Яд

Гоголь переместил Сигму в какой-то подвал сразу после того, как он успешно выполнил задание. Сначала ему показалось, что… вот, конец: сейчас Достоевский его убьёт, а Николай ведёт его на место казни совершенно добровольно. Но тот лишь хихикает, предлагает вместе выпить чай. Согревает его, возвращает миру краски старательно; и это работает, действительно, даже слишком уж хорошо. Без Николая Сигма где-то не здесь, присутствует в реальности бледным безликим призраком; с ним же всё иначе — тепло, ярко, по-настоящему. Он к нему постоянно прикасается, то по носу мягко тыкнет, то схватит за руки, то покружит по комнате — вытягивает из собственного воспалённого рассудка в реальность, прочь от волнений и боли. И почему-то… в груди расцветает неясное чувство. Желание защитить то, что ему дорого. Как будто бы перед ним казино — или, сказать точнее, последний такой желанный шанс всё изменить. Поступить правильно… прекратить бежать. Не терять больше ничего. Невесть откуда взявшаяся злость лишь укрепляет его уверенность. Нет, не только его Фёдор хочет убить: их обоих. И если с ним Дазай… Что же, тогда, два на два, прямо как в тюрьме, только лишь игроки поменялись. Сигма внимательно наблюдал. Единственный вывод, который можно сделать, так это что любого, даже самого гениального человека в мире, можно победить, если знать, на что давить — и иметь необходимую информацию. По крайней мере, теперь: у них обоих есть слабости. Этим можно воспользоваться — так, как все до этого пользовались им самим. — Я уже отдал Фёдору ту способность, — осторожно говорит Сигма, добавляет задумчиво: — А кем же он собирается командовать? Разве у нас тут какие-то командиры в подчинённых есть? Как же его тошнит от этого тона, от этих мыслей… Он едва ли сдерживает дрожь. Нельзя уступать. Теперь — нет. Гоголь не станет спасать себя — явно не в ущерб Фёдору. Сигма должен спасти их обоих. — Нами. Вы же с ним договаривались, — непонимающе уточняет Николай. — Но почему же он ничего тогда ещё не делал? — Потому что занят — или Ацуши действительно тянет время, но это не имеет сейчас значения. Главное только, чтобы хватило времени его убедить. — Знаешь, я переживаю, что, возможно, всё не сработает. Ведь после смерти Фукучи мы не выбирали нового лидера. Как именно эта способность решает, кто имеет право управлять остальными? Они, наверное, должны признавать превосходство лидера… Гоголь пару секунд размышляет, говорить ли, нетерпеливо стучит ногой по полу и рукой — по столу: — Это всё из-за клятвы верности! В таком случае, даже если солдат и сомневается в командире, это ведь не будет рушить его контроль над остальными. Ты тогда был в Казино, но Фукучи с нас клятвы требовал. Может, не столь формально надо, но в общем да — нужно, думаю, словесное подтверждение лидерства. Сигма сжимает ткань брюк в кулак под столом на своём бедре, так, чтобы Николай не видел — и ужасно волнуется. Догадка подтверждена. Он думал о «клятве», но Достоевский ничего такого не требовал. Совсем другое дело, что на деле просто нужно уточнение и прямое согласие… это он уже произнести успел по телефону. — А ты уже говорил эти слова Фёдору? — спрашивает Сигма. — Разве это ещё больше не ограничивает твою свободу? — Пока нет… а что? Двухцветные растерянные глаза встречают его взгляд, чуть склонив голову на бок; карту Гоголь снял ещё в начале встречи. Хорошо, вроде… сомнения посеяны?.. Что же ещё то можно сказать? Когда говорит Достоевский, всё кажется намного проще… Разве что только… — Я узнал, что… страница вот-вот разорвётся, — немного преувеличивает Сигма. Вот сейчас он рискнёт — да. Бросится с обрыва в новое знание — и от него уже никуда не деться. Остаётся только лишь надеяться, что все эти улыбки и обещания были не ошибочно восприняты. — И я исчезну. Нам нужно остановить Дазая, понимаешь? Ты… поможешь мне? Как только единственная слабость Фёдора будет у них в руках, они смогут провернуть намного большее. Не умрёт ни один из них. Сигма… сделает всё, чтобы этого не допустить. — Конечно, помогу! — сразу же отвечает Гоголь, весь светится решительностью и энергией — и от этого тепло-тепло. Сигма ему улыбается, выдыхая с облегчением: — Спасибо.

