Яд

Дазай и Достоевский ждут в общей комнате штаба, пока Сигма и Гоголь разберутся с судьбой Ацуши. Когда с этим наконец покончено, выслушивают информацию: Книга спрятана надёжно в подземных лабиринтах Йокогамы, скрыта десятком различных способностей. И без ключа, которым так удачно оказывается сам Осаму, собственно, и пытаться нечего. Конечно, можно было бы попробовать пробраться туда с помощью Гоголя, но это весьма опасно и рискованно, потому как, судя по всему, там есть некоторые виды ловушек, предназначенные для желающих заполучить книгу. Осаму чувствует смутную вспышку памяти о том, что, кажется, он это всегда знал. Он никому не говорит ничего по этому поводу, но ощущение остаётся тревогой на фоне. Быть может, Книга сама по себе устроена таким образом, что стирает о себе воспоминания. Но если он уже сталкивался с ней… то зачем? И чем это завершилось? Впрочем, беспокоит не только лишь это. Все в комнате знают, что, пусть они и убеждали себя в том, что в тот раз всё закончилось благополучно, Сигма не теряет надежд помешать Достоевскому изменить мир. Дазай знает, что Фёдор им соврал; точнее, что сказал не всё. Гоголь же… вряд ли захочет лишаться своей способности, потому вполне способен выкрасть Книгу прямо у них из рук и написать свой вариант идеального свободного мира. Только вот они все повязаны. Книгу небезопасно забирать без способности Гоголя, Сигму нельзя убивать на случай, если он соврал, а без Дазая Фёдору не пробраться через весь ворох защитных слоёв. Не говоря уже о том, что у них есть некие связи, дружеские и романтические, которые играют далеко не второстепенную роль. Осаму знает, что один из них в этом всём победить не сможет. Потому предпочтёт помочь Фёдору обеспечить его план, а уж потом столкнётся со своими моральными дилеммами. Так уж сложилось, что Достоевскому нож в спину он может вонзить в любой момент, даже в самый последний. — Значит, спешить некуда, — тянет расслабленно Дазай, откидывается на спинку дивана. — Там Книга в безопасности — в отличие от этого места, куда может добраться любой при большом желании. Лучше подготовить всё необходимое перед тем, как начинать записывать строки. Например, вытравить из Небесного Казино Отдел по делам одарённых. — Разве нам нужно подготавливать что-то там? — обеспокоенно интересуется Сигма. — Безусловно, — отвечает Достоевский. — Чем больше мы подготовим, тем точнее сможем описать новый мир. К тому же, это важнейший объект для исполнения плана. Монеты — только первый шаг, ты ведь знаешь, Сигма. Судя по тому, как мрачнеет Сигма, то действительно знает. — Тогда мы можем отправиться туда и уладить конфликт, — предлагает Осаму. — С помощью Анго у нас может получиться их обмануть и избежать лишней суматохи. — Это небезопасно, я пойду с вами и перенесу в случае чего, — вмешивается Гоголь. — Пока они будут отвлекать Отдел, мы можем оказаться прямо у них в сердце организации и разрушить её изнутри, — возражает Достоевский. — Пробраться туда достаточно быстро можно только с помощью твоего плаща. — Неужели сомневаешься в моём искусстве обмана? — наигранно-возмущённо спрашивает Дазай у Николая. — Я ранен в самое сердце. Сигма немного бледнеет. О, он уже, быть может, догадался обо всём, но и сделать тоже ничего не в силах. — Мы не будем разделяться! Я волнуюсь! — возражает Николай. — Вы даже не представляете, сколько всего может произойти при таком раскладе… — Сигма всё время будет с тобой на связи. Если возникнет опасность, он прыгнет вниз и ты поймаешь его, как в прошлый раз, — спокойно проговаривает Достоевский. — А Дазая не убьют. К тому же, он ничего не провернёт, я держу всё под контролем. Если бы. Пару секунд Гоголь молчит, переглядывается с Сигмой. Они снова пытаются спорить, но по итогу Фёдор и Осаму закрывают их в такую ловушку, чтобы никаких оправданий возникнуть даже не могло. И, разумеется, добиваются того, чтобы все согласились.

