытно, умер бы он, если бы тигр не пришёл? Красиво здесь на закате — всё переливается алым и оранжевым, будто бы небо истекает кровью и медленно умирает. Осаму хотел в тот день умереть вместе с ним. Сейчас… Вроде как всё стало лучше, верно? Всё внутри у Дазая заполнено теперь не только тьмой и пустотой, но и взором родных глаз, видом желанного прекрасного лица. Нечего и думать о смерти. Но мысли почему-то удивительно быстро бегут к этому исходу, перескакивают друг через друга, сводят с ума. Осаму и не замечает, как оказывается у края слишком близко. Нервно сглатывает. Страшно давать шанс своему гнилому сердцу на что-либо. Оно этого не заслуживает. Но и портить план Достоевскому тоже вовсе не хочется… Всё-таки умереть можно в любой момент! А принести «Великий приказ» — нет. Призрачные бледные пальцы силой отворачивают его от манящего зова воды, готовой поглотить всё — и страхи, и переживания, и боль, и даже неозвученные чувства. По спине пробегает дрожь. Это… — Вот и я, — говорит внезапно Ацуши, выдёргивая из размышлений, подходит к нему с картонной коробкой в руках. Останавливается рядом, но не спешит отдавать. — Вы в порядке? Дазай тихо смеётся. — Разумеется, Ацуши. С чего бы мне не быть? — Мы уж все решили, что вас держат в плену, — осторожно говорит тигр. — Ну-ну. Даже Рампо? — склоняет голову на бок Осаму, маска-улыбка напрочь приклеивается к лицу обратно, обдавая неземным холодом. — Не совсем, — неловко пожимает плечами Ацуши, опускает взгляд. — Я ведь видел, что вы были ранены. Почему вы не возвращаетесь к нам? Ведёте свою битву с Достоевским? О, битву они определённо активно ведут. — Верно. Здесь «Великий приказ»? — уточняет Дазай. Ацуши кивает и протягивает ему коробку. Он хочет забрать, но мальчишка не отпускает, заставляя встретить вопросительно его взгляд и напрячься немного. — Скажите… вы ведь не предавали нас, верно? Я буду верить вам всегда. Вы спасли меня и подарили возможность жить настоящей жизнью, которая стоит всех тех страданий, которые мне довелось пережить. Теперь я наконец чего-то стою… И всё благодаря вам. Спасибо за всё, что вы делаете для нас. Наверняка вам тяжело там. Руки тигра ослабляют хватку; Дазай всё же забирает коробку. Не находит, что ответить. Поэтому лишь улыбается печально и бросает: — Верьте Ищейкам. Они будут для вас достойными союзниками. — А когда вы вернётесь? — спрашивает он с надеждой. — Как только смогу, Ацуши, — обещает Осаму, ложь легко слетает с его губ. Разворачивается и уходит прочь от реки, шепчущей ему прыгнуть в воду, от фальшиво-яркого солнца. Взгляд тигра впивается ему в спину. Теперь нужно вновь обходить всё тысячу раз, чтобы запутать следы… Но особо долго и не получится. Хотя сегодня швы болят намного меньше, чем вчера. Сон, видимо, пошёл на пользу. Да и в общем они должны затянуться где-то в течение недели. В голове не крутятся слова Ацуши, не тянут его в бездну самокопания и сомнений — он уже и так там, да и весьма глупо полагать, что подобное смогло бы его остановить. Даже наоборот уж скорее. Сказал бы ему кто-то: «Ваши чувства тоже важны. Если вы действительно влюблены, то мы поймём вас»? Ни за что. Твердили бы о том, что долг превыше всего. Как и здесь очевиден скрытый подтекст — тигр говорит якобы о себе, но отчётливо намекает на то, что нужно отзеркалить на себя. Что, видите ли, страдания стоят того, чтобы помогать людям. Быть для них полезным. Отвратительно даже думать о таком. Но он все же думает. Дазай даёт себе мысленную пощёчину. Лучше бы думал о том, не фальшивый ли это «приказ», не обманули ли его. Но почему-то он уверен, что они бы не стали так поступать. Хотя… было бы удобно с какой-то стороны, если бы они как-то смогли сделать подделку и выдать её за настоящий. Это выиграло бы время и дало бы подсказки по поводу планов Достоевского. Правда вот Осаму и сам не знает, хочет ли, чтобы агентство их обмануло или… «Их». Слово пробегает по телу молнией. Руки и ноги будто немеют на