***

Фёдор просыпается резко от странного звука. Открывает глаза и поднимается неосознанно, оглядываясь по сторонам. Первой мыслью было, что Дазай что-то натворил, но вот он — спит совсем рядом, мирно и тихо, до ужаса мило, уткнувшись носом в его подушку, да и вчера он самолично дал ему пару таблеток снотворного, вряд ли скоро проснётся. От одного только лишь взгляда на эти пушистые пряди достаточно, чтобы сердце забилось неровно и хаотично. Нужно проверить, что там, и вернуться обратно спать. Вряд ли что-то необычное, скорее всего — снова пришёл Гоголь, чтобы договориться о планах Смерти Небожителей. Заодно нужно выбить из него подобие клятвы, чтобы взять под контроль в случае чего. Достоевский хочет достать из-под подушки нож, но запоздало вспоминает, что забыл его в гостиной. Впрочем, под подушкой Дазая находится второй — этому Фёдор может только лишь усмехнуться молча. От того, что он отстраняется и встаёт, Осаму неосознанно-сонно тянется к нему, но роняет ладонь на простыни, когда это не удаётся. Почему-то смотреть на эту картину равносильно тому, что кто-то выворачивает рёбра наизнанку. Фёдор едва ли не насильно вынуждает себя отвести взгляд. Он быстро натягивает на себя одежду, зная, что Николай ждёт его терпеливо в гостиной. В этот раз всё будет иначе, да, только лишь немного. Он этого почти что ждал, но не так скоро… Да и можно было связаться заранее, зачем так спонтанно? А если бы они с Осаму… были заняты? Достоевский раздражённо дёргает воротник рубашки, размышляя о том, что не хотел бы, чтобы кто-либо видел Дазая в таком состоянии — беззащитном и расслабленном. Это позволено только ему. Фёдор выходит осторожно в гостиную, прикрывая дверь. Темно, только свет оставленного камина мягкими оранжевыми бликами танцует на стенах. Гоголь сидит на столе, беззаботно размахивая ногами, но, как только видит его, то поднимается и подскакивает едва ли не радостно, улыбаясь ему широко. — Федя! Уж не знаю, что бы я делал, если бы вышел Дазай, — тихо говорит Николай, склоняет голову чуть на бок, отмечая взглядом фиолетовое пятно на шее Фёдора. — Я знаю, зачем ты сюда пришёл, но я не хочу нарушать правила, — холодно отвечает Достоевский. — Победа будет моей в любом случае. Время есть. — Времени нет, — неожиданно резко возражает Гоголь, встречая его взгляд своими сверкающими широко распахнутыми глазами. — Страница снова разорвалась от действий Агентства. Если ничего не сделать, Сигма вот-вот исчезнет! Как и предполагалось, она у Николая… Хорошо. Фёдор пару секунд тянет специально, прежде чем говорит: — Хорошо. Дай её мне, я попробую всё исправить. Николай улыбается грустно, чуть отстраняет с глаза карту; такое обычно ничем хорошим не заканчивается. — Феденька, я не поверю тебе. И на риск, увы, времени у меня нет. Прости. Из коридора слышатся осторожные шаги. Выходит Сигма с пистолетом, направляя Фёдору в затылок — видимо, прятался там где-то всё это время. Надо проверить, работает ли приказ на нём, что происходит, только вот… Внутри все леденеет мгновенно, шипы льда впиваются в кожу. В той же стороне был Дазай, как он не подумал об этом, почему не разбудил? А что, если с ним уже что-то случилось? Он был так уверен, что всё просчитано, что всё очевидно… Но нет, ни черта не было под контролем, вовсе нет… — Осаму! Достоевский бросается к двери, несмотря на пистолет, несмотря на напряжение, едва ли не спотыкается, но, когда остаётся пару миллиметров дотянуться до ручки, безвольно, как кукла, валится в портал. Оказывается на крыше какого-то далёкого высокого йокогамского дома. Пару секунд-минут он оглушён, слишком резкий скачок давления. Воздуха не хватает. В сравнении с комфортным подвалом это место — настоящий ад, иначе и не скажешь. Сильная боль любезно стягивает кольцами голову. И почему-то, пусть это и трудно уложить в мыслях, кажется, что Гоголь перенёс его сюда абсолютно осознанно и с учётом этой реакции. Фёдор вздрагивает и едва ли не насилием заставляет себя подняться и встретить взгляд Николая. Внезапно осознаёт, почему его так пугает этот блеск. Видел знакомый в зеркале… при мыслях о том, что кто-то навредит Дазаю. Видел с камер Небесного Казино, когда Сигма защищал свой дом. Загнанные в угол — вот кто они такие. Все трое — скоро будет и четвёртый. Кто бы мог подумать, что их сможет разрушить нечто столь простое, но, тем не менее, безумно сильное?.. — Помню-помню, что ты мне говорил! Я обо всём позаботился, — говорит радостно Гоголь. — Разместил взрывчатку, поставил на таймер, сообщил агентству. Я перенесу тебя в необходимое место. Фёдора не удивляет, что он всё запомнил, как и то, что смог провернуть нечто подобное — нет, в голове один вопрос: — С Осаму всё в порядке? — Да, — отвечает мгновенно Николай. — Он же нам нужен, конечно, в порядке! Впрочем, я рад, что мой дорогой друг нашёл того, от кого даже гениальный разум начинает взрываться фейерверком! Ох, а он то сам как рад. Проклиная свою привязанность, Фёдор пытается успокоить быстро колотящееся сердце и остановить