Яд

За вечер они успели только поужинать. Достоевский уснул практически сразу после. Дазай же сначала совершил один важный звонок — наконец понял, что тогда, под дождём, имел в виду Фёдор, — для чего сломал временно глушитель. И лёг уже потом. Но… Он совсем не мог спать, не после того, как в прошлый раз уснул… и, проснувшись, увидел, что Фёдора нет рядом. Стоит только закрыть глаза — и красочные картины пустой холодной второй половины кровати захватывают разум наряду с вариантами смерти Достоевского. Спать оказалось настоящей пыткой. Совершенно рационально предполагать, что всё будет в порядке, но… Он попросту не может. И не может выпить снотворное снова, ни под какими угрозами — и, благо, Фёдор так устал, что настаивать не решился — просто вырубился, ведь не спал целую ночь и до того много недосыпал. Раннее утро потихоньку подступает. Дазая захватывают тяжёлые воспоминания предыдущих приступов бессонницы, безумной грани усталости и эфемерного мира, тянут куда-то на дно уверено; в такие моменты совсем не хочется даже шевелиться и пытаться что-то изменить, а реальность становится неважной. События плывут куда-то мимо него — или даже сквозь… Теряет значение собственноручно сделанный вчера выбор, все планы и возможности, переживания, чужие лица. Как гипноз… Кошмары от неудачных попыток уснуть перерастают в фантазию, переплетаются с реальностью и обращаются живыми чудовищами. Один из них такой яркий, что въедается в разум. В нём Дазай медленно умирает, истекая кровью — изрезаны запястья, так, что кожи не видно, только вот вспомнить, сделал он это сам или это вина кого-то другого, оказывается невозможным. И чей-то голос — знакомый ужасно, но никак не вспомнить, кому принадлежит — всё говорит ему тихо: «Достоевскому всё равно». Осаму знает, что это ложь; уверен, что тот вот-вот придёт из ниоткуда и спасёт его, но… ничего не происходит. Только тихий чужой вкрадчивый голос, кто-то касается плеча, волос, с нежностью, откровенно ему отвратительной, а в глазах постепенно темнеет. В подобных ярких снах-галлюцинациях Фёдор успел убить его (и морально, и физически) десятки раз, истечь кровью насмерть — пятнадцать, а предать — раз шесть. Дазай даже не сразу понимает, что в этот раз это вовсе не галлюцинация, что Достоевский действительно проснулся, пока он не встряхивает его за плечи: — Осаму. Ты меня слушаешь? Настоящий Фёдор тоже по краям тела расплывается как-то призрачно, ненормально; это вина воспалённых от недостатка сна глаз, впрочем. Голова ужасно тяжёлая. — Я тебя не слышал, — тихо говорит Дазай, моргает несколько раз в попытке сфокусировать взгляд, чуть приподнимается на локте, чтобы выдернуть себя из сонного плена. — Тебе плохо. И это даже не вопрос. Осаму пожимает плечами, наклоняется ближе и целует его в щёку, спускается ниже, но бледные пальцы обхватывают его за шею, чуть сжимая, вынуждая встретить серьёзный настойчивый взгляд. — Скажи мне. — Всё в порядке, — слетает с его языка прежде, чем он успевает задуматься над тем, что врёт. Вздыхает виновато. Не знает, что сказать — потому что нет, ничего не случилось, нет никаких поводов для грусти, нет никаких проблем, но… проблема — он сам. И его воспалённый разум. — Немного не выспался. — Из-за чувства вины перед агентством? — спрашивает Фёдор. Дазай фыркает. — Если бы. Он осторожно отстраняется и поднимается с кровати. Сразу всё кружится как-то нехорошо, приходится опереться о стену. Ничего, после кофе будет лучше… должно быть. Достоевский тоже успевает подняться и обнимает его со спины, утыкаясь носом в шею — без какого-либо намёка, просто… для тепла и уюта. Дазай замирает и расслабляется. Жаль, что из разума не вытравить все те кошмары — но он с этим обязательно как-нибудь справится. — Я вчера обманул тигра и сказал ему прийти в одно место сегодня утром, — говорит Осаму. — Если он поверил, сможем схватить его и попытаться узнать, где Книга. Ты ведь и так собирался вынудить меня притащить его сюда, разве не так? Уголок губ Фёдора тянется вверх — это он может сказать и не видя его лица — когда он говорит: — Проявляя инициативу в моих же собственных планах, пытаешься меня соблазнить? — Исключительно обрадовать, — мягко отвечает Дазай, нехотя отстраняется, чтобы повернуться и утянуть Достоевского в поцелуй. Фёдор делает уверенный шаг в сторону, заставляя Осаму отступить немного. Нежно пробегает по запястью и сжимает его — намеренно там, где есть относительно новые порезы. Лёгкая немного жгучая боль отрезвляет, вместе с тем и успокаивает, сбивая с толку, чем Достоевский пользуется: вспышка боли вынуждает прекратить сопротивляться и позволить всё же прижать себя к стене всем телом. Если бы не смертельная тяжесть и усталость, он бы обязательно сделал сегодня ночью ещё с десяток порезов от влияния снов, только сил не хватило даже на то, чтобы вырваться из липких пут кошмаров. Когда Фёдор так близко и ведёт себя так странно, совсем немного кажется, что он всё ещё там, спит, а это — очередной сон. Он частично ждёт, что он сейчас вновь убьёт его как-нибудь извращённо-больно, оставит терпеть долгие муки… Почти что предвкушает, проклиная себя за это. — Неужели боишься проверить, работает ли на тебе «приказ»? Твоя способность весьма любопытна, — тихо говорит Достоевский. Просто удерживает, давит немного, смотрит глаза в глаза. Дыхание немного сбивается. — Можем проверить, — соглашается он спокойно-безразлично. Это практически не имеет значения. Кое-что другое очень даже имеет, поэтому… он набирается сил и задаёт вопрос: — Моя способность не позволит ничего со мной сделать. Поэтому даже если ты напишешь в Книге, что все эсперы стали безгрешными обычными людьми, я останусь последним. Тогда ты убьёшь меня, верно? — Смерть — это милосердие, — отвечает Фёдор, почти что трепетно, с любовью. — И его от меня ты никогда не дождёшься. — Что же, будешь вместе со мной замаливать мои грехи? — шепчет Дазай ему на ухо, желает свести всё в шутку и флирт поскорее, но Достоевский не ведётся. Он знает, что это для него важно. — Разумеется, — отвечает он ему абсолютно серьёзно. — С подобными пристрастиями для тебя наказанием скорее будет не боль, а её отсутствие. Осаму смеётся, не в силах удержаться, расслаблено откидывая голову чуть назад. Достоевский пользуется моментом и оставляет фиолетовое пятнышко у него на шее, прямо над бинтами — в любом случае будет видно. Дазай не собирается возмущаться. Притягивает его к себе свободной рукой, зарывается пальцами в чернильные пряди, переливающиеся, словно бездна, поглощающие весь свет. — Весьма поэтично, не находишь? Единственный оставшийся грешник — Дьявол, что в плену у Бога, и он обречён вечно наказывать его, чтобы искупить грехи человечества и уберечь от гибели, — произносит Осаму шутливо, перехватывает своей рукой его запястье и прислоняет к губам тыльную сторону ладони, оставляя трепетные поцелуи. Достоевский фыркает тихо, но позволяет. Отпускает его, отступая на шаг. Кажется, хочет что-то сказать, но почему-то молчит. Это ужасно настораживает и напрягает, но Осаму вида не подаёт: — Ну что, я тогда тигра куда веду? Ты мне скажешь или Гоголь перенесёт нас потом из условленного места? — Пойдёте вместе с Николаем, — решает Фёдор. — На случай, если ищейки за ним проследят. — Хорошо, — соглашается Дазай — хотя, наверное, его не спрашивают. Он уже предполагает, что будет с Ацуши, но, увы, это его не особо волнует. По крайней мере, пока что. Куда более душераздирающим кажется нечто иное: снова им придётся разойтись. После подобных кошмаров только и не хватало… И как бы ни хотелось что-то поменять или отговорить от такого плана, нужно просто сделать всю работу максимально быстро и вернуться поскорее. Времени это займёт немного совсем, но ощущается чем-то очень пустым в груди. Словно Достоевский вырвал у него из тела душу и забрал себе, потому что только рядом с ним он в принципе может существовать и дышать. Осаму начинает потихоньку собираться. Настроение вокруг него сгущается тучами. Это вполне очевидно для Фёдора, но он и так всё понимает — спрашивать нечего. А сам Дазай старается изо всех сил избегать его взгляда и жестоко отсекает все мысли, потому что если он сейчас остановится и не пойдёт, то это — последняя точка. Равносильно тому, чтобы признать свою настоящую безумную зависимость… — Куда ты так спешишь? Кофе ещё не выпил ведь, — окликает его Фёдор, разбивая все мысли, все сомнения — да вообще всё, что можно и нельзя. Улыбка легко касается губ Осаму: — Хочу поскорее расправиться с неприятными вещами. Да и встречу я назначил… через час. — Гоголь сможет перенести вас туда за мгновение ока, — подмечает Достоевский. — Нет нужды спешить. Дазай опускается за стол, ненавидя и любя его одновременно за всё это понимание — и за то, что ему самому точно так же не