***

Достоевский очень нехотя отпускает Дазая идти в Небесное Казино. Он знает, чем это может закончиться. Не хочет, чтобы его пытали — чтобы кто-либо вообще прикасался к нему. Но и довериться для него… невозможно. Не сейчас, когда на кону целый новый мир. Мир, в котором он сможет… всё исправить. И стать поистине счастливым. Разве ты уже не счастлив рядом с ним? Ядовитая мысль больно жалится в сознании, но Фёдор её прогоняет. Нет, не важно. Это временное помешательство, а его цель — вот что абсолютно. Только там он — и Дазай тоже — сможет обрести счастье. Это того стоит. Даже если отношения со всеми будут разрушены. Это правильно — так, как должно быть. И всё же… с каждым шагом Фёдору начинает казаться, что оно того не стоит. И что он теряет себя ежесекундно. Летит в бездонную яму, из которой не выбраться. Ему не хочется утратить доверие Дазая и противостоять ему, не хочется разбивать дружбу с Гоголем, лишать его счастья в виде отношений с Сигмой. Так сильно ещё никогда не хотелось отступить от цели, даже когда у него не было ничего. Сейчас — руку протяни, новый мир воспарит из чернил в реальность, но внутри он сам для себя возвёл преграды. Жестокость Господа, не иначе. Испытание, которое он обязан пройти. Если не он, то никто другой. Разумеется, лишить мир эсперов — только часть его истинных намерений. Возможности-строчки плывут в мыслях беспрерывным потоком. Конечно, он уже знает, что напишет, уже думал об этом очень много и долго, но перебирает предназначенные для книги слова вновь и вновь в поисках лазеек и негативных последствий. Оказалось, что связь ужасно прыгает при перемещении с помощью плаща, а ещё — что, ожидаемо, у Отдела есть какие-то глушители. Потому Николай, утратив возможность слушать Сигму, мечется по зданию, послушно перекидывая с флешки файлы на каждый рабочий компьютер, продолжая повторять: «Ну, долго ещё?». Фёдор же просматривает веселья ради базу данных и закидывает пару вирусов в неё. Узнаёт то, что может пригодиться им в будущем, отключает систему защиты, которая должна была связаться с Агатой. Йокогама должна оказаться отрезана от всего мира. — Ну вот! Я всё сделал! — восклицает Гоголь, оказывается прямо рядом с ухом Фёдора. — Теперь к ним? — Да, — соглашается он. Дазай уже должен был справиться со своей частью плана. Николай вытягивает руку с плащом, — и они начинают перемещаться вновь. Голова кружится от этих перемещений, но иначе не получится. Фёдор старается изо всех сил не беспокоиться, но это трудно. Всё-таки каким бы ни был Дазай, он в первую очередь дорогой ему человек, смертный, которому может попросту не повезти. Хотя, наверное, с какой-то стороны было бы правильно, если бы он погиб… Ведь Осаму стал единственным источником его бесконечных сомнений, показал ему давно похороненные и забытые чувства; вырвал безбожно из груди сердце, стал его проклятием и спасением одновременно. Если вдруг он умрёт, он сможет вновь вернуться в то состояние, в котором пребывал раньше — и дойти к цели без сомнений. И плевать, что он в таком случае может умереть от боли, он переживёт, пусть и обманывая самого себя. Пусть даже он вовсе не переживает, почему-то нервно высматривает в каждом кусочке реальности знакомые пряди волос и новый белый плащ. В груди заседает беспокойство, кружится в вальсе с его сердцем, заставляя всё замирать и замирать с каждым резким движением. Но вот они оказываются у вертолёта — на само Небесное Казино Гоголь не может переместиться — и Фёдор садится за управление. Включает на автомате нужные кнопки. Сосредоточиться ужасно трудно. Гоголь пытается дозвониться ещё раз, уже более настойчиво, но теперь уже Сигма не берёт трубку. Достоевский слышит своё сердцебиение в ушах. Из-за давления, разумеется; ничего такого. Нервно сглатывает. Достоевский набирает скорость стремительнее, чем стоило бы, от чего вертолёт немного качается неудачно; Гоголь испуганно ахает, но молчит, сам знает, почему он так спешит. Кое-как управление выравнивается, высота продолжает набираться — и с каждой секундой напряжение нарастает вместе с ней. Казино кажется со стороны пустым. Они выходят и осматриваются вокруг, но совершенно никого здесь нет. Николай перемещается по всем этажам и по комнатам, звонит-звонит-звонит, а Фёдор знает, почему здесь всё вот