головокружение. Сбежать отсюда не выйдет — выход с крыши банально заперт (или вовсе запечатан), а Достоевский, учитывая его способность, беспомощен, словно самый обычный человек. Никуда не уйти, только разве что в плащ Гоголя. «Великий приказ» не работает, тому может быть две причины: Николай не произносил необходимых слов, которые можно засчитать за клятву, а вторая — это не подлинная способность. Но ни с первым, ни со вторым он сделать ничего не в силах. Не теперь. Остаётся только лишь… смириться. И попытаться не прыгнуть отсюда, представляя, как любимые карие глаза будут смотреть на него с болью и разочарованием. Он не поверит, что он этого не хотел… Горько усмехнётся, наверное, скажет, что того и ждал. Но Фёдор не хочет — сейчас нет, пусть желал подобного совсем недавно… Он попросту не может выдержать этого и предать такое с трудом полученное хрупкое доверие. Хочется, чтобы на лице его восхитительного Дьявола была лишь искренняя улыбка восхищения, ничего больше. Впрочем, Достоевский готов с ним всё разделить. И радости, и горести, и боль, выбивающую душу из тела. Потому и смотрел вчера, до тошноты и боли в груди, так, будто резал себя сам — в миллион раз сильнее, тонул в противоречивых чувствах. С одной стороны вот оно, доказательство любви Осаму к нему — что же может быть красноречивее? Ничего счастливее, чем почувствовать себя действительно любимым, Фёдор не испытывал за всю жизнь. Но в то же время знать, что единственного в мире человека, кто его так понимает, свою родственную душу, он довёл до подобного собственными словами и действиями… попросту убивает. Может быть, такими темпами он тоже полюбит боль так, как её любит Дазай. — Не стоит волнений, недолго ждать необходимого времени, — говорит Николай мягко, вырывая его из размышлений. — Лучше расскажи пока, чем он тебя так зацепил. Гоголь жестом зовёт его сесть рядом с ним на холодный бетон, с более спокойной улыбкой. От этой сомнительной идеи Фёдор отказывается, оставаясь стоять. Николай пару секунд размышляет над чем-то, а затем поднимается и исчезает, бросив: «Момент!», — напоследок. Возвращается он вовсе не через момент — Фёдор успевает почти сломать дверь выхода с крыши, но видит, что дальше прохода нет, он завален обломками. Всё предусмотрено. Гоголь вручает ему чашку с кофе — с таким, какой он любит, запомнил, конечно, не зря ведь называет так упрямо своим другом. Набрасывает нелепый синий плед на дрожащие плечи. Этот жест даёт хрупкую надежду, что Фёдор сможет вбить ему в разум какую-то манипуляцию и отговорить от затеи. Вместе с тем же тяжёлыми камнями душит — потому что… Ему почему-то совсем не плевать. В памяти всплывают их общие воспоминания, бесконечно-долгие философские разговоры, улыбки Гоголя, фокусы, игры в карты. И давить больше не хочется. Он между молотом и наковальней. Что же, вполне справедливо… Будет честно выбрать Дазая, как и он выбрал его днём раннее. Даже если это слишком больно. — Ты не считаешь себя больше частью нашей организации? — интересуется Достоевский с намерением всё же обманом вынудить его сказать нужные слова. Он должен успеть всё исправить, попросту обязан… — Вовсе нет! — возражает горячо Гоголь. — Но Сигма рассказал мне о твоём плане касательно приказа, поэтому мы приняли соответствующие меры. Фёдор холодно добавляет: — Он знает, почему ты делаешь это? Николай смеётся, прислоняет палец к губам. Не сказал, значит, Сигме о своих чувствах. И Фёдор проклинает себя за то, что начинает волноваться, что влюблённость Гоголя окажется невзаимной, вот уж о чём ещё думать сейчас; может, на этом можно сыграть? Разум лихорадочно перебирает варианты. И так легко при этом всём позволить этому случиться — отпустить ситуацию и получить всё, чего так хочется, но… вместе с тем невозможно тяжело. Он попросту устал от всего этого. Он хочет вернуться обратно, обнять Осаму и попросту заснуть… Сил хватает только на: — Коля, он не простит меня. — Он за тебя умереть готов, он тебе что угодно простит, — чуть мягче говорит Гоголь, — а Сигма, если исчезнет, не вернётся. Фёдор закрывает глаза и вздыхает. Он прав. В этот момент и для него привязанность кажется самой ужасной клеткой. Он не может забрать у Николая шанс на счастье. Что же, в таком случае, придётся пожертвовать своим собственным… Всё-таки, может, никакого шанса и ни было вовсе. Он сказал Дазаю тогда, когда он уходил в агентство за приказом — «я люблю тебя», и что же? Тишина в ответ, потом — «я слышал». Не поверил? Ему всё равно? А если Достоевский сейчас ничего не исправит, будет ли хуже? Голос Осаму — из воспоминаний — врывается к нему в разум, сотрясая, кажется, весь мир. Он тогда выпил, больше, чем следовало бы, и речь его разобрать было вполне себе трудно — но те слова… Достоевский очень хорошо услышал. «Я сделаю для тебя всё, что угодно, Фёдор, ты знаешь?». И в тот момент, смотря на спокойные черты и расслабленную улыбку, он действительно знал. Нельзя позволить себе сомневаться. Он поймёт. И простит. Кто же ещё, если не он?..