миг. Дазай вздрагивает. Он ещё не проиграл, он — К чёрту это всё. Осаму позволяет себе покрутить в голове не только это слово, но и другие, с ним связанные. «Мы», «нам», «нас», «наш». У него всегда было только одиночество, даже среди сотен людей вокруг. Будто бы существовало два мира, которые накладывались друг на друга, и в одном существовал лишь Дазай, совершенно один, а в другом были все остальные. Невероятно приятно осознавать, что тот мир не пустошь. И что там бродит ещё одна душа, к сожалению или к счастью, которую он может причислить к своему далёкому когда-то «мы». Интересно, в какой конкретно момент человеку позволено поставить собственные чувства на первое место?.. Существует ли инструкция, свод правил? Моральный закон? На каких страницах искать ответы на эти вопросы? Даже если выбрать сторону Фёдора правильно по моральным и — быть может — даже религиозным причинам, то всё равно хотелось бы принять это решение с несколько другой перспективы. «Люди живут, чтобы спасти себя». Почему же тогда Ода обрёк его на вечные муки в попытках отречься от своей истинной сути? Слишком холодно. Дазай ёжится. Солнце танцует на ресницах. Он останавливается и оборачивается. Потерялся? Отлично. Если потерялся он, Ацуши уж точно трижды потерялся. Осаму прикидывает маршрут. Хочется проверить, что в коробке, но не здесь, слишком опасно. Придётся узнать ответ на волнующий вопрос лишь рядом с Фёдором непосредственно. Но… А что, если там взрывчатка? Да, это не стиль агентства, правда вот вполне вероятно, что они могли пойти на крайние меры под чьим-то давлением — например, тех же ищеек. Дазай заходит в дальний переулок, самый неприметный. Ставит коробку на асфальт, кладёт руку на крышку. А если она активируется при открытии? И разорвёт его на части? Что же, в таком случае, по крайней мере, с Фёдором всё будет хорошо. Можно было бы позаботиться об этом чуть больше. Найти какую-нибудь палку, чтобы открыть коробку издалека. Заставить какого-то зеваку с улицы. Только вот Осаму не был бы самим собой, если бы он упустил возможность умереть. Он тянется к крышке, собирается открыть… Звонит телефон. Незнакомый номер. Дазай поднимает трубку. — Почему так долго? — задаёт невозмутимо вопрос Достоевский. — Иду, — попросту отвечает Осаму. Пару секунд тянется молчание. Он уже собирается сбросить, но Фёдор говорит: — Голос у тебя мёртвый. Не отключайся. Расскажи мне что-нибудь. Дазай моргает. Какой ещё голос у него? Да самый обычный… Нечего выдумывать. И вообще… теперь связь уже в логове ловит, да? Глушитель стоит, видимо. Стоило догадаться раньше. — Я тебе в «Мерсо» уже всё, что можно и нельзя, рассказал. А разговор ты наверняка подслушал. — Нет, не подслушал. — Опять тишина. — Что ты делаешь? — Собираюсь обезвредить возможную взрывчатку, — говорит Осаму спокойно, снова туда же тянется. — Я разве это приказывал? Обезвредим её вместе. Не смей оставлять меня одного, мы уже договорились умереть вдвоём, не забыл? Дазай вздрагивает, рука падает обессилено вниз. В голове звучит странный писк, нарастает постепенно, заглушая весь мир вокруг. Он смотрит на потрёпанную стену и самую обычную коробку, но проваливается куда-то сквозь. Весь мир сужается только лишь до поверхностного дыхания где-то далеко. Он просто выпадает из реальности, зависает, как сломанная программа. Трудно представить себе, что кому-то на него будет не плевать. Эта мысль не укладывается в голове, кажется смешной. Ну разве что контейнер Фёдор без его способности не откроет — это легко понять, но… тут ведь нечто большее, не так ли? Он не может себе позволить обрекать Достоевского на смерть в одиночестве — ровно как и на жизнь в нём. — Осаму, — настойчиво зовёт его через телефон Фёдор. Кажется, он говорил много чего, но всё благополучно заглушилось писком и непонятным состоянием. — Ты меня слушаешь? — Да, — глухо отзывается Дазай. Поднимает коробку и быстрым шагом идёт к логову, не позволяя себе задуматься или передумать.