так, но от того нервничает не меньше. На миг кажется, что весь мир исчез; ровно так, как он и хотел, верно? Но разрушение и пустота не приносят никакого душевного спокойствия. Внутри всё сжигает тоска и волнение. Он ждёт следующего пункта плана, тихо проходится по зданию. Ох, Осаму всё сделал идеально чисто, даже капли крови не осталось. Нет сомнений, что с ним всё в порядке… — Дозвонился! — возникает голова Гоголя рядом, а затем и он сам, целиком. Включает громкую связь. — Да? Дазай? Достоевский выдыхает. Закрывает глаза на секунду, наслаждаясь облегчением — вот он, жив, говорит с ними по телефону. Всё… хорошо. Всё в порядке — с ним, с ними. — Сигма со мной, — подтверждает Осаму. — Мы оба не ранены. — Где вы? Мы сейчас к вам переместимся, — спрашивает нетерпеливо Гоголь. — Я скажу, — заверяет его Дазай. — Но для начала ты должен дать свою «клятву» Фёдору, чтоб он смог использовать Приказ. Глаза Гоголя широко распахиваются в удивлении и страхе. — А если я не скажу, то Сигма..? — Ну, он нам всё ещё нужен, — беззаботно отвечает Осаму, — потому я не убью его. Но могу сломать пару костей и оставить несколько шрамов. Николай оборачивается к Достоевскому, смотрит с болью во взгляде — неистовой, уничтожающей. В ней Фёдор мгновенно тонет, задыхается. Потому что, разумеется, это правильно. Подстраховка. Но… почему же так болит душа? — А если я, — тон Гоголя становится холодным и опасным, — в ответ причиню вред Фёдору? — Тогда Сигма мгновенно умрёт, — отрезает резко Дазай, выдавая с головой свой страх. — И можешь не пытаться нас найти: не найдёшь вовремя, а я начну воплощать свои угрозы в реальность через пять минут. Николай отключается и бросает телефон на пол. Он немного разбивается, но позвонить ещё с него можно; Фёдор осторожно ожидает реакции. Краем глаза видит, как Дазай звонит снова. — Разве ты не хотел оставить свою способность — и вы с Сигмой не строили план, который мог бы мне помешать? — холодно интересуется Достоевский, принимая решения надавить самому, атаковать прежде, чем атакует он. — Ровно так же, как и ты обманул всех нас! — возражает Гоголь. — Ты ведь уже говорил мне, что напишешь. Там вовсе не… — Осаму знает, — предотвращает возможный шантаж Фёдор. — Он знает. Он знает — и готов для Достоевского уничтожить весь мир, если он того захочет. — Значит, мы вновь друг против друга и ты дашь мне шанс убить себя, Дост-кун? — спрашивает Гоголь, улыбается — тяжёлой улыбкой, обречённой. Но звонит уже телефон Фёдора. Он быстро берёт трубку — Николай выбивает и этот телефон прочь из его рук, хочет сбросить, только вот в абсолютной тишине казино слышно: — На нас напали и схватили, мы… — звучит испуганный голос из динамика — голос Сигмы, после чего следует выстрел, грохот и потеря связи. Долгие гудки звучат похоронным гимном. Достоевский бросается к телефону и пытается перенабрать снова, но в этот раз и Сигма, и Дазай оказываются «вне сети». Его дыхание безнадёжно сбивается. Как бы он хотел, чтобы это тоже было частью плана Осаму… Только это не так, он бы не заставил его так нервничать. — И где они были, ты знаешь? — обеспокоенно спрашивает Николай. Знает ли он? Знает ли?.. Дазай бы наверняка отправился куда-то, куда бы Гоголь не смог физически добраться за пять минут — и это явно не квартира, не штаб и не логово, иначе бы их не схватили. Но стал бы он идти туда, куда бы Фёдор предположил? Наверняка да, на всякий случай, ведь он не собирался предавать Достоевского. Значит, он может быть только в единственном месте, которое сразу приходит в голову. — Знаю, — выдыхает Фёдор осторожно. Называет адрес. Гоголь мгновенно затягивает их в вертолёт, молчаливо торопит сильно, до дрожи в руках. От этого всё только с рук валится, но Достоевский не может вовсе его винить, потому что сам окутан диким первобытным страхом. Страхом потери, давно забытым: он уже и не вспомнит, испытывал ли подобное когда-либо. Легко не беспокоиться о Николае, ведь он может исчезнуть в любую секунду, а вот Осаму… он слишком человек, чтобы быть неуязвимым. В тоже время и слишком не человек, чтобы быть в силах это