Яд

Сомневаться в том, что у Дазая вышло вынудить Анго посмотреть память предметов, а после выудить из его головы информацию с помощью Сигмы, вовсе не стоило. Это было легко с точки зрения планирования, но с душевной… Это уничтожило его ещё больше, чем всё ранее. Сначала он предал Оду, когда согласился разрушать мир с Фёдором вместо того, чтобы спасать его. Затем предал Анго, заставляя его идти против своих принципов, которые для него были жизненно важны (снова) — теперь тот заперт на месте Ацуши. Осаму, без сомнений, разрушает всё. И вопрос лишь времени, когда он разрушит план Достоевского. Специально или нет — это не имеет значения. Дазай стоит в гостиной вместе с Гоголем, пока Сигма и Фёдор о чём-то говорят в другой комнате. То, что Достоевский им обоим не доверяет, совсем неудивительно и даже хорошо. Николай лишь обеспокоенно топчется на месте, переживая за Сигму. Он не помнит даже, когда они в последний раз спали — кажется, целую вечность назад. Три чашки кофе, которые Дазай выпил, уже совсем не помогали, особенно учитывая ранение, потому он прислоняется к стене устало, едва ли не сползая вниз. Все эти чувства и потребности где-то далеко и пытаются отчаянно до него достучаться, но он не слушает совершенно. Его целиком и полностью поглотили апатия и безразличие. Единственное, чего бы ему хотелось, так это чтобы Фёдор решил, что он предаст его, и убил. Мысли о смерти и так не покидали Дазая, но в этот раз забежали за какую-то грань очень далеко, потому что его окутал страх, что он может всё испортить. Он уже придумал чёткий план и собирается ему следовать, но… Такое ощущение, что под таким моральным давлением и усталостью он может сломаться. Не раз мелькала мысль о том, чтобы вывести из себя Ищеек настолько, чтобы они убили его (чем он в итоге и занялся, но Фёдор его спас, едва ли не ценой собственной жизни). Потому что он знает, как помешать Достоевскому — и одновременно с этим исполнить его заветные мечты. Потому что Дазай собирается помешать Фёдору уже после уничтожения мира. Не для чьего-то спасения. Исключительно для того, чтобы продолжить игру с Достоевским уже на следующем уровне. И ради мира, и ради собственного благополучия, Фёдору лучше его убить прямо здесь и сейчас. Осаму знает, что всё портит. Что заслуживает наказания. Не уверен, что продержится достаточно долго, даже если ради Фёдора. Когда они только начинали всю эту игру, Дазай поверил, что Достоевский может стать для него смыслом жизни, и он стал, только вот… Осаму оказался перед тяжёлым выбором — ему предстояло оценить, что Фёдору важнее: его план или сам Дазай непосредственно, потому что он сам себе не доверяет. Он не может предать самого себя ещё больше — да и не верится совсем, что другая, более послушная и тихая подчиняющаяся всему версия Дазая придётся по душе Достоевскому и не будет им обесценена. Если же Осаму заговорит об этом с Фёдором… то ничего не изменится, только вот игра будет окончена и проигравшими будут они оба. Дверь клацает, возвращаются Фёдор с Сигмой. Дазай открывает глаза, только вот вместо окружающего его мира видится всё равно только чернота. Ох, не к добру это. Он пытается скрыть своё состояние, потому беззаботно отталкивается от стены. — Что дальше? — спрашивает Осаму спокойно, предоставляя решение Достоевскому. Они все, в той или иной мере, оказались его невольными заложниками, если задуматься. Сигма выбирает между смертью и планом Фёдора; Николай тоже, ещё и волнуется за Сигму и их будущее; а Дазай… он в ловушке другого рода. — Николай, перенесёшь туда нас с Осаму и оставишь. Я прямо там и напишу всё, — отвечает Фёдор. Дазай рад, что Достоевский старательно скрывает само место от него, но в груди всё равно что-то неприятно корчится. Осаму сам себя не понимает. — Сейчас? — уточняет Гоголь. Сигма быстро касается его руки, передавая информацию о месте: вслух они её не произносят. Фёдор подходит к Осаму, уголок его губ тянется вверх, когда он прикасается к его плечу. Второй рукой вытаскивает