***

Дазай смог уснуть, пока Фёдор гладил его по волосам и обнимал, снова, даже несмотря на лёгкое жжение на новых порезах. Каким-то прекрасным, пусть и дивным, образом он смог поспать до самого утра — видимо, снотворные действительно вовсе не шутливо действенны. Липкие паучьи нити тяжёлых снов не хотели ни в какую его отпускать, оставляя где-то между сном и реальностью. Мерещится розово-золотой тёплый свет, взявшийся невесть откуда. Ему снится-не-снится, как Достоевский целует его лицо, нежно проводит по его плечу и шее, касается волос и виска. Он улыбается и тихо выдыхает его имя сонно: — Фёдор. И в ответ ему тоже улыбка, мягкая и искренняя, но она — точно сотня ножей. Каждое лезвие пронзает ребро, желая расцарапать и распять сердце. Там его нет, оно уже в чужих руках, поэтому бояться нечего… Так что Дазай приоткрывает губы, в восхищении и расслаблении, и получает в ответ долгий поцелуй. — Доброе утро, — шепчет он осторожно, боясь разрушить такой хрупкий момент — и разрушает. Всё распадается на мелкие осколки от его слов, показывая пустую холодную тёмную комнату и записку на простынях. Кошмар и реальность поменялись местами. Дазай дрожащими пальцами вцепляется в листок. Только время и место. Хаотичным размашистым почерком — это не Фёдор написал. От этого переворачивается сердце, пропуская свой удар. Как, как он мог всё происходящее проспать?.. Наверняка Достоевский вновь тихо ускользнул, пытался вынудить Гоголя выполнять какие-то приказы и… немного просчитался. Осаму зажмуривается, старательно пытается привести свой разум в адекватное состояние. Поднимается резко — швы уже почти что не болят, только ноют, так что двигаться можно вновь практически так же безрассудно, как раньше — и начинает искать телефон. Находит, смотрит время: у него ещё час до указанного в записке. Первым делом он наматывает бинты, пытаясь отчаянно отвлечься на простое методичное занятие. Потихоньку возвращает себе уверенность и броню, слой за слоем, натягивает маску. Он не хочет — запрещает себе — думать, специально это или нет. Не имеет значения. Что бы там ни происходило, он обязан сделать всё, что будет в его силах, для спасения Достоевского. Даже несмотря на всю их с Гоголем «дружбу», высока вероятность, что смерть действительно произойдёт… При этой мысли внутри у Осаму что-то ломается и переключается, в холоде утопает каждая мысль и чувство, поглощая в абсолютную меланхолию. Ярость этому виной или какая-то иная эмоция — значения не имеет, главное, что работает. Ему сейчас необходим холодный рассудок. Раз уж указано время и место, наверняка там какая-то ловушка. Зачем им это могло понадобиться? Такое ощущение, что Дазай что-то упускает, но, если честно, ему на это совершенно плевать. Нужно продумать пути отхода на случай, если Гоголю вдруг понадобится смерть одного из них снова. Разумеется, Осаму всегда готов умирать за Фёдора — столько, сколько нужно будет, но хотелось бы уберечь его от боли и волнений. Поэтому проигрывать никто не будет. Место встречи — недостроенная многоэтажка. Единственный путь туда — по лестнице, на достаточно открытом пространстве. Они оба без телепортационных способностей, без атакующих. Фигуры восстали против своих королей — а те могут сделать лишь один шаг в сторону, когда конь, Гоголь, может ходить ужасно далеко, перемещая за собой и Сигму следом, ранее пешку — теперь ферзя. Нет сомнений, что они спелись у них за спинами. Единственный способ победить в такой партии… изменить её правила. И Дазай уже знает, как. Единственное оружие, которые ему понадобится, так это собственные слова, как всегда, и пистолет. Он выходит из логова и встречает сразу же отвратительно-яркие солнечные лучи, что отчётливо жгут глаза. Хорошо, дождя нет — Фёдор хотя бы не заболеет там, где бы он ни был… Осаму отдёргивает себя от этой мысли. Нет, нельзя… вообще думать о нём. Только о плане, о хладнокровии… Правда вот почему-то он идёт быстро, наплевав на швы, и словно бы сотрясает мир с каждым шагом. Таким взглядом, тёмным, можно убивать. Разум подкидывает жуткие мысли-воспоминания, мелькая старыми чёрно-белыми фотографиями, сделанными словно бы фотоаппаратом