компенсировать. Дазай должен справиться там. Достоевский в этом уверен. Его не станут убивать, его не станут, его не… Гоголь дёргает управление на себя и резко отправляет вертолёт падать прямо в воду. Глаза Фёдора широко распахиваются от неожиданности: неужто утопить их собирается? Почему-то он бы этому не слишком был бы удивлён. Но Николай в последние секунды укутывает их в плащ и переносит — видимо, считает, что так быстрее. Видно, как сильно он волнуется за Сигму; его глаза вновь приобретают тот жуткий оттенок безумия и дикого ужаса. В таком состоянии он способен на всё — даже на то, на что быть способным невозможно. Они перемещаются в сторону места, в котором Дазай притащил Достоевскому зонт совершенно наглейшим образом. Было бы весьма иронично, что Ищейки отыскали их дважды в одном месте, но, как и говорил ему однажды в тюрьме Осаму, Господу по душе безумные совпадения и цикличность. В этот раз дождь здесь не идёт. Призраками-тенями видятся Фёдору две целующиеся под эфемерным дождём фигуры: от этого безгранично тепло и вместе с тем холодно на сердце. Он всматривается в асфальт, ищет следы крови, потому что… он не сможет выдержать, если стреляли в Осаму. Особенно, если стреляли насмерть… Мир нездорово плывёт перед глазами и мелькает мрачными пятнами. Зачем вообще было стрелять, если Ищейки используют холодное оружие? Видимо, это стрелял сам Дазай. Всё… должно быть хорошо. Конечно, да, это стрелял он сам. Достоевский старается вбить себе это в голову, позволить понять, прекратить все эти излишние глупости, но… это ужасно сложно. А ещё… думается ему, что, быть может, его смерть — вот какова цена нового мира. Господь проверяет, сможет ли он такую цену заплатить. Фёдор не сможет. Он закрывает глаза на миг, считает до пяти, пытается вернуть себе холодный рассудок и понять, куда их могли увезти — и, самое главное, кто. Ищейки? Агентство? Отдел? — Федя, тут следы есть, чего застыл? — спрашивает Гоголь недовольно, встряхивает его за плечи осторожно, смотрит обеспокоенно в глаза. Достоевский нехотя пытается сфокусироваться на происходящем. Что-то на краю разума будто бы стучит к нему в дверь, заколоченную паникой, только вот что именно, понять ему, увы, не удаётся. Он осматривает следы на земле, похоже, от тюремного фургона. Осаму вернут обратно в «Мерсо»? Вместе с Сигмой, за совершённые преступления? Можно перехватить их по пути, но стали бы они так рисковать? Если они узнали у Сигмы информацию о Книге… То стали бы забирать её? Переносить в другое более охраняемое место? Или же… они бы попросту убили ключ? А тело Дазая будет иметь тот же эффект после смерти, что и сейчас — а его кости? Ведь, например, многие способности действуют и после смерти своих владельцев. Способность «Неполноценный человек» заметно отличается от других, потому эти вопросы остаются неразрешёнными. Что они наверняка знают, так это то, что если убить столь драгоценного для Фёдора человека, он лишь ожесточится и сойдёт с ума пуще прежнего. Потому риск того, что способность останется после смерти, более высок, чем столкнуться с ними непосредственно в сражении за саму Книгу. — Они едут к Книге, — наконец выдыхает Фёдор. — Мы встретимся с ними там. Осаму — единственный ключ, который позволит пройти через все способности, защищающие лабиринты места, где она хранится. — Выкрадем Сигму и Дазая оттуда, а они пусть заблудятся и умрут там! — предлагает Гоголь. Но он не понимает — чтобы допустить Николая к Книге, Фёдору необходима его клятва. Которую сейчас никак не выбить. Они в ловушке, оба в одной лодке — драться им ни к чему, лишь трата времени, да и… Остаётся только поверить. Достоевский тяжело сглатывает, смотрит куда-то вниз, словно под его ногами внезапно появятся такие нужные ему ответы. Если Книга попадёт в руки Гоголя, мир станет до невозможного полным абсурдности. Да и он не сможет… не сможет ведь сформулировать всё так идеально, чтобы это сработало. Но… испортит страницы — и тогда мечте Фёдора придёт конец. — Федя? Куда нам идти? — спрашивает Николай настойчиво. — Сейчас не время меланхолично размышлять! Он встречает