***

Час разговора успокоил мысли Дазая и ввёл его в какое-то меланхоличное состояние. Достоевский явно почувствовал, что сейчас его попросту нельзя оставлять наедине со своими мыслями. Они перескакивали с темы на тему, как безумцы. Вот он слушает долгий монолог Фёдора про религию, вот уже они обсуждают взлом и его особенности, а через минуту — сладости и алкоголь… Он открывает дверь в логово ужасно уставший, хотя на то нет никаких причин. Спускается вниз. Ощущение тепла и спокойствия окутывает мгновенно. Он выдыхает неосознанно, плечи расслабляются. Будто бы что-то изменилось от пары шагов. Здесь он вовсе не в безопасности, если не сказать наоборот… Но есть в этом месте что-то особенное и приятное. Помимо самого Достоевского, разумеется. Не хотелось бы, чтобы оно было взорвано. Ударом, выбивающим из лёгких воздух, на него смотрят аккуратно сложенные знакомые вещи на книжной полке. Не брошенные небрежно, нет: с трепетом сложенные красивой стопкой, поставлены так, что подходят под цвет уже стоявших на полке книг. Фёдор выходит к нему с кухни (неужели, может, наконец съел что-то за почти что двое суток?), без плаща и без шапки. Всматривается сначала в его черты, будто впитывает, чтобы потом воссоздать в памяти, когда он исчезнет; изучает на предмет ран и ушибов. Подходит едва ли не в упор. — Ну, открывай, — бросает безразлично он. Дазай хочет, но руки его не слушают. — Я передумал, — выпаливает он. Дыхание немного сбивается, гонимое неожиданно ярким страхом и быстрым стуком сердца. — Я вернусь на улицу и заставлю кого-то проверить. Фёдор сбрасывает крышку прочь резким движением, открывая им обоим картину на тот самый контейнер. Никакой взрывчатки. Всё в порядке. Дазай роняет коробку в руки Достоевского и, развернувшись, садится на диван. Усталость наваливается на него тяжёлыми камнями вместо ожидаемого облегчения. С чего вдруг он вообще решил так рискнуть? Откуда такая уверенность, что всё безопасно — и почему тогда не позволил на улице открыть? Фёдор достаёт контейнер из коробки и внимательно рассматривает. Пытается открыть — но безуспешно. Подходит и выжидающе смотрит — Дазай протягивает ему ладонь, чтобы его способность успешно сломала замок. Так и происходит. Контейнер распадается вспышкой и показывает маленькую квадратную коробку с белым кристаллом в центре. Фёдор увлечённо осматривает и эту вещицу, после чего уходит, видимо, спрятать её в какой-то свой сейф. Взгляд Осаму вновь цепляется за полку, и становится спокойнее и теплее. Он позволяет себе пережить испуг — испуг возможной смерти, неужели? — прежде чем выдыхает окончательно и поднимается с твёрдым намерением всё же заставить Достоевского что-нибудь поесть. Он говорил по телефону, что заходил за продуктами по пути. Фёдор встречает его в коридоре. Его лицо, впрочем, не особо изменилось со вчерашнего, но Дазай улавливает даже минимальные искажения, а потому знает, что он доволен. Совсем немного. Но настроение мгновенно мрачнеет. Достоевский прикасается пальцами к его щеке и спрашивает: — Сколько же ещё угроз и манипуляций я должен вложить в твою голову, чтобы ты прекратил искать смерти? Дазай чуть улыбается. — Всего одну. Фёдор хмыкает и отстраняется, направляется к кухне сам. Видимо, их ждёт ещё один ужин — и снова главным блюдом станет разум Дазая, который Достоевский так любит разрезать на кусочки и внимательно изучать, чтобы потом сшить их правильно. Осаму наблюдает со странным