хочется разделяться. Может, пора и признать уже, что они оба проиграли во всех смыслах: теперь эту их общую лихорадку ничем не вытеснить. Больше всего на свете хочется сказать ему три заветных слова. Но разве делается это вот так, за чашкой кофе? Достоевский явно заслуживает чего-то получше, такого, чтобы он со всей своей изысканностью и элегантностью точно оценил бы. — Думаю, нам стоит определённо отметить твою победу, — осторожно предлагает Осаму. — Спешка ведь теперь ни к чему. Фёдор молчит пару минут. Думает, сыграет ли ему на руку время — всё же с одной стороны, чем больше есть времени до получения книги, тем больше шансов раскрыть истинные намерения Дазая и остановить его, но, с другой стороны, если тянуть, то время может сыграть на руку и оппоненту. Это не манипуляция, вовсе нет — по крайней мере, не намеренная, но ответ Достоевского скажет кое-что важное. Если поспешит, значит доверяет Осаму больше, чем кому-либо другому. — Как же не спешить, если, получив тигра, мы узнаем местоположение Книги? Как только эта информация появится, она легко может утечь и оказаться в чужих руках. Нам нужно мгновенно получить Книгу. В идеале, уже следующим утром мир станет иным, — спокойно и холодно отвечает Фёдор. Да, действительно: было глупо полагать, что их беззаботная неделя будет продолжаться и дальше, когда все козыри на руках. Уже поздно. Говорить надо было раньше — теперь шанса может и не быть. История подходит к кульминации и, как известно, к счастливому концу могут прийти далеко не все. Может случиться всё, что угодно. А как же жестоко будет с его стороны признаться в чём-то столь сокровенном — и умереть… Лучше уж вовек молчать, чем своими собственными словами повесить на шею Фёдора петлю. Он скажет ему уже в новом мире, если там для него найдётся место. План сегодняшнего дня крутится в их головах практически синхронно, всё становится понятно, поэтому Дазай ничего больше не спрашивает. Допивает кофе. Достоевский отправляет сообщение Гоголю, а после поднимается: — У меня есть ещё одно небольшое требование. — Вот как? Какое же? — заинтересовано спрашивает Осаму. Фёдор молча направляется обратно в спальню, и он идёт за ним, гадая, что же он имеет ввиду. Но все предположения рушатся мгновенно, когда Достоевский открывает шкаф и достаёт оттуда одежду: белый плащ, отдалённо похожий на тот, в котором Дазай был во время происшествия с туманом, и сам костюм, чёрный, рубашка — белая. Видимо, Фёдор заметил очевидную тенденцию смены стиля в зависимости от организации, и решил подчеркнуть, что пути назад больше нет. Более того, продемонстрировать это остальным наглядно, заявить любому, кто на него посмотрит, на чьей он стороне. Уголок губ Осаму тянется вверх, когда он принимает вешалку. — Что же, я вовсе не против. Фёдор отворачивается и садится делать какие-то записи в блокноте демонстративно, чтобы дать ему немного личного пространства. Дазай переодевается с осторожностью. Всё же это не просто одежда — нет, скорее, ритуал и прощание. В каждой ниточке его плаща хранится очень глубокая история, болезненная, печальная, но настоящая и ценная. Интересно, потребует ли Достоевский сжечь эти вещи? Весьма досадно отпускать прошлое вот так — словно и не было его совсем. Хотя, быть может, лучше бы и не было. Осаму застёгивает пуговицы неспешно, любуется тканью. Да, красиво. И, более того, раз уж это подобрал Фёдор, то и ему самому очень нравится. Что приятно, в этом выборе учтены его личные вкусы, что подчёркивает в лишний раз то, насколько хорошо он его знает. Последний штрих — белый плащ с чёрной, как ночь, обратной стороной, он долго держит в руках, прежде чем решить, как именно его стоит надеть. Навязанные кем-то другим плащи он никогда не принимал, набрасывая лишь небрежно на плечи, но этот… сотканный из его собственного выбора, прекрасных глубоких чувств и мечт Достоевского, должен подойти даже лучше, чем его предыдущий. Дазай бережно откладывает свой плащ в шкаф, проводит по ткани, будто прощается со старым другом. С плеч падает огромный камень от такого простого жеста. Всё же, как сильно он бы ни желал натянуть маску и стать другим, как бы ни пытался делать вид, что полностью принимает себя в агентстве, это было ложью. Его внутренним демонам куда комфортнее, когда их не сжимают путами, а позволяют вдохнуть сквозь цвет траура, снежный белый, цвет смерти — цвет Достоевского. Новый