взгляд чужих глаз, прямо, искренне. Позволяет себе действительно посмотреть — заглянуть за эти золотые радужки, куда-то намного дальше. И увидеть искреннее волнение, тяжело и быстро бьющееся сердце где-то в грудной клетке, его волнения и страхи, его прекрасное безумие, что плещется морем в уголках его тела. Вспоминает, как эти глаза — глаз — наполнялся слезами, как прищуривался от смеха и веселья, как расслаблено закрывался в спокойствии. Они уже пережили вместе слишком много всего. Они должны поверить друг другу в последний раз. — Коля, ты не веришь, что мой мир, новый мир, будет лучше этого? — тихо спрашивает Фёдор. Сейчас не время и не место для таких разговоров. Но… До тех пор, пока они не закроют эту брешь, возникшую между ними, они никого спасти не смогут. Гоголь опускает взгляд. Пару секунд сомневается, медленно тянется к карте на глазу и убирает её прочь, чтобы передать через свои глаза всё то, что в нём неистово роится волнением. — Я знаю, что никогда не смогу обрести свою свободу, — тихо начинает Николай. — Потому я боюсь потерять плащ — единственную её иллюзию. Невероятно жаль эту хрупкую разбитую надежду ещё больше разбивать. Попросту будто бы нет сил и возможности это высказать, словно у него на горле петля — видать, Осаму свою потерял. Фёдор бы не хотел никогда становиться тем человеком, который разбивает мечты. Стремления Гоголя к свободе он всегда считал очень философскими и любопытными, но… Они оба знают, что его желание вызвано страхом. Если кто и в силах разрушить его, так это Достоевский. Разрушать чужие принципы и разум — его работа. Хотя бы один единственный раз пусть это послужит во благо, а не во вред. — Коля… Я знаю, что сейчас ты чувствуешь себя в клетке даже больше обычного, — осторожно начинает Достоевский, касается его плеча. — Но несмотря на то, что твои связи с другими людьми служат для тебя оковами, они наполняют существование в клетке смыслом. Господь сам освободит тебя, когда настанет время — смертью, и никак иначе свободным ты не будешь. И ты можешь разрушить всё, что мы строили, из страха — но вместе с тем ты лишишь Сигму его Казино. Мира, в котором он станет полноценным человеком, найдёт свой дом, как мечтал. И, безусловно, самое главное — ты лишишь его себя, когда бросишь или захочешь убить в своём стремлении к свободе себя или его. Я никогда не хотел забирать у тебя мечты, но пора взглянуть правде в лицо. Они делают несчастным в первую очередь тебя самого. Я понимаю, что… тебе страшно, что, останься ты в этой клетке, к тебе никто не придёт и никто тебя не поймёт. Но Сигма — и я — мы давно уже в этом всём вместе с тобой. И мы никуда не уйдём. Умереть никогда не поздно, поздно бывает только лишь жить. Глаза Гоголя широко распахиваются в удивлении — он замирает, молчит, пытается осознать сказанные слова и, более, кажется, ужасается от того, что не находит им никаких возражений. — Сейчас Сигма там, в опасности, но я не могу позволить тебе оказаться рядом с Книгой, пока не буду уверен в том, что ты не помешаешь мне её получить. И Осаму тоже там, рядом с ним, возможно, мёртв… Мне очень трудно тебе поверить, потому что я знаю, что тебя контролирует страх. Но мы обязаны спасти их. Понимаешь? Николай кивает мгновенно, резко, возвращает на место карту. Вместе с ней его лицо теряет все эмоции будто бы по мановению какой-то способности; весь вихрь своих чувств он глубоко-глубоко прячет. — Понимаю, — абсолютно серьёзно говорит он — таким тоном, что и не верится, что говорит именно он. Страх того, что Фёдор разрушил не только его барьеры, но и личность, сразу же вцепляется в глотку мёртвой хваткой. Петля затягивается. — Можешь мне верить. Мы спасём их. И я… не трону Книгу. Обещаю. Достоевскому стоит неимоверных усилий прервать поток анализа каждого слова Николая и просто кивнуть, поверить, согласиться. Он как неживой выдыхает, куда им нужно идти, бледнеет, кажется, на пару тонов, заковывает себя в ледяную далёкую броню, отрезая все переживания. Ему необходим холодный рассудок сейчас. И вновь они перемещаются, перемещаются, перемещаются. В этот раз