Анго, так, будто бы это — давно минувшее и утерянное, хотя было только вчера. Дазай смотрит на дорогу, опустив взгляд, но видит вовсе не её. Перебирает неосознанно все фразы, услышанные когда-либо от Гоголя, чтобы решить окончательно, чего всё же стоит ожидать. Всё-таки яд был ненастоящим, так почему… Или же настоящим? Только у одного?.. Приходится ускорить шаг. Дорога всё равно кажется вечностью. Он считает в голове минуты, зная, что это совсем не поможет, но не в силах остановиться. Погружается в шаги-шаги-шаги, не позволяя ни на что отвлекаться, не обращает внимание на жжение солнечного света и прохладный ветер. Без Фёдора ему мертвецки-холодно даже на самом тёплом солнце. — Дазай-сан! Прикосновение к плечу. Осаму вздрагивает всем телом от неожиданности. Не успевает «переключиться», когда поднимает взгляд от асфальта вверх, к лицу тигра, обеспокоенному и… напуганному. Тот даже отшатывается немного неосознанно. Ох, лучше бы ему правда сейчас уйти. — Мы здесь… вместе с остальными… собираемся обезвредить взрывчатку, — говорит неуверенно Ацуши. — Вы нам поможете? Говорят, она уничтожит половину города… Дазай моргает; просчитывает расстояние к логову, теряется в цифрах и улицах. Нет-нет, нельзя, чтобы тут что-то взрывалось… Обеспокоенный разум не может выплыть из тревоги и льда, не может натянуть маску. — Где? — спрашивает он поточнее, опускает взгляд на записку — которую всё это время сминал в пальцах правой руки. На ней пятна крови. — Не здесь, в здании напротив, — отвечает Ацуши. Вот оно что. Пазл собирается в картину: Достоевский хочет провернуть с ним собственный совет, данный в «Мерсо» Дазаю однажды. Вынудить Агентство отказаться от него, чтобы у него и шанса не было уйти куда-либо прочь — даже если он и захочет. Осаму смеётся от внезапного осознания — смеётся и не может прекратить, это походит на истинное безумие. Впрочем, по крайней мере, взгляд его теплеет. Ему очень приятно… знать, что он настолько Фёдору небезразличен. Он треплет тигра по голове — искренне, тот только замирает. — Я… никогда не видел вас таким… счастливым, — неловко произносит он. — Вы уж постарайтесь обезвредить взрывчатку, а я остановлю Гоголя и Достоевского, — говорит Осаму, игнорируя его фразу. — Это… они вам прислали записку? Дазай кивает. Комкает её снова. Бросает небрежно: — А Ищейки где-нибудь поблизости? — Нет, они были вынуждены разбираться с чем-то другим, — отвечает Ацуши. — А что… Осаму хватает его за плечи, заставляя встретить взгляд немного испуганно-растерянно. Знает просто, что будет дальше, знает, что в итоге случится; нет смысла тянуть с этим и рисковать. — Послушай, Ацуши… Я сейчас перейду на сторону Фёдора. Должно быть правдоподобно, чтобы все поверили. И чтобы всё это исправить и поставить точку, спасти всех от Достоевского, мне нужна твоя помощь. Встретимся здесь ровно через сутки, ладненько? Только никому не говори. Если, разумеется, веришь мне… Он кивает с готовностью и уверенностью, Дазай ему улыбается и отстраняется, быстрым шагом продолжает идти к нужному зданию. Если тигр — ключ к книге, то он им понадобится в первую очередь. И Осаму понятия не имеет, обманул он его или нет. Приходится поспешить ещё сильнее; минуты в разуме начинают идти, кажется, ещё дольше и быстрее одновременно. Но вот она, недостроенная многоэтажка. На одном из верхних этажей два знакомых силуэта. Окна из здания напротив выходят как раз на эту картину, чтобы агентство могло всё увидеть во всех красках. Дазай начинает подниматься по лестнице. Напряжённо, ожидая в любую секунду какого-то подвоха, почему-то видя в каждой ступеньке собственную смерть. Он всё ещё не знает, считается ли время — и что будет, если он опоздает, но и запыхаться нельзя, иначе придёт и упадёт попросту перед ними, абсолютно беспомощный. Сколько тут этажей? Десять — или около того… Он снова благополучно выпадает из реальности — и возвращается, когда доходит к нужному. Встречает сразу взгляд Фёдора. И он служит для него пулей, не иначе, вот та смерть, которую он ждал, потому что… в аметистовых глазах сожаление и боль. Прикрытые знакомым безразличием и холодом, сквозь которые Осаму научился