плащ прекрасно сидит. Идеально, что и следовало ожидать. Пару секунд Дазай осматривает отражение, и, не найдя никаких изъянов, которые можно было бы исправить, говорит тихо: — Готово. Фёдор мгновенно поворачивается к нему — и позволяет уловить в его взгляде искреннюю реакцию. Восхищение, тепло, удовлетворение… От этого сжимается сердце. Достоевский, не отводя глаз, подходит ближе и осторожно заправляет прядь волос ему за ухо. Дазай хорошо помнит тот день, когда при туманном конфликте встретил Фёдора на улице перед тем, как они встретились с Шибусавой. Тогда он сделал точно так же — и Осаму сохранил подобную причёску до самого конца, пока Фёдор не оставил его, получив необходимое. Прядь хранила тепло очень холодного человека, и тогда Дазай не совсем отдавал себе отчёт в том, почему же это имеет для него такое большое значение. — Белый цвет тебе идёт, — говорит Достоевский, снова окидывает этим своим восхищённым взглядом, от которого бросает в жар и холод одновременно. — Я рад, что ты согласился. — Разумеется, согласился. Благодарю, всё подошло идеально. — Не сомневаюсь, — отвечает Фёдор. Наклоняется ближе и целует его, заставляя выдохнуть и расслабиться, утонув в чувствах. Становится очень тепло, когда руки проходятся нежно по его спине и гладят волосы. Всё, что в голове у Дазая, так это лишь: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я — Момент разрушается. Слышно звук перемещения, а после восклицание: — Прости, Дост-кун, я опоздал! Осаму отстраняется немного от него, улыбается, мягко и искренне, прикасается к щеке, но быстро убирает руку, будто может обжечься. Закрывает глаза на миг, пока в комнату заходит нетерпеливый Николай. За пару секунд успевает нацепить на лицо нейтральное выражение. Опоздал? Дазай бросает взгляд на часы. Ох, не хорошо заставлять Ацуши ждать, мало ли что с ним успеет случиться даже за две минуты. — Сначала в штаб, как ты и написал, помню, — говорит Гоголь, театрально раскрывает плащ в приглашающем жесте. Фёдор ловит взгляд Осаму, чуть улыбается ему и уходит, пропадая в пространстве. Они с Николаем остаются вдвоём. Если справиться быстро, они увидятся совсем скоро. Дазай объясняет коротко, куда им нужно добраться, берёт пистолет; перемещаясь в радиусе способности они потихоньку добираются к необходимому месту. Неожиданно холодный ветер мгновенно накрывает их потоком. И всё же даже это не в силах стереть тёплый след таких родных рук, свет любимых глаз. Создаётся ощущение, что ему больше никогда не будет холодно — пусть и кажется, что невидимые нити тянут его к Фёдору ежесекундно, норовя вот-вот изрезать кожу в кровь. — Выглядишь весьма мрачно! — подмечает Николай, достаёт колоду карт из рукава. — Дай-ка мне угадать… Дазай хмыкает, уже зная, что он скажет. Гоголь перебирает колоду красиво, перебрасывая из одной руки в другую, а затем внезапно достаёт карту туза треф из рукава и демонстрирует ему. — Неужели злишься на Дост-куна за мои проделки? — спрашивает всё же он, поднимает взгляд от карт на его лицо — взволнованный. — Нет, всё в полном порядке, — расслабленно заверяет его Осаму. — Я понимаю. — Знаю! Но понимать и не злиться — вещи разные, — возражает Николай. Дазай смеётся от такого заявления. Это, без сомнений, верно подмечено. — Я люблю его, — слетает с губ случайно, как аргумент — как-то так легко, удивительно, до ожога в лёгких. — Ему я прощу всё. К тому же, моя проблема, что я всё это допустил и не просчитал. Это честная победа. Гоголь тоже не ожидал таких слов: его глаза распахиваются в удивлении на миг, а затем лицо светлеет, словно бы на нём появляется солнце. Осаму кивком намекает, что пора идти, и он больше не возражает, идёт — едва ли не летит. Через обожжённые лёгкие тяжелее дышать, но, на самом деле, необходимость признания Достоевскому немного успокаивается, что, без сомнений, прекрасно, хотя бы минимальные остатки рассудка благополучно сохранятся. Завтра утром они будут уже в новом мире, так? Значит, завтра он ему скажет. Преодолеть всего лишь одни сутки. Двадцать четыре часа — и всё. Всего. Лишь. Сутки. Ничего не должно случиться. Он не позволит. Погода в этот раз действительно радует. Тёмно-серые пушистые тучи заслонили небо от противного солнца, лёгкая прохлада проявляется в холодном ветре. Ни дождя, ни солнца: идеально для данной ситуации. Впрочем, от недостатка сна всё как-то странно размывается, будто мираж. Это