и умиротворённым спокойствием, как Фёдор заваривает себе кофе; просит тоже, очень уж хочется почему-то попробовать именно такой вариант. Помимо этого Достоевский набрал ещё больше сладостей и купил бутылку виски — похожего на тот, который он увидел у Дазая в квартире, видимо, пытался найти его любимый. И снова что-то в ресторанных коробках — курица и рис, что-то вроде того. Интересно, как бы Фёдор готовил?.. Он всегда так питался — и никто не заметил закономерности, по которой глава преступной организации себе покупает ужин? Так и отравить-то его не долго. Они садятся за стол. Пар от чашки и подогретой еды кружит лёгким туманом. — Как всё прошло? — Непонятно, — пожимает плечами Дазай, почему-то сейчас эта ситуация его волнует в последнюю очередь. Высказывает свою догадку. — Я так и не знаю, поверили они Ищейкам или нет. А Сигма… всё-таки позаботился о том, чтобы всё с приказом прошло гладко? Фёдор ухмыляется. Сигма стал едва ли не личным их спором. — Может быть. Вот как. Добрался всё-таки до него. Не удивительно, на самом деле, Дазай сам позволил им остаться в тюрьме наедине, а для Бога посеять семена сомнения в чью-то голову — дело пары минут. И всё же остаётся неподтверждённым его непосредственное участие уже в дальнейшем. Можно быть уверенным, что Фёдор связывался всё-таки с кем-то, но он не даёт поводов потребовать какой-либо компенсации, а действует весьма нагло. Это попросту раздражает. — Я даже не спросил ничего о ходе сражения, — подмечает Осаму. Добавляет остро-шутливо: — Сколько можно, Фёдор, неужели до сих пор победить не можешь? — Сдаёшься? — спрашивает слишком серьёзно Достоевский. Умеет он сбить с толку… И ведь прав. Сдаться очень хочется. А ещё — уткнуться лбом ему в плечо и так замереть на долгие часы, пока все мысли не уйдут. — Ни в коем случае. И что ты собираешься делать с ним дальше? Фёдор явно недоволен этим вопросом. Долго тянет. — Имеет ли это значение? — О? И больше ответа нет. Дазай давит тишиной, выжидающе смотрит, но Фёдор совсем не реагирует, ни капли. Но это не расстраивает их обоих; Достоевский даже выглядит вполне довольным исходом, поэтому вскоре оба благополучно прогоняют напряжение. Когда основное блюдо заканчивается, Дазай, не забывая о предложении, брошенном в переулках вчера, приносит бутылку коньяка. Теперь уж в кухонных ящиках находится ещё один бокал, поэтому, увы, пить они будут не с одного. Фёдор притягивает коробку каких-то шоколадных конфет к огромному удивлению Осаму — но в позитивном смысле исключительно — и тащит к дивану, где удобно устраивается на подушках. Видимо, сегодня он предпочтёт препарировать его разум там. Хорошо, он не против. Протягивает бокал, но Фёдор хватает его за запястье и тянет к себе в поцелуй. Сухие покусанные губы кажутся Дазаю самыми мягкими во всём мире. Приходится следить за тем, чтобы не пролить виски, поэтому не получается полноценно отвлечься, но всё равно приятно частично прижаться к холодному-тёплому телу. От этого сердце стучит быстрее, чем от страха смерти, хотя в этом случае смерть уж более вероятна. Они отстраняются и отпивают немного алкоголя. Фёдор, кажется, окончательно благополучно расслабляется, всматривается в его черты. — Из-за тебя я изменил некоторые свои… убеждения, — бросает он невозмутимо, так, будто это вовсе не важно. — Это пугает меня. Дазай внимательно вслушивается — он впервые заговорил сам, о чём-то столь сокровенном, ещё и так искренне. — Меня