у Фёдора конкретно начинает кружиться голова, потому когда они замирают, он прислонятся плечом к какой-то стене в попытке удержаться на ногах. Мир продолжает вращаться безумными кругами даже спустя пару минут. — Сейчас мы должны спуститься вниз, а там способность, через которую я не могу нас перенести. Нам к ним не добраться! — заявляет взволновано Гоголь. Осознание стучит в голове напалмом: действительно. Как он раньше об этом не подумал? Если они уже вошли, то нет никакого смысла пытаться пробраться туда без Осаму. Ох, что за глупости он творит сегодня? Достоевский расфокусировано смотрит на непреодолимую стену-способность. Единственный вариант — ждать их здесь. Если они всё же здесь и ещё не убили Дазая. А что, если им в голову придёт идея спрятать его труп? И опередить Фёдора, обманув его тем, что… Он одёргивает себя. Такие умные ходы мог придумать только Осаму. Нечего волноваться. Они слишком глупы, чтобы провернуть подобное. А Дазай — слишком умён, чтобы так глупо умереть. С ним всё должно быть в порядке. Обязательно. Безусловно. Они здесь. Он должен верить — верить себе, верить Гоголю, верить Осаму, верить Сигме. Достоевский не привык никому доверять. И кажется сейчас, что умереть будет проще, чем продолжать находиться в этом неконтролируемом аду, где он попросту беспомощен. Дыхание сбивается от паники, а кошмар, казавшийся таким далёким, постепенно захватывает его рассудок. Он не знает, что ему делать дальше. — О, снова вы мне угрожаете, — слышится голос внизу, знакомый, родной — и Фёдор сразу же вскидывает голову, вглядывается с надеждой в темноту за пределами способности. — Я ведь говорил, что бесполезно это, вы без меня не выйдете! Уж на улице угрожайте приличия ради, выглядите весьма… К огромному ужасу Достоевского, Дазаю не дают договорить. Тихий вскрик боли раскалывает всё его сознание на части и вынуждает броситься вперёд абсолютно импульсивно, но Гоголь хватает его за запястье и утаскивает за угол здания, чтобы их не заметили и не услышали. Как только они выйдут, можно будет вытащить их с помощью плаща. Всё должно быть хорошо. Только бы… Только бы он дожил до этого момента. Ищейки выходят с двумя пленниками — Осаму выглядит так, будто бы только поднялся с пыточного стола, весь в синяках, ранах и ссадинах. Ох, Фёдор вовсе не сомневался, что он не заткнётся и будет мешать им как можно сильнее, но… от этого сердце разрывается. Сигма идёт рядом совершенно в целости и сохранности за исключением небольшой царапины на щеке. Картина складывается в одно целое: Сигма принял решение помочь Ищейкам, чтобы те помогли им с Колей помешать Достоевскому. Видимо, до поры до времени хотел довести это до конца, но… понял, что они хотят убить их, и позвонил. Ярости на Сигму, увы, у Фёдора нет. Только странное чувство… горько-сладкое. Достоевский… очень рад, что Сигма сам принял такие тяжёлые решения и смог со всем этим справиться. Он поистине им горд, пусть и зол на то, что от этого пострадал в первую очередь Дазай (но на Осаму Фёдор злится больше, потому как он это всё допустил и пропустил, скорее всего, веселья ради). Книги ни у кого из шедших нет. Что мгновенно порождает целую сотню вопросов и откровенно беспокоит, но где-то на втором плане, далеко, потому как есть проблемы и поважнее изменений мира… Николай спасает сначала Сигму — ну, разумеется, — и Дзёно замахивается клинком Осаму в сердце, чтобы не допустить его спасения, но Гоголь успевает подставить плащ прямо под его удар и успешно отразить в стену. Следующим своим движением Николай спасает и Дазая, но убежать они все явно не смогут: если Осаму коснётся Гоголя при перемещении, они все никуда не переместятся, а без случайных прикосновений это практически невозможно — в плаще не так уж много места. Фёдор не может приказать Николаю рисковать собой и своим счастьем. Потому попросту закрывает Дазая собой и кивает им уходить поскорее. Если им суждено умереть здесь… что же, по крайней мере, они умрут вдвоём. Гоголь исчезает, а Осаму не то что бы особо волнуется — целует Достоевского в уголок губ. Он стоит в наручниках, Фёдор