может повлиять на исход сражения очень сильно… но и сделать ничего с этим не получится. Гоголь остаётся скрываться за углом здания, чтобы Ацуши не увидел его заранее, а Дазай идёт вперёд, на центр улицы, осматриваясь вокруг. Даже учитывая, что сам тигр бы, скорее всего, поверил ему и позволил бы себя схватить, он не особо хорош в обмане. Да и с ним рядом Кёка — она заметила бы его странное поведение, он ведь врать не умеет, а девушка очень за него волнуется. Так что весьма вероятно, что агентство может напасть или попытаться помешать их встрече, но в принципе навредить ему не может. Из Ищеек опасен разве что только Дзёно, но с этим легко справиться благодаря Гоголю. Теперь, когда раны зажили, он может и сам уклоняться. Что же касается Портовой Мафии…

***

Этим утром… Серое небо нежно сияет рассветом за огромным пейзажным окном. Вокруг лишь тишина. Мори сидит на диване расслаблено, с бокалом вина. Прекрасное место и замечательный момент для того, чтобы вдоволь понаблюдать за концом света, к которому он косвенно приложил руку. Не тот финал, о котором хочется мечтать, но… результат череды выборов. Мори готов принять такую тяжесть на своё сердце — как готов принять любую другую. Всё закономерно. Логично. Ожидаемо. Всё, что остаётся, лишь наблюдать меланхолично-отрешённо, надеясь увидеть что-нибудь любопытное среди улиц его любимой Йокогамы. Но, разумеется, покоя, увы, можно дождаться лишь после смерти: к нему нетерпеливо стучат, разрушая хрупкую тишину. И по этому хаотичному стуку Огай уже знает, кто пришёл. Накахара не ждёт, пока получит какой-то ответ — разумеется, нет, не сейчас. Открывает дверь и подходит ближе, опускается на одно колено и снимает шляпу, как и полагается. — Прошу простить за столь грубое вторжение, — говорит он. — Но я хотел спросить, почему вы отменили приказ помогать агентству. Мори долго молчит. Не специально в этот раз — просто действительно размышляет снова, крутит в голове сомнения, что именно стоит говорить этому вспыльчивому чертёнку, вместе с вином в бокале. — Портовая Мафия заключила более выгодную сделку, — намеренно интригующе произносит ровным тоном Огай. — С кем? — задаёт новый вопрос Чуя, взгляд его полон хаоса и волнения. Снова пауза. Практически ощутимо, как чужие раздражение и импульсивность корчатся у Мори в руках в смертельных судорогах. Он получает наслаждение от подобных мучений — когда люди вынуждены делать выбор между субординацией и личной болью. Уголок его губ едва заметно тянется вверх. — С Дазаем, — отвечает он наконец, наблюдая за вихрем эмоций на лице напротив. Накахара поднимает голову и смотрит ему в глаза. Всё же как бы они с Осаму не проклинали друг друга, они хорошие товарищи и, быть может, едва ли не братья. Столько всего пережили вместе. Уход Дазая из Мафии был ужасающим событием для многих. — Он вернётся? — спрашивает сразу же Чуя, от надежды в его голосе тошнит. Он и сам был бы рад затащить Дазая обратно в организацию, но, увы, Осаму уже утонул в омуте чужих фиолетовых глаз. Если судить по тому, что Мори слышал из лифта не так давно, это уже навеки вечные. Отчаянный смех, прозвучавший тогда, уже не раз отдавался эхом в его мыслях и преследовал в кошмарах. — Нет. Но будет сотрудничать с нами, — говорит Огай. — Дазай вступил в Смерть Небожителей. И придумал, как решить конфликт с минимальными потерями для всех сторон. Конечно, утрату всех способностей трудно назвать «минимальными потерями», но Мори вполне в силах оценить свои шансы на победу. Одолеть Дазая и Достоевского им никогда не будет по силам — самый ужаснейший союз, который только мог сотвориться. Да и терять особо нечего: Осаму пообещал, что превратит Элис в настоящего человека, потому она всё ещё будет существовать. Преимущество по оружию всегда принадлежит Мафии, так что даже в мире без способностей у организации не убавит мощи. И если просто позволить им взять то, чего они так хотят… никто больше не умрёт. А смертей с Огая уже достаточно. Вернуть власть он всегда успеет. И даже не учитывая всего этого… его сразил тон Дазая. Мори не смог бы объяснить словами, но почувствовал, что впервые за много долгих лет в его голосе слышалось нечто живое. Быть может, он всё же смог найти свой столь желанный смысл жизни. Огай не в праве его отнимать, даже ради Портовой Мафии. Он готов отдать организации всё, что у него есть и когда-либо было, кроме этого.