из его кармана телефон. — Пожалуй, это я заберу, чтобы ты не связался с кем-либо, — говорит Достоевский. Быстро осматривает и параллельно проходится по одежде ладонями, как будто обыскивает. — Вдруг детектив прицепил прослушивающее устройство, нам бы этого не хотелось, не так ли? Дазай ухмыляется, ситуация его забавляет; он не был бы собой, если бы не прошептал на ухо: — Может, проверишь получше? Взгляд Фёдора темнеет на миг, словно бы он действительно раздумывает над таким вариантом, но затем он отводит взгляд. — Как только разберёмся с Книгой, обязательно проверю, — обещает Достоевский тихо. «Если оба будем живы», — остаётся невысказанным. Пару секунд он стоит, замерев, словно боится обжечься, если коснётся Осаму. Но затем всё же притягивает его к себе в объятие. В нём сквозит прощание. Сейчас всем играм придёт конец, все притворства останутся позади — и никаких больше шансов передумать или что-то изменить не будет. Дазай закрывает глаза, шутка крутится в голове, так и не высказанная — на это совсем нет сил. Хотелось бы ему, чтобы они были свободны от всего и могли просто быть вместе. Почему же обязательно кому-то придётся проиграть? Фёдор отстраняется первым, Осаму немного теряет равновесие, от чего фиолетовые глаза сверкают с волнением. Достоевский подхватывает его под руку. — Осаму, насколько всё плохо? — Недостаточно для того, чтобы нас это задержало, — заверяет его Дазай. Даже и сам не знает, врёт или нет. Самочувствие не самое важное, когда вот-вот всё, не только их жизнь, но и мир вокруг, разверзнется на «до» и «после». Фёдор ему не совсем верит. Он отдёргивает плащ и смотрит на бинты, пропитанные кровью. Тяжело вздыхает, будто борется с собой — хочет что-то сказать, но отворачивается. — Да, сейчас, — отвечает он Гоголю. — Нужно поторопиться. Дазай выдыхает: вот решение и принято. План ему важнее. В груди ощущается странное умиротворение вместе с тупой глухой болью. Да, вот именно то, чего Осаму и ожидал: тот самый подвох, та самая тень, что тянула его вниз, в яму боли, не позволяя выползти к свету и счастью. Так было изначально. Разве он этого сам не замечал? Разве не знал? Знал. Фёдор начинал играть только тогда, когда все козыри были у него на руках. Он прекрасно осознаёт и понимает всё происходящее. И верит слепо в то, что привязанности будет достаточно, чтобы Дазай ему не мешал. Только вот загвоздка в том, что именно из-за привязанности Осаму боится до смерти, что станет неинтересным Достоевскому, от чего и выиграет даже без единого козыря. Любой ценой. Сначала Николай переносит Фёдора, вспышками пропадает; они с Сигмой остаются наедине. — Помешай ему, — просит Сигма, вынуждая Осаму резко повернуть голову. — Не ради мира. Ради Коли. Он без своей способности… Дазай тяжело сглатывает: вот этого ещё только не хватало. — Знаю. — Дазай, я сделаю что угодно, просто… спаси его, — давит Сигма, хватает его за запястье — больно — и смотрит в глаза. Такого холодного взгляда серых глаз он ещё никогда не видел. На миг кажется, что Сигма собирается убить его, чтобы испортить план Достоевского. Но знает, что не сможет разобраться с его гневом после, потому и просит. Осаму сжимает зубы от собственного бессилия. Вздыхает. — Я стараюсь, — слетает с его губ. — Стараешься недостаточно, — такая сталь, что Дазаю на секунду кажется, что это всё — галлюцинация его больного рассудка. Но хватка на запястье ощущается вполне реальной. Второй рукой Сигма вкладывает ему в карман пальто пистолет. Похоже, Сигма хочет сказать что-то ещё, но возвращается Гоголь и растерянно смотрит на открывшуюся сцену. Мгновенно мрачнеет: — Что тебе от него нужно? — спрашивает у Осаму, разумеется, а Сигма разжимает пальцы. — Ничего, — отвечает Дазай. Николай находит время в такой тяжёлый момент подойти к Сигме, обхватить руками его щёки и поцеловать, спросить шёпотом, что не так. Вместо того, чтобы разозлиться, Осаму почему-то… улыбается. Пару минут невольно наблюдает за ними, внутри что-то окончательно ломается — так, что уже никогда не починить. Он добавляет: — Спасу. Обещаю. Лицо Сигмы расцветает мгновенно: ломаются все ледяные маски, виднеется улыбка и облегчение. — Спасибо. Гоголь бросает взгляд то на одного, то на второго, но не спрашивает. Не время. Николай подходит к Осаму и переносит его с помощью способности в необходимое место — вновь скачками. У Дазая кружится голова, но Гоголя это не волнует, да и не замечает он, сам, наверное, не особо хорошо чувствует себя от такого большого количества переходов. К Фёдору Николай себя не телепортирует, отправляя лишь Осаму. Дазай едва ли не падает, но Достоевский подхватывает его обеспокоенно. Шипит ему на ухо: — Неужели ты действительно думаешь, что этот новый мир мне нужен, если в нём не будет тебя? Осаму поднимает на него взгляд, но не верит. Торопливо отстраняется. Фёдор ловит эту искреннюю эмоцию, не позволяет отойти, удерживая за руку. — Мир и я для тебя одинаково важны? — спрашивает Дазай. — Тот, кто желает всё, обычно получает ничего. Как всегда происходило с ним самим. — Я — исключение этому правилу, — заявляет Достоевский, смотрит в его глаза. — Пусть Господь судит. Похоже, что он волнуется и не совсем уверен в своих словах, но отчаяние и безысходность вынуждают его верить в это. Другого пути нет. В конце концов, ведь в сделке Дазай проиграл. Только он обязан отказываться от своего пути, так ведь? А его Бог с этим согласен? Взял ли платой всё, что Осаму отдал бы, если бы было что отдавать? — Значит, всё или ничего, Фёдор? — Безусловно. Они синхронно поворачиваются к двери. Она покрыта какой-то неизвестной способностью, и вряд ли к ней безопасно прикасаться. Малиновое свечение выглядит зловещим и жутким. Скорее всего, эта способность относится к способностям инфекционного типа. Они не наверняка уверены в том, что Книга здесь. И всё же из имеющейся информации это — единственное место, где она может быть. Дазай осторожно подходит ближе и рассматривает способность внимательнее. Нужно быть аккуратным. В любой момент можно наткнуться на абсурдные аномалии среди способностей — такие уж они, нестабильные. Осаму прикасается к двери. «Неполноценный человек» успешно работает. Малиновое свечение пропадает. Замок не позволяет отпереть дверь, потому Дазай опускается на одно колено и вскрывает его отмычкой — таскал с собой всё время на случай, если Фёдор решит его где-нибудь запереть. Достоевский сразу же понимает это и, когда замок поддаётся, а дверь открывается, грубо выхватывает отмычку у него из пальцев под тихое хмыканье. Впереди виднеется спиральная лестница, ведущая куда-то глубоко в темноту. Стоит гробовая тишина. В эти секунды становится понятно что, если Гоголь не на их стороне, то уже успел украсть Книгу — ведь для него такое расстояние совершенно не помеха. Но они оба готовы к тому, что противостоять придётся уже Николаю и Сигме при одном из возможных раскладов. Осаму идёт первым по двум причинам: чтобы Фёдор заметил, если ему станет хуже, и чтобы встретить все возможные опасности своей способностью. Держится за перила, чтобы ни в коем случае не свалиться вниз, и идёт медленно, нащупывая ступеньки вслепую. Достоевский светит вниз фонариком с телефона, но видно всё плохо. По крайней мере, хоть какой-то источник света. Ступеньки кажутся поистине бесконечными. Дазай сначала ведёт счёт, но смысл в этом очень быстро пропадает. Тишина со временем начинает сильно давить, а в темноте так и мерещатся настойчивые глаза Сигмы. — Знаешь, Николай… — начинает осторожно Осаму. — Не сможет жить без своей способности? — перебивает его Фёдор. — Я знаю. Ничего не могу с этим поделать. — Если он коснётся меня, то есть вероятность, что Книга не сработает конкретно на нём, — предполагает Дазай. — Тогда почему же ты не коснулся кого-нибудь из правительства, чтобы доказать, что агентство не виновно? — издевательским тоном интересуется Достоевский. Есть в этой язвительности что-то такое, что успокаивает мгновенно. И никакие жуткие коридоры и факт разрушения