видеть, как сквозь прозрачную вуаль. Дазай ступает к нему, желая заключить в объятия, встряхнуть немного, спросить, что не так, кого нужно убить, но Сигма приставляет к виску Фёдора пистолет: — Нет, нельзя, — говорит он уверенно. — Остановись. Если честно, Осаму совсем не уверен в том, что он не выстрелит. Скорее поверит в обратное. Было бы оружие у Гоголя — дело другое, и то… Эти взгляды полны отчаяния. Они готовы убить его. И это… настолько страшно, что Дазай не может дышать. Что там по поводу хладнокровности?.. Маска, вроде, всё ещё держится. — Что я должен сделать? — наигранно-безразлично спрашивает он, удивляясь, как вообще смог сформировать столь адекватный вопрос. — Всё просто! — заявляет Гоголь, привлекая внимание на себя. — Просто перейди на сторону Дост-куна! — Хорошо, перехожу. Уберите пистолет, — сразу же отвечает Дазай — это не столь страшно, вовсе нет, ступает шаг, но Сигма ставит палец на курок, и… на секунду в глазах просто темнеет, в голове только одна мысль — не упасть бы в паническую атаку. — Не так, — говорит Сигма. Его голос такой странный, слишком далёкий, на фоне слышится тот же писк, что и в момент со взрывчаткой. Не хватало только… — Сформулируй более точно, с названием организации. — Для «приказа», верно? — уголок губ Дазая тянется вверх. Об этом он думал, но… надеялся, что успеет исправить эту проблему до того, как проиграет один из них. Впрочем, не верится, что Фёдор действительно станет им управлять. Осаму… доверяет ему. И от этого осознания думает, что сошёл с ума окончательно. — Я признаю себя частью организации Смерть Небожителей с Фёдором Достоевским в качестве лидера — и его власть над собой. Подойдёт? Сигма переглядывается с Гоголем — тот кивает. Но оружие не опускается. Дазай ощущает сомнения почти что физически — у Сигмы в руках жизнь самого опасного человека, единственного, кто может как вернуть ему Казино, так и отнять ещё больше. Преграда одна — Николай. Любопытно. Наверное, могло бы получиться. Осаму, не желая подчиняться, схватил бы Гоголя за руку, тот, без способности, не смог бы защитить Фёдора от пули. Единственный просчёт Сигмы — сам Дазай. Единственный просчёт Осаму — Гоголь, который хочет-не-хочет убить Достоевского и влюбляется в Сигму. Слишком нестабильно, чтобы делать ставки. И он осознаёт одну весьма простую вещь: убивать здесь никого нельзя. Одна смерть кого-то из четвёрки — и всему миру придёт конец, быстрее, чем можно даже подумать. — Разве в этом есть смысл? — спрашивает Дазай, обращаясь к Сигме. Расслаблено прислоняется к недостроенной стене плечом, создавая впечатление контроля над ситуацией; впрочем, руки его леденеют от волнения, а по телу вот-вот пойдёт дрожь. Они могут убить его. Одно лишнее слово — и всему конец. — Гоголь не станет его убивать. Это вполне очевидно. Я — тем более. — Да, Сигма, опусти, пожалуйста, — говорит мягко Николай, хочет подойти, но он качает головой, поэтому тот лишь замирает. — Разве мы не этого добивались? Теперь агентство окончательно проиграет, и страница будет в целости и сохранности! — Фёдор уже пытался избавиться от нас. Где гарантии, что он не поступит так во второй раз? — тихо спрашивает Сигма. — И разве… он не ограничивает твою свободу? Не причиняет боль? — Мы договорились, что к понятию моей личной свободы мы вернёмся уже после того, как построим тот мир, о котором мечтаем, — отвечает Гоголь. Сейчас его совсем не узнать — он растерян и расстроен. Явно не ожидал, что их план может обернуться подобным образом. — Быть может… в нём привязанность не станет клеткой. И на это нет аргументов — слишком много всего сквозит в этих словах. Сигма опускает взгляд, сглатывает нервно: — Разве он его не просто… уничтожит? — Да, Фёдор, нам всем интересно знать, — добавляет Дазай. Их разговор — настоящая пытка, сколько можно? Да, пожалуй, самое отвратительное — потеря контроля над ситуацией. Достоевский встречает его взгляд — и выбивает из груди воздух, заставляя нервничать снова. — Нет. Я сказал, что создам безгрешный мир… без эсперов, — отвечает он. — Я не собираюсь убивать вас — или умирать сам. Мне от этого толку никакого. «Но если вы будете стоять на пути — я изменю своё мнение», — сквозит недосказанное. Дазай чуть улыбается, не в силах удержаться. Услышать его голос оказывается весьма… отрезвляюще. Становится легче, спокойнее и теплее. Даже если это и угроза в какой-то мере. — Я не позволю Фёдору причинить нам вред, обещаю, — уверенно заявляет Гоголь, ступает снова ближе — и Сигма опускает оружие наконец. Николай заключает его в объятия. Дазай подходит к Фёдору, позволяет себе немного выдохнуть. Осматривает на предмет повреждений — так небрежно, как только возможно, вряд ли он оценит слишком явные эмоции, когда они не наедине. В глазах Достоевского плещутся тоска и вина — и с этим точно нужно что-то сделать как можно скорее. Осаму и сам не знает, что сейчас чувствует. Почему-то нет злости или обиды. Ему страшно признаваться самому себе, но это даже… «Никогда не видел вас таким счастливым». Дазай замирает, отчаянно отталкивает от себя правду подальше. Но её не то что бы отталкивать не нужно, более — сказать. Но вместо этих слов выходит нечто совсем иное: — Ты в порядке? — Да, — отвечает Достоевский. Он не будет извиняться или оправдываться — попросту принимает вес вины, готов быть отвергнутым и возненавиденным. От этого факта десятки ножей впиваются в кожу. — Ты не расслабляйся раньше времени, Фёдор, — с улыбкой тянет Дазай, — я ещё успею тебя обмануть и предать, если пожелаю. И он фыркает в ответ, чуть улыбается. — Знаю. Но учитывая, каким послушным ты стал, это вряд ли. — Посмотрим, — шепчет Осаму ему прямо в губы, утаскивает в поцелуй — потому что если агентство не увидит этого, кому-то из них в голову ещё придёт приказать стрелять в них или помешать обезвредить взрывчатку, а это явно куда приятнее. Достоевский позволяет поцеловать себя, мягко прикасается к его волосам и притягивает к себе ближе. Дазай обнимает его, осознавая, насколько сильно был напуган, только сейчас, когда сердце, кажется, вовсе готово рассечь плоть и выбраться из тела, бесформенным жалким чёрным облаком выпасть на эти бетонные блоки. — Не замёрз здесь? — тихо спрашивает Дазай, растеряв внезапно снова все свои маски. — Есть немного, — отвечает Фёдор. — Да, я… тоже. Уголок губ Достоевского тянется вверх. Осаму готов любоваться этим целую вечность — и даже больше. Но не здесь. Слишком опасно. — Ну что, домой? — спрашивает Дазай — уже потом осознаёт, что сказал, в чём признался. Фёдор кивает и делает вид, что не заметил, но искра у него во взгляде — тёплая и горящая, словно уголёк камина, говорит об обратном. — Вы закончили? Может, уберёмся всё же с этого здания? — холодно интересуется Достоевский, обращаясь к Николаю. — Да! — сразу же соглашается Гоголь, отклоняет плащ приглашающе. Сначала заходит Сигма, потом Дазай вынуждает пойти Фёдора… и в последний момент слышится выстрел. Пуля пролетает очень близко, едва ли не задевая плечо, но ему везёт. Осаму оборачивается и видит, что стрелял Куникида. Ухмыляется ему и поднимает руку в знак приветствия и прощания одновременно. Летит вторая пуля, но это уже значения не имеет — они с Гоголем тоже пропадают. Оказываются в знакомом родном логове. Тишина этого места попросту оглушает первые пару секунд. Затем Фёдор говорит: — Я поставлю чай. — Я помогу, — сразу же вызывается Гоголь, идёт с ним на кухню, видимо, желая что-то обсудить — извиниться или сказать «спасибо». Они остаются вдвоём. Пару долгих минут тянется тишина. Дазай устало садится за стол, откидывается на спинку. Он вроде и выспался, но устал ужасно. До глубины души. — Ты… правда не собираешься его предавать? — спрашивает тихо Сигма. — Разумеется, — и снова ложь. Хотелось бы иметь больше уверенности, но вот только её нет. В чём сомневаться нельзя — так это в его нестабильном ментальном состоянии. — Но разве это правильно… любить кого-то, кто столь опасен и жесток? Эти слова раскалённым металлом проходятся по сердцу. «Любить». Хотел бы Дазай сказать эти заветные три слова Достоевскому в первую очередь — и уж точно не Сигме, который сомневается в его моральном выборе, когда через стенку, возможно, всё очень даже неплохо слышно. Но и не ответить он не может — возразить тоже, что же ещё остаётся? — Никто не выбирает, кого