***

Дазай предполагал, что никого не будет — при самом худшем исходе. Пустота улиц угнетает, но он терпеливо ждёт, надеясь слепо, что не придётся всё усложнять. Как минимум потому, что лишнюю работу никогда делать не хочется. Помимо — он хочет поскорее расправиться со всем и избавиться от гнетущего чувства тоски в груди. Не виделись от силы полчаса, но как же не хватает его голоса, взгляда, бледных пальцев, острых улыбок. Каждая секунда ожидания откровенно раздражает, стирая в пыль всё наработанное за годы спокойствие и безразличие. Разумеется, он знает, что тигра, скорее всего, попросту не пустили на встречу, но ведь не зря у него есть когти, верно? В конце концов, он очень хорошо понимает, насколько это важно… Мысленную гневную тираду прерывает Гоголь: появляется прямо за его спиной, обходит, нетерпеливо стучит пальцами по плечу: — И сколько нам ещё ждать? — Не знаю, — отвечает Дазай. Николай трагично вздыхает. — Целая вечность! Давай сыграем в карты? О, или я загадаю тебе загадку… Они оба синхронно поворачивают головы на звук столкновения когтей с асфальтом и замечают Ацуши. Он бежит, запыхавшийся, растерянный. Видит их и замирает на миг, чтобы сменить траекторию и броситься на Гоголя — видимо, в попытке защитить Осаму. Ему остаётся лишь тихонько вздохнуть, когда Николай успевает исчезнуть и появиться чуть дальше, а тигр влетает всем весом в стену. Смех Гоголя отражается эхом на весь переулок: — Как замечательно! И вечности даже не прошло. Когда он исцеляется от удара, Дазай прикасается к спине тигра, возвращая его в прежнюю форму и на всякий случай проверяя, нет ли на нём каких-нибудь способностей. — Ацуши. Спасибо, что поверил мне, — мягко говорит он. — Всё обязательно будет хорошо. — Как мы сможем справиться с ним? — спрашивает он наивно. Дазай же чуть отступает, а под ногами Ацуши появляется свечение, поглощая его в портал плаща. За ним перемещается и сам Осаму, а Гоголь переносит себя последним — всё для того, чтобы избежать риска случайного воздействия его обнуляющей способности. Снова бесконечные прыжки в пространстве, от которых и голова потихоньку кружиться начинает. Всё тянется удивительно долго, кажется, целую вечность, но, по крайней мере, тигр сбегать не собирается — может, думает, что Дазая тоже «похищают». Пытается пару раз напасть на Николая, правда безуспешно. Вскоре они втроём оказываются в тёмном подвальном помещении. Глаза очень болят от резкого перепада освещения. Ничего не видно толком, лишь пыточное кресло — или что-то вроде того — в центре комнаты. И тяжёлая металлическая дверь у стены. Николай хватает тигра за руки, Осаму придерживает за предплечье, пока тот активно пытается вырваться, смотря напуганными растерянными глазами. Гоголь ему что-то говорит, но Дазай их не слушает, размышляя над тем, как именно получить информацию о Книге. Даже если и можно использовать способность Сигмы для того, чтобы забрать нужные сведения, для начала необходимо, чтобы Ацуши снял с них барьер. Когда Николай убеждается, что всё закреплено надёжно, опять пропадает в портале. Они остаются наедине — и без возможности выйти пока что, дверь наверняка заперта на ключ. Отпускать тигра тоже нельзя: доставит много лишних проблем. На миг Дазай задумывается о том, что было бы, если бы Фёдор решил запереть его тут с самого начала вместо того, чтобы предложить сделку. Весьма любопытный исход — всё же он удобный инструмент для обнуления чужих способностей, который можно использовать и без согласия. Выбраться он бы не смог. — Дазай-сан… что тут будет происходить? — спрашивает тихо Ацуши. — Всё, что от тебя требовалось, ты уже сделал, — заверяет его мягко Осаму. — Далее мне всего лишь нужно узнать, где хранится Книга. — Что?.. Но… откуда я могу это знать? И почему вы не спросили просто где-нибудь в более… Дверь открывается. Дазай сразу же поворачивает голову и с надеждой вглядывается в темноту коридора. Всё оправдывается: в пыточную заходит Достоевский. Один. Улыбка сама появляется на лице, совершенно без разрешения, и Фёдор