мира не заботят, не могут вывести из этого уюта, который дарит ему Фёдор и его ядовитые речи. — Потому что ты хорошо поработал над этим. Даже так мне бы никто не поверил, да и… я не мог оставить тебя ни на миг. — И как же, помогло? Осаму печально усмехается. Ещё не вечер, верно? Но проигрывать Фёдор будет не сегодня. И ещё не раз проклянет всё то, чем обернётся для него любовь к столь отвратительному нечеловеку. — Смотря в каком смысле ты спрашиваешь, — Дазай замирает и оборачивается к нему через плечо. — Потому как я не жалуюсь. — Признаёшь своё счастье выше всего мира? — уточняет Достоевский. Не с укором, наоборот, исключительно мягко, чтобы убедиться, что переживания не сожрут его возлюбленного, точно черви труп. — Никогда не было иначе. Ни Фёдор, ни Осаму, в это искренне не верят. Он и сам не знает, во что верит, и во что когда-то верил. Тишина затягивается ещё на пару минут, нет ничего, что бы нарушило её, помимо тяжёлых шагов по каменным ступеням. — Ты так и не ответил на мой вопрос, — отмечает Дазай. — Я не потерплю грешников в виде эсперов в своём новом мире, — категорично заявляет Достоевский. — Но меня ведь ты терпишь. Фёдор останавливается, вынуждая и Осаму замереть и обернуться. — Ты едва ли не буквально был послан мне с небес, — холодный голос звучит уверенно. — Изначально твоя способность была будто бы создана для моей цели. И ты сам весь — как ключ к тому, что я ищу. Во всех смыслах. «Неполноценный человек» всегда и исключительно был мне союзником. И высшим целям Господа. Потому тебя это никогда касаться не будет. — Хорошо. Пусть так. И ничто не заставит тебя вытерпеть в своём мире хоть одного грешника? Неужели для контраста между безгрешным и грешным тебе не нужен пример? — интересуется Дазай. Фёдор спускается к нему на ступеньку, касается его руки. — Исключительно в вечных пытках. Что, я уверен, никого из вас не устроит. И мне удовольствия не доставит. Осаму ещё никогда в своей жизни так усердно не вспоминал Библию, в надежде найти хоть какой-нибудь аргумент для помощи Сигме. Потому что Дазай не лгал. Он никогда не лжёт в подобных случаях. И очень старается выполнить каждое обещание, только вот… не всегда выходит. — Что же… — в голову как нельзя кстати приходит заезженный, банальный до ужаса пример. — Может быть, я смогу взять его грехи на себя? Я ведь знаю, что причинять мне боль тебе по душе. — Я буду делать это вне зависимости от того, будет это искуплением чьих-то грехов или же моим простым желанием, — уголок губ Фёдора тянется вверх, пальцы Осаму пробегают вверх по его руке и обхватывают за запястье. — Но..? — давит Дазай, встречает его взгляд в темноте. — Но тогда в руках подержи ещё и Великий Приказ, — сдаётся Достоевский. — Чтобы у нас был над ним контроль. Осаму улыбается, наклоняется к нему и оставляет невесомый поцелуй на его скуле. Фёдор тянет бинты на его шее, перекрывая воздух, и шепчет на ухо: — Если обманешь меня хоть в чём-то, я тебя не прощу и не позволю больше никогда себя целовать. Дазай не мог даже предположить, что от подобного заявления однажды он вздрогнет и замрёт, а сердце гулко-испуганно забьётся о грудную клетку. В конце концов, ему ведь не нужно для этого никакое позволение, но… Даже перспектива подобного его действительно пугает. Неплохая угроза со стороны Достоевского. Осаму чуть улыбается. Кивает — потому что иначе его не отпустят — и пальцы разжимают бинты. Дазай продолжает спускаться. С каждым шагом теперь ему становится немного легче. Спокойствие это кажется удивительно фальшивым, ведь, кажется, земля должна разверзнуться от принятых здесь решений, но ничего такого не случается. Впрочем, неудивительно, что он не реагирует так, как должно. Всё-таки подобное было всегда неотъемлемой частью его жизни. Напряжение всё же начинает постепенно нарастать, когда появляется ощущение, что лестница… бесконечна. Они прошли уже большое расстояние, но пола всё ещё не видно. — Как думаешь, мы уже прошли… тридцать метров вниз? — тихо спрашивает Осаму. Вне