тоже пугает твоё влияние на меня, — признаёт Осаму. Хочется сказать что-то ещё в ответ, поделиться тоже, чтобы он и в будущем продолжал делиться с ним, но все слова умирают где-то в грудной клетке, как птицы, что хотят долететь вверх, к небу, сгорая безжалостно по пути. Поэтому он позволяет себе просто полюбоваться Достоевским, прочувствовать спокойствие и жжение алкоголя в горле. Его глаза задерживаются на обнажившейся случайно ключице. Белая рубашка безбожно сползает вниз к плечу — её хозяин даже не потрудился заметить расстёгнутую верхнюю пуговицу. — Нам нужно вернуть страницу, — задумчиво говорит Фёдор, наклоняя бокал в разные стороны, наблюдая за янтарной жидкостью, переливающейся от света лампы за искусственными витражами. — Или уничтожить и переписать написанное на предыдущей на новую. Занимательные предложения… сердце ускоряет свой темп. Но если он так легко всё выдаёт, не значит ли это, что он что-то просчитал? Что-то, что даёт ему уверенность в том, что уже завтра, если не сегодня, он окончательно победит? Бокал заканчивается, и Осаму наливает ещё, себе и Достоевскому. Смутное ощущение, что это поспособствует чему-то плохому, его не останавливает. С «Великим приказом» теперь всё иначе. Если Дазай проиграет в сделке и согласится вступить в организацию, в которой он взял на себя роль лидера, то Фёдор сможет управлять им, как марионеткой — точно так же, как и всеми остальными: Сигмой, Гоголем, всеми Крысами Мёртвого Дома, как минимум. Но… переписать? Разве для того, чтобы найти книгу, ему страница не нужна?.. — Книга… действительно в Йокогаме? И тигр как-то связан с этим? — спрашивает Дазай открыто. Достоевский прищуривается хитро и кривит губы в ухмылке: — А ты как думаешь? Поделись. — Фицджеральд сказал мне, что это было чьим-то предсказанием. Не самый надёжный источник информации, и всё же нельзя исключать подобный исход. Я искал информацию о тигре, но не смог найти почти ничего о его родителях. Возможно, они были связаны с эспером, создавшим книгу. И в таком случае… воспоминания, заблокированные в голове тигра — ключ. Не стало ли это одной из причин, по которой Шибусава пытал его?.. Но в таком случае тебе не понадобилось бы проворачивать это всё… Значит, либо уничтожение и захват правительства тебе необходимы в любом случае для окончательной цели, либо предсказание было ложью — и книгу найти таким способом не удастся. Но зачем тогда начинать с Йокогамы и хотеть ее разрушить? Весьма рискованно сбрасывать на город с книгой Моби Дик. Только если не быть уверенным, что она — единственное, что уцелеет в таком случае… Жаль, мне не удалось подержать в руках страницу, было бы любопытно проверить, можно ли её повредить. Фёдор пару минут молчит, выжидая, не скажет ли он что-нибудь ещё; на самом деле, Осаму жалеет, что сказал, кажется, больше необходимого, но мысль быстро улетучивается. — А теперь свяжи всё это в одно — и получишь ответ, — произносит наконец Достоевский. Дазай прокручивает в голове собственные слова, немного путается — всё же алкоголь уже начал своё дело. — Но не сейчас. — Вот как? Достоевский чуть улыбается, отставляет бокал на пол и укладывает Дазая на спину, мягко надавив на плечи. Губы чуть приоткрываются от болезненного выдоха из-за давления на швы — и совсем немного в надежде на ещё один поцелуй, но вместо этого Фёдор забирает и его бокал тоже прочь, любуется пару секунд, довольный тем, что видит. Шёпот касается его