тоже в ответ позволяет себе подобное. — Если быть честным, я удивлён, что ты не предал меня всё ещё, — говорит Фёдор холодным тоном — совсем немного с нотками веселья. — Всё ещё жду, когда ты схватишь меня и позволишь тигру растерзать до смерти. Осаму ухмыляется ему, ловит взгляд: — Ну что же ты, Фёдор… Убил бы я тебя лишь своими руками исключительно. Со всей нежностью. — Очень надеюсь, — отзывается он. Подходит ближе и встречает напуганные глаза побледневшего и всё ещё растерянного Ацуши. Обходит кресло для пыток по кругу нарочито медленно, создавая напряжение. Тени на лице Достоевского играют очень красиво и жутко. — Электричество мы использовать не можем — тебе будет тоже больно. Так что понимаешь ведь, мне ничего иного не остаётся. Вполне вероятно, что знание о Книге спрятано где-то в разуме тигра и скрывается надёжно его способностью. Так что когда она обнулена, достаточно будет лёгкого болевого шока, чтобы спрятанная в углах сознания информация появилась у него в голове. От слов об электричестве Ацуши неосознанно дёргается; посттравматический забытый однажды синдром вцепляется в его глотку смертельным ужасом. Он пытается вырваться в очередной раз и сбросить с себя руку Дазая — даже укусить пробует, но всё бесполезно. Осаму тихо смеётся: — Разумеется. Не думаю, что понадобится много боли. Позволишь? — Нет, — попросту возражает Фёдор. Не позволяет взять на свою душу груз вины за пытки своего подопечного — и вместе с тем не позволяет облегчить как-то его боль или сжульничать. Обращается уже к Ацуши: — Как только ты вспомнишь, где находится Книга, скажи — и всё прекратится. Мы обменяем информацию с помощью способности Сигмы и оставим тебя в покое. Всё будет в порядке, если ты не станешь доставлять лишних проблем. Конечно, он не скажет; Фёдор просто издевается над ним, вынужденно ставит перед моральным выбором. Они поймут по выражению лица. Далее — Сигма действительно обменяет информацию. Ацуши убивать пока рано, но Дазай не уверен, что Фёдор позволит оставить его в живых. Достоевский достаёт из рукава свой нож. Не имеет значения, сколько ран будет нанесено — как только Осаму уберёт свою руку, тигр сразу же начнёт восстанавливаться. Весьма удобно, пусть и жестоко. Наверное, стоило бы поговорить с ним и заверить, что всё будет в порядке, но нужно намеренно заставить его поверить, что Дазай ему не союзник, чтобы вынудить испытывать страх — и быстрее всё выдать. Фёдор наносит первую рану абсолютно безразлично. Тигр вздрагивает и вскрикивает — без способности, видимо, боль для него намного ощутимее. Но не вспоминает. И ладно бы, только вот… когда Достоевский тянется нанести следующую, Дазай перехватывает его руку за запястье, поддаваясь непонятному незнакомому ранее тёмному чувству в груди. Он даже не сразу осознаёт, что сделал — и почему. Их взгляды встречаются, и по тому, как сверкают весельем ядовитые глаза-гиацинты, становится очевидно, что Достоевский зато точно всё прекрасно осознаёт. Пару секунд между ними тянется безмолвный диалог. Дазай никогда бы не подумал, что станет ревновать от того, что Фёдор доставляет боль кому-то другому. Это настолько безумно, насколько вообще возможно, и всё же… Расцепить пальцы он не может. А со стороны тигр смотрит на него так благодарно, говорит что-то о том, что не нужно подставляться из-за него, он перетерпит… Как наивно до тошноты. Знал бы он, почему именно Дазай так поступает, никогда бы не смог забыть извращённую тьму его сути. Поступки никогда не важны. Лишь их причины. Фёдор всё же уступает, вдоволь искупавшись в тёмном море ревности и отчаяния, и подыгрывает. Роняет этот нож на пол благополучно — и невероятно ловко достаёт второй, запасной, приставляет к горлу Дазая. Ацуши замирает испуганно. — Весьма глупо и наивно пытаться его защитить, — нагло лжёт Достоевский удивительно серьёзным тоном, несмотря на искры-чертята. — Хочешь занять его место, Осаму? — Больше всего на свете. — Быть может, тогда будет быстрее, как думаешь — захочет ли тигр тебя спасти, как хочешь спасти