радиуса способности Гоголя они будут в опасности. — Давай я пойду один и принесу тебе Книгу. На случай, если там какая-то ловушка. — И зачем мне тогда быть в безопасности? Нет смысла жить, если и ты, и Книга, окажетесь где-то там, внизу. К тому же, никому другому я это не доверю. Дазай кивает: он прав. Вместе они продолжают спуск. Наконец, виднеется какое-то пространство и конец лестницы. На небольшом пьедестале стоит раскрытая Книга. Она с виду самая обычная, но на всех уровнях очень ощущается, что она — та самая. Захватывает дух от силы, которая от неё исходит. Осаму очень внимательно осматривает пол и стены, старается предотвратить всевозможные ловушки; ничего такого нет. Единственное, что может всё испортить, — способность самой Книги. Значит, нужно просто обнулить её… и всё. Они с Фёдором переглядываются, тот кивает; Дазай подходит к Книге поближе, осторожно. Прикасается к её странице. Всё мгновенно вздрагивает, комната немного осыпается. Сначала они оба уверены, что это из-за Книги, бросаются к выходу, но вскоре становится понятно, что это самое обычное природное землетрясение. Лестницу мгновенно заваливает камнями, огромный шум оглушает. Осаму обнимает Достоевского, прижимает его к полу, накрывая собой. Фёдор переплетает их пальцы и обнимает его в ответ, пытается как-то вырваться, но всё тщетно. Сердце выскакивает из груди напуганной ласточкой. Если комната развалится… им конец. Землетрясения обычно длятся не так уж долго, но эти минуты кажутся самой настоящей вечностью. Страх парализует настолько сильно, что даже мыслей в голове совсем нет. Пару тяжёлых камней с потолка сваливаются на них: один попадает по спине Дазая, второй по боку, выбивая из лёгких воздух болью — ранение стреляет молнией. Но всё заканчивается благополучно. Комната держится, даже несмотря на то, что явно довольно старая. Осаму не отпускает ещё немного, тянет время, как может, испуг не позволяет разжать пальцы и отстраниться. Только когда повторных толчков землетрясения не намечается, он осторожно отстраняется от Фёдора. Приваливается к стене. — Господь, видимо, видит наш финал таким. Мы напишем всё и умрём здесь вдвоём, — тихо говорит Достоевский, поднимаясь на ноги. — Гончаров сможет нам помочь? Фёдор достаёт телефон. Поднимает его вверх, ходит по кругу — связи нет, это и так понятно. Но он усердно пытается найти какую-то точку, где бы появилась возможность кому-то позвонить. Начинает нервно кусать пальцы, как иногда замечал Дазай у него за работой. — Гоголь знает, где мы, и догадается обо всём. — Гончаров был смертельно ранен на последней вылазке, он лежал в больнице, — объясняет Достоевский. — А без него Николай не сможет добраться к нам. А ты… ты долго не протянешь здесь. Осаму знает, что он прав, но не может согласиться с этим: — Ничего подобного. Всё будет нормально. — Ты уже весь бледный, едва ли не синий, а кровь не останавливается, — замечает Фёдор. — Верь в своих союзников, они найдут нас. Гоголь и с одной только лопатой отсюда нас выроет, ты же знаешь. Достоевский не разделяет его улыбки, шутки. Он прекрасно осознаёт ситуацию. И наверняка винит себя в том, что они не подождали. Только вот он этого не скажет — впрочем, ничего неожиданного. Он произносит тихо: — Надо дождаться момента, когда они придут, прежде чем что-либо писать в Книге. Как наивно. Будто бы Дазай не слышит в его тоне испуга, будто бы его голос не дрожит, а глаза не бегают отчаянно по помещению в поисках хоть какого-то спасения. Осаму касается его руки, встречает взгляд: — Федя. Тебе не нужно передо мной притворяться. Если тебе страшно — скажи. Достоевский делает паузу, в его взгляде видна борьба и сомнение, но после он всё-таки обхватывает его лицо ладонями и говорит: — Разумеется, я испуган, Осаму. Если ты умрёшь, я просто… этого не вынесу. Мне ужасно тошно от того, что я не могу ничего придумать. Я знаю, чего Господь хочет. И я не готов ему платить таким образом. Несмотря на слова, Дазай видит в его глазах отчётливую и