прижимает его за плечи к стене, чтобы он не свалился и самому не упасть, и собственной спиной закрывает его собой от всевозможных пуль и клинков. Он прекрасно слышит шаги, но разум отказывается работать совсем. Достоевский только лишь прикасается нежно к щеке Дазая, когда слышит замах клинка — он действительно готов умереть за него, вместе с ним, ради него. И неверие в янтарных глазах ранит похуже любого оружия. Клинок не врезается в спину Достоевского, сталкивается с чем-то с громким звуком. Фёдор чуть оборачивается и видит уже знакомую способность Акутагавы, убийцы из Портовой Мафии. К нему присоединяется в сражении и Накахара, вырывая клок асфальта и бросая его прямо в Ищеек. Осаму тихо смеётся, улыбается, но Достоевский видел отлично, что в глазах его стояли слёзы. Неужели только сейчас до этого дурака дошло, насколько сильно он ему дорог? — Так вот кому ты звонил, — тихо бормочет Фёдор. — Рад, что у нас есть союзники. — Я тоже рад, — выдыхает Дазай. — Но Книги там не было. Я знаю, впрочем, как это исправить. — Ты бы для начала исправил бы себя, — недовольно отвечает Достоевский, намекая на раны и ссадины, и только потом осознаёт, как это звучит. Открывает рот, чтобы уточнить, но: — Знаю, о чём ты. Но это не отменяет того, что ты прав, — весело заявляет Дазай, уголок его губ дёргается вверх на миг, но после лицо вновь становится серьёзным. Не время и не место расслабляться. Он снимает с себя наручники щелчком пальцев. — Прости, что заставил волноваться. Достоевский хмыкает и отстраняется. Битва Ищеек и Мафии идет полным ходом, и как бы первые ни пытались их зацепить, всё было безуспешно. Фёдор сваливается в портал в тот же миг, от чего отчаянно ступает шаг вперёд и хочет потащить Осаму за собой, но не успевает. Он вновь в штабе, рядом Сигма и Гоголь, и на секунду ему кажется, что они собираются убить его. Никто бы им не помешал сейчас. Это было бы выгодно. Но они лишь сверлят его долгим тяжёлым взглядом, а потом Николай возвращает и Осаму. — Необходимо перенести Ацуши к Акутагаве, он ему поможет справиться с Ищейками раз и навсегда, — предлагает Дазай первым делом. — Всё равно Книга не в том месте. И где-то внутри, глубоко-глубоко, Достоевский начинает сомневаться, что Книги там не было. Потому что — о, без сомнений, — Осаму мог ему солгать. Кто же ещё, если не он? Фёдор просит Николая так и сделать, тот соглашается; Сигма смотрит на него, как на предателя, но молчит, потому что сегодня уже испробовал обещания Ищеек на вкус: сколько бы ему ни обещали хорошей жизни, наказаний за свои преступления ему не избежать, а Казино не вернуть, не говоря уже о том, что их с Николаем, очевидно, разлучат. Вряд ли Гоголя смогут держать в «Мерсо», если только к Осаму не привяжут на веки вечные — собственно, Достоевский слышал, что Ищейкам и спецотделу вовсе приказано убивать любого из «Смерти Небожителей» прямо на месте. Потому все надежды Сигмы сейчас рушатся прямо на глазах, оставляя после себя лишь немую белизну мечтаний Фёдора. У него действительно нет иного выбора — ни у кого из них нет. Достоевский затягивает Дазая в ванную. Тут она мрачнее той, белой, кафель здесь чёрный, а полоса на стене выложена плиткой с узором в виде белых птиц. Фёдор до сих пор помнит день, когда они начинали строить это убежище и он увидел в интернет-магазине такую плитку — вот и заказал её, решив, что Гоголь будет рад. Как он дошёл до того, что сейчас ждёт подвоха ото всех и не может отпустить сети манипуляций, что тянутся даже к самым родным людям? Фёдор приносит Дазаю свою одежду — не хватало ещё тратить время на то, чтобы метаться обратно в логово и сюда назад — чтобы поменять изрезанную лезвием и грязную. Осаму чуть улыбается, наблюдая за его волнением. Постепенно раздевается и разматывает бинты, самостоятельно льёт перекись на раны с абсолютно безэмоциональным выражением лица. И Достоевский видит в этом нечто куда большее. То, как он себя вёл в ванной в тот день, когда он зашивал его рану на спине, было совершенно иначе. И дело вовсе не в выпивке или беспомощности. Дазай от него отстраняется. Уже не может