уха: — Сейчас время для другого. Осаму проводит от его запястий вверх к плечам и притягивает его к себе, придерживая за затылок одной рукой, второй же скользит под воротник, оглаживая контур ключицы. Когда между их губами остаются миллиметры, говорит, встречая его взгляд: — Нет. Скажи мне сейчас, можно ли повредить страницу. — Что за волнения по этому поводу? — тихо интересуется Фёдор, наклоняется, проводит носом по его шее, заставляя выгнуться и нервно сглотнуть. Оставляет поцелуй под ухом, спускаясь губами вниз. — Интересно, — отвечает ему Дазай; кусает его легонько за ухо за невыносимую вредность. — Не скажу, — с ноткой веселья замечает Фёдор, в глазах его искры-чертята, и… Осаму окончательно падает, так, будто бы до этого никогда не падал. Всё, виденное раньше, теряет свой смысл пугающе стремительно. Восхищением это нельзя назвать. Только смертью, обречённым концом: это уже не вытравить, не забыть, не выкинуть из памяти, а чёрные цветы уже проросли в груди, срослись окончательно с сердцем. Он любит его, действительно любит, всей своей душой, теряется в этом осознании — как же это вообще может быть возможным, разве может он?.. А затем его губы жадно впиваются в губы Фёдора, притягивают к себе ближе, хоть уже и некуда, и Дазай понимает, что, действительно, любить он не умеет и не может. Это одержимость, смертельная болезнь, и… Так даже становится будто бы легче. Достоевский — его личный наркотик, единственный смысл; весь мир ожидаемо схлопнется на нём одном. Подобные чувства он испытывал разве что к боли… И это плохо, разрушительно, но Осаму как раз это и обожает. Ради этого живёт. За это готов умереть. Ему окончательно сносит крышу. От алкоголя, осознания собственных чувств или самого Фёдора — плевать, не выяснить, может, от всего вместе. Главное только, что взаимно. Бледные пальцы дрожат и пытаются поскорее сорвать вообще всё прочь, бинты в первую очередь ему чем-то уж мешают. Поцелуи больше походят на укусы. Дазай оставляет на ключице Фёдора дорожку фиолетовых пятнышек, под цвет его сверкающим глазам; на его коже почти что мгновенно проступают все повреждения. Разумеется, Достоевский уже подготовил всё и задумал это изначально, поэтому не приходится долго возиться. Он обхватывает Дазая за бёдра, укладывая, как ему удобно, и медленно входит, заставляя его вздрогнуть всем телом и прикусить губу, чтобы не застонать. В таком положении… когда он смотрит на него, считывает каждую эмоцию, становится не по себе. Хочется не выдать лишнего, спрятать все чувства и реакции куда-то далеко, но совсем не выходит. Не перед ним. Зато… Осаму тоже получает удовольствие рассмотреть его выражение лица в ответ. Приоткрытые губы, горящий взгляд — он тоже ничего не скрывает, специально или нет. Дазай целует его шею, прижимает к себе ближе. Их обоих окутывает живым пламенем, согревая от многолетних слоёв льда, сбитое дыхание путается в один комок вместе с тихими рваными стонами. С каждым толчком Фёдор вжимает его в диван, посылая острую боль, словно молнией, по чёртовым швам — и это не позволяет забыть ни на секунду, кому он принадлежит, что позволяет с собой делать; бросает от боли и ненависти к себе к невыносимой эйфории. Достоевский ускоряет темп, прикасается к его члену, помогая ему тоже приблизиться к удовольствию. Завершают они едва ли не вместе. Фёдор прислоняется к его лбу своим и закрывает глаза на пару секунд, замирая, будто не хочет отпускать момент.