его ты? — Он прекрасно осознаёт, что моя жизнь не стоит тайны Книги, — отвечает такой же ложью Дазай, изо всех сил старается не ухмыльнуться. Ну вот уж представление — жаль, Гоголь оценить не может. — Можно легко это проверить, — на тон тише предлагает Фёдор, чуть давит на лезвие, от чего капля крови Дазая падает Ацуши на руку. — Но я… я ведь не знаю! — восклицает тигр испуганно. — Вдруг у меня вообще даже нет этой информации, почему вы так уверены… Его никто не слушает. Напряжение нарастает. Вторая капля крови приводит его в ужас, Ацуши отчаянно пытается вырваться — и на миг замирает с широко распахнутыми глазами. Теперь уже он всё вспомнил. Они не были уверены, вовсе нет — но, благо, предположение оказалось верным. Фёдор убирает нож и направляется к выходу, чтобы позвать Сигму. Дазай же делает тигру небольшое одолжение и отпускает на пару секунд, чтобы исцелился — благо, он достаточно напуган, и не пытается что-то сделать. К тому же, доверие к Осаму вновь восстановлено. — Что нам делать, как убежать отсюда? — спрашивает обеспокоенно Ацуши. — Может, попробовать выбить дверь когтями? Они ведь сейчас узнают… — Не беспокойся. Пусть узнают, — заверяет его Дазай. — Я всё улажу. Тигру не дают времени ещё побеспокоиться. Фёдор возвращается вместе с Сигмой и Гоголем. Для того, чтобы прочесть информацию, необходимо отпустить тигра — и он может вырваться и доставить проблемы. Именно поэтому Достоевский подходит к Осаму вновь и возвращает нож на прежнее место. Всю спину окутывает теплом — более, жаром. Они отходят чуть в сторону. — Попытаешься сбежать — я убью его, — сообщает Ацущи Фёдор. Очевидно, он пытаться не станет. Информацию они рано или поздно узнают, но если Дазай умрёт, исправить положение уже будет некому. Ацуши надеется, что Сигма тоже ему поможет — и это до безумия наивно, но пусть. Обмен информацией проходит в тишине. Слышно только лишь дыхание — и особенно тёплое дыхание Фёдора у Дазая за спиной, обжигающее до костей. Всё проходит успешно. Сигма кивает им — всё в порядке, информация есть. — Можете убить его, — безразлично бросает Достоевский, опускает нож. — Только чтобы отсюда никуда не делся и не смог никому ничего лишнего рассказать. Они уходят вместе прочь, пока Сигма едва слышно просит Гоголя «что-нибудь придумать» и не убивать Ацуши. Это обоих не заботит совершенно. Осаму в этом помещении никогда не был — мрачный тусклый свет, но весьма уютная, пусть и пустая, обстановка. Похоже, тоже где-нибудь под землёй. И сейчас лучше бы не отвлекаться в лишний раз, просто подождать и узнать тайну Книги наконец, но… Дазай затаскивает Фёдора за запястье в какую-то из комнат. Похоже на что-то вроде кладовой для каких-то бумаг или на кабинет секретаря — не важно. Темно совсем, но неясно, где можно включить свет, да и не нужно. Осаму целует Достоевского, обнимает, прижимая к себе ближе. Фёдор ухмыляется и легонько проводит ножом, не цепляя даже кожи, по его кадыку, словно призывая к спокойствию: — Ох, что же ты так вольничаешь, — тянет Достоевский, отмечает, как дёргается горло от такого жеста. — Неужели пытаешься меня спровоцировать на наказание? Этого не нужно, достаточно просто попросить. — Вот уж не знал, что мне запрещено затаскивать тебя в запертые комнаты и целовать, — язвит Дазай. — Разумеется, запрещено, — шепчет Фёдор ему на ухо. — Ты же пленник всё-таки, прояви уважение. Пару секунд тянется тишина, а потом они вместе тихо смеются, чувствуя себя неимоверно глупо, но при этом уютно. Достоевский нежно целует уголок его губ и прикасается костяшками пальцев к щеке. Осаму прислоняется к его руке, признавая ласку, как котёнок, и Фёдор притягивает его к себе в объятие. Так они и замирают, обнимаются почему-то, будто лет сто не виделись, слушая сердцебиение друг друга. Фёдор не говорит ему, что ещё недолго, не уточняет, понял ли он план — нет, это всё очевидно. Далее их ждёт наиболее сложная часть, на время которой нужно будет разделиться вновь и ради которой довериться ещё сильнее, чем прежде. Последний шанс для обмана.