ему любить, — осторожно и тихо начинает Осаму. Ухмыляется, сбивая с толку и с серьёзной ноты. — К тому же, мы ведь с ним очень похожи. Более того, я намного хуже. Лучше задай этот вопрос Достоевскому — его ответ будет таким, какой ты хочешь услышать. — Ты думаешь, твои чувства невзаимны? — шёпотом интересуется Сигма. И — ох — Дазай даже не знает, это манипуляция какая-то извращённо-неумелая или попросту бестактность, но он едва ли не задыхается от этого вопроса. На вежливого замкнутого Сигму это не похоже, но, видимо, то, что Осаму ему вообще отвечает, заставляет его бороться со своими страхами и выпытывать информацию дальше — на случай, если всё же придётся однажды защищать себя и Гоголя. От этого за них в сердце теплеет. Ладно, пусть. — Даже если и так, этого не изменить. Потому и волноваться бессмысленно. Я приму любой исход, — отвечает он тихо. Сигма хочет задать ещё вопрос, только в комнату влетает Гоголь, проливает себе немного на руку чай, но не обращает на это ни малейшего внимания: спешит поставить чашку перед Сигмой и насыпать на стол печенья и различных сладостей. За ним осторожно идёт Фёдор, расслаблено-нейтральный, пусть ещё немного и ощущается лёгкое волнение. Он не уверен, что это конец — точнее, что это счастливый конец их сделки. Ждёт предательства или боли… Дазай отводит взгляд. Перед ним спустя миг опускается чашка. — Итак, вы договорились, что никто никого не убивает, или я не смогу спать спокойно сегодня ночью? — спрашивает Осаму, старается разрядить обстановку. — Да, не стоит волнений, — заверяет его Фёдор. И… холод уходит. Гоголь начинает рассказывать какую-то весёлую историю, Достоевский молча слушает. Сигма задаёт наводящие вопросы, с интересом слушает и, кажется, немного расслабляется; Дазай тоже пытается шутить по теме… Всё налаживается. С каждым словом. Только в груди где-то что-то тяжелеет постепенно. Не только у него… у Фёдора. Осаму переплетает их пальцы и гладит по тыльной стороне ладони — Достоевский бросает на него нечитаемый взгляд, но руку не забирает. Разговор кажется невозможно долгим, пусть и необходимым — нужно наладить отношения в организации, действительно. И когда он заканчивается, Гоголь и Сигма прощаются — наконец можно выдохнуть. Фёдор мгновенно мрачнеет, словно кто-то у него из-под носа украл личное солнце. Ждёт чего-то пару минут, крутит в голове варианты. Видимо, на кухне Николай вернул ему украденный ранее «приказ». Размышляет над тем, какие приказы сможет ему отдать? Хочет проверить, сработает ли? Не помешало бы, в самом деле. Дазай поднимается, чтобы занести чашки обратно на кухню, но замирает. — Можешь уже снять эту чёртову маску, — напряжённо бросает Достоевский, сверлит его взглядом выжидающе. Черты лица его не дрожат — как бы он за края ни тянул, нет стука разбивающегося стекла. И Дазай… ненавидит себя, искренне, потому что это не маска. Опускает плечи, вздыхает, пытается найти какие-нибудь эмоции… не находит. Что же это говорит о нём?.. — Мне не жаль, Фёдор, — тихо признаёт он. — Совсем. Где бы я ни появлялся, только лишь разрушаю всё до основания. Сколько бы я ни пытался, сколько бы… — А это плохо? — перебивает его Достоевский уверенным спокойным тоном. Дазай замирает и замолкает. Даже не может найти слов, чтобы ответить на это, ищет в его глазах что-то, но… тонет безвозвратно. — Разрушь мир для меня, Осаму. На его пепле я построю новый — вместе с тобой. Выстрел. Смертельный. Последний. Дазай целует его, трепетно и нежно, дышит сбито, и удивляется — как же так, ведь вот он, мёртв от переизбытка чувств, от счастья-боли-понимания, от надежды, от… от Достоевского. Нет, он убивает не касанием, а словом. Каждый раз. Он отстраняется ненадолго, встречает затуманенный взгляд Фёдора своим точно таким же. У него на губах — чистейший яд, желаннейший и опаснейший из всех, и от него Осаму бесповоротно зависим. Мысль о плане тонет где-то на гранях разума, но… она вернётся. Как бы ни хотелось обратного, ему ещё долго до той версии себя, которая сможет выбрать себя и свои желания. Остаётся лишь надеяться, что Дазай проиграет. У Достоевского на руках все козыри, у него — всего лишь один.