***

Дазай не может уснуть. Проспал пару часов в обнимку с Фёдором, внезапно проснулся ото сна — отвратительно трезвый, в абсолютной тишине и темноте. После произошедшего они ещё выпили, а потом начали говорить о чём-то за очередной игрой (теперь уже в карты), но всё размылось ужасно. Нельзя даже точно сказать, что Осаму не рассказал ему свой план — потому что Фёдор, разумеется, бдительности явно не терял и был более осознанным, пил в два раза меньше. Ему не надо было забыться и сбежать от самого себя — по крайней мере, пока что. Сейчас Дазаю остаётся лишь смотреть в темноту комнаты и прогонять прочь знакомые лица — Оды в первую очередь, затем и сотрудников детективного агентства. В моменте он оттолкнул всё прочь, упал в отрицание и безразличие, но как только остался один, его сознание сразу же напало на него, словно дикий зверь, готовое растерзать на кусочки. Может, имеет смысл выпить ещё, если там ещё есть что-то. Были бы тут какие-нибудь снотворные… Он ненавидит себя за то, что чувствует. В то же время злится на целый мир за то, что эти чувства по какой-то причине могут быть непозволительными. Хочется исчезнуть — и никогда не исчезать одновременно. Может быть, чувство вины вовсе ошибочно. В конце концов, такие чудовища, как он, не испытывают такого, так, может, он лишь придумал его себе?.. Было бы удобно, но никакими силами нельзя заставить человека, который хочет упасть, не падать. Такая власть играет лишь против него, позволяя уничтожать себя ещё стремительнее. И единственное, что может помочь, что всегда помогало… Дазай тихо поднимается с кровати и идёт в первую комнату. Натягивает рубашку, нижнее белье и брюки, следуя бессознательному желанию спрятаться за подобием брони. Ищет нож, хоть какой-нибудь, в идеале — тот, которым ему сделал Фёдор порез сегодня. Находит. Прекрасно. Тащит из своего чемодана моток бинтов. Конечно, да, всё будет очевидно. Сейчас всё равно, нет сил, и хочется просто что-то сделать с этим состоянием, встряхнуть свой разум, избавиться от всего, потерявшись в боли. Он включает свет, прикрывает дверь — но не запирает, чтобы не было слышно. Разумеется, видеть раны — не менее важно, чем наносить. Осаму садится на пол на небольшой коврик, расслабленно прислоняется спиной к холодной тумбе. Закатывает рукав рубашки — таким привычным, родным действием, что одно лишь это уже успокаивает немного. Всматривается в израненные шрамами руки. Их так много… алым росчерком, будто чернилами, росписью Фёдора, красуется новый. Дазай наклоняет голову на бок, всматриваясь в пока ещё чистые от шрамов участки. Эта уродливая красота — часть его зависимости от боли. Лампочка блестит на ноже, ослепляя на секунду, когда Осаму подводит его к своему запястью и делает первый пробный порез, будто бы вспомнить, как это делается. С безразличием наблюдает за тем, как кровь стремительно начинает стекать вниз, капать с руки на кафель, изо всех сил сосредотачиваясь на ране. Боль уходит слишком быстро — как не было её. Даже не успевает как следует отрезвить. Мало. Дазай делает ещё один порез, чуть выше. Перехватывает нож левой рукой, дрожащей от уже нанесённых ран, и делает подобные на правой, всматриваясь в них так, словно от взгляда зависит уровень их болезненности. С надеждой. Почти что с мольбой. Возвращает нож в правую, хочет провести ещё раз, но рука словно бы соскальзывает с маршрута, проложенного разумом, и едва ли не задевает вену вертикально. Дазай роняет нож; перед глазами мерещатся раны и кровь, порезы, которых, на самом деле, сейчас там точно нет и быть не может. Навязчивый образ въедается в разум очень цепкой хваткой когтей. Пальцы уже тянутся поднять нож снова и исправить неточности между двумя картинами, но… — Достаточно, — мягкий гипнотизирующий тон. Осаму поднимает взгляд на дверь. В небольшой полоске тьмы коридора виден один аметистовый глаз и уголок заворожённой улыбки Фёдора. Пойманный, Достоевский открывает дверь и подходит к нему, осторожно опускается рядом и целует его в скулу — нежно, невесомо. Забирает нож прочь. Он всё это время смотрел. Нет, даже не так — любовался, как самым прекрасным искусством. Осознание этого выкручивает сердце наизнанку, заставляет биться с перебоями; дыхание сбивается. Обманчивые нежные касания Фёдора никак не сходятся с его взглядом — поистине ненормальным, удовлетворённым: он знает, что стал самолично этому причиной. Это не злит и не пугает. Только лишь пьянит. Кажется, нет ничего, что заставило бы Дазая отвернуться от него или не влюбиться ещё больше. Он окончательно болен и проклят, а от того неимоверно счастлив.