спрятать раны — но не позволяет их касаться. Он точно обманывает его. Потому и засмеялся, когда понял, что Фёдор готов за него умереть? Тогда почему… в глазах его сверкали драгоценные камни-слёзы? Сердце неприятно сжимается, становится тяжелее дышать. Он может сейчас сказать об этом, потребовать всё изменить, но толку, если всё уже изменилось, к чему ему притворство? — Как ты собираешься искать Книгу? — спрашивает Достоевский. — Мы заставим Анго считать память предметов из той комнаты, — отвечает Дазай. — Вот и всё. Он мне поверит, я сейчас свяжусь с ним и договорюсь об этом. — С чего вдруг ему тебе верить? Он был в Казино? Осаму горько улыбается, взгляд его уходит далеко в прошлое. — Мы с ним и Одой часто выпивали в баре, — говорит он тихо. — Он мой друг. И в Казино его не было, но я всё равно смог одурачить ответственного человека и вывести всех их оттуда. — И ты будешь врать своему другу? — уточняет Фёдор. Конечно, нет. Потому, что они будут работать вместе — снова. И всё это… был фарс? Достоевский в это поверить не может едва ли не на физическом уровне. Нет, нет. Дазай любит его всей душой. Но он этого никогда не говорил. Он, возможно, стал сам для себя врагом и был уничтожен собственным чувством вины. Это ещё можно исправить, можно не допустить… Но Осаму поднимает взгляд, смотрит мягко и искренне, костёр потрескивает уютно в его радужках-огоньках. И Фёдор ещё больше путается. Проклиная то, что впервые за всё время не может его действительно понять. Быть может, дело в том, что и сам Дазай не понимает собственных мыслей и чувств, но это всё равно ранит. И до безумия пугает. — Да, буду. Как можешь заметить, я постоянно вру. — Только не мне, — шепчет Достоевский. Утверждая — и спрашивая вместе с тем. — Тебе тоже, — возражает он. Забивает последний гвоздь в крышку его гроба. — Я вру в первую очередь самому себе. Фёдор кивает. Хочет опустить взгляд, хочет ударить что-нибудь, хочет сделать хоть что-то, чтобы выплеснуть это ужасное чувство в груди, совершенно неконтролируемое, подпитываемое страхом, но вместо этого его ледяная маска даже не дрожит. — Говорить будешь при мне. — Идёт, — соглашается Дазай — будто бы это был вопрос. Он прижигает последнее ранение и сам заматывает бинты обратно, старые, но других тут нет. Набирает Анго по телефону и включает громкую связь. — Книги нет в том месте, в котором она должна быть. Пройдись там и посмотри память предметов, чтобы найти её, — говорит ему Осаму. — Скажешь, когда сможешь, поедем вместе, я покажу, куда. — Дазай, ты издеваешься надо мной? Я уже и так похоронил все свои принципы, и ты продолжаешь заставлять меня идти на это вновь? — слышится тяжёлый тон Анго. — Раз уж все похоронил, то что тебя останавливает? — ухмыляется Дазай. Вздох. — Я не верю тебе. По всей информации абсолютно очевидно, что ты на стороне Достоевского. Я знаю, что твой пульс ускорялся, когда Демон Фёдор тебе улыбался в «Мерсо» — сильно. И когда говорил что-то волнующее, соскакивал с волны с трепетом. Ты не тот человек, который станет жертвовать собой ради мира, а потому без раздумий выберешь его. Спасибо, впрочем, за информацию, она пришла раньше, чем отчёт Ищеек. Я обязательно смогу помешать тебе уничтожить наш мир, мой дорогой друг. Короткие гудки. Фёдор учится заново дышать. Кажется, что он готов умереть от непонимания. А Осаму вздыхает. Теперь уже они думают об одном — как выкрасть Анго и чем его шантажировать. Информацию можно добыть с помощью способности Сигмы. И раз уж они дружны с Дазаем, он знает все его болевые точки, не так ли? — Сможешь сигнал выследить и отправить туда Гоголя? Пусть перехватит его и потащим его туда вновь, — предлагает Осаму. — Они нас будут ждать. Собираешься сделать какой-то запасной проход? Гончаров может заняться этим, — соглашается Достоевский. И это всё — безусловно важно. Но его не волнует от слова совсем. Хочется лишь заполнить эту их пустоту непонимания чем-то. Разговором. Поцелуем. Мягкими приятными словами. Что только больше доказывает тот факт, что Дазай отдаляет его от целей и планов с неимоверной скоростью. — Прекрасно.