нечеловеческую ярость. Фёдор резко отстраняется и отворачивается от него. — Я хочу стать таким Богом, который не будет отбирать у людей всё, — тихо говорит Достоевский. — Таким, который не… заставляет выбирать. Который действительно прощает ошибки, а не учит так, что калечит на всю жизнь твою душу, не оставляя ни единого шанса на искупление. Осаму тихо стоит, внимательно вслушиваясь в каждое его слово. — Я знаю, что надо было остаться там и залечить твои раны. Я посчитал, что раз уж я сделаю бескорыстный выбор, Господь сжалится и позволит мне получить всё, чего я так хочу. И Книгу, и тебя. Это было бы логично. — Но Бог не руководствуется логикой, не так ли? — Никогда. Ты был прав. Дазай не может себе даже представить, как это больно, когда собственные принципы так стремительно и жестоко рушатся. Быть может, потому, что у него их никогда не было? Он осторожно касается плеча Фёдора, не зная, как себя вести и что с этим откровением будет правильнее сделать. Всё внутри переворачивается от волнения. Кажется, одно его слово сейчас способно Достоевского разбить на маленькие осколки, такие, что потом никогда не собрать. — Не Бог виноват в том, что я намеренно выводил из себя Ищеек, — вместо всех слов поддержки почему-то с его уст срывается правда. — Я чуть не убил нас двоих в своей тяге к смерти. Я не знал, что Мафия успеет. И поступил безрассудно. Точно так же и сейчас. В этом моя вина, что я скрывал, что всё так серьёзно. Даже сейчас мне совсем не страшно. И мне… очень жаль. Фёдор оборачивается к нему и притягивает к себе в объятие. — Я знаю. Желание смерти… появившись раз, никогда не покидает разум. Мы справимся с этим. Если… Он замолкает. «Если выживем». — Я люблю тебя, — выдыхает Дазай тихо. — Прости. — За что? — За то, что я… тот, кто я есть. Осознание, что он извиняется именно поэтому, разрывает грудь Осаму, вспарывая душу. Ему действительно ужасно жаль, до глубины души. Он бы отдал всё, чтобы быть кем-то другим — хотя бы для него. — Глупости, — недовольно говорит Достоевский ему на ухо. — Я люблю тебя именно за это. Осаму сбрасывает дрожь во всём теле на последствия ранения. — Ты ведь и так знаешь, — тихо добавляет Фёдор. — С чего бы так реагировать? — Когда ты сказал мне? — шепчет растерянно Осаму. — Когда ты нёс мне Приказ, по телефону… — …когда у меня начиналась паническая атака, — выдыхает он. Смеётся, роняя голову ему на плечо, рвано и хрипло. — Даже признание я умудрился испортить. Достоевский гладит его по волосам, нежно перебирая пряди. — Прекрати. — Ищет слова по всем карманам, по всем уголкам, не зная, как утешить и поддержать. Всё-таки что-то находит, потому как делает короткий вдох, добавляет: — Помнишь… ты говорил, что тебе нравится заражение… И мне оно тоже приходится по душе. Как бы я ни пытался это из себя вытравить. Возможно, именно потому мне никогда не стать… лучше Господа. Дазай хмыкает. — Значит, всё же ты любишь играть со мной? — Больше всего на свете. Осаму закрывает глаза. Прокручивает эти слова в памяти, бережно запирает в памяти. — Просто будь собой. И не умирай, — тихо просит Фёдор. — Пожалуйста. Последнее слово мерещится, словно бы призрачное. Дазай кивает. — Хорошо. Я… сделаю всё возможное. — Тогда заткнись уже и дыши медленнее, чтобы замедлить пульс и выток крови, — фыркает он. Осторожно помогает Дазаю сесть на пол и садится рядом. Фёдор отдёргивает плащ и сразу же видит пятна крови, расплывающиеся цветами по рубашке Осаму. Всматривается в них так, словно своим отчаянным строгим взглядом может кровь остановить. — Они придут вовремя, — тихо говорит Дазай, прижимает его руку к месту над сердцем. — Вот увидишь. Достоевский укладывает его к себе на колени, старается сделать так, чтобы ему было не больно. Убирает пряди волос от его лица. Осаму хочет сказать, чтобы он и без него жил, чтобы без него построил свой мир, такой желанный, одновременно близкий и далёкий, но, смотря в эти аметистовые моря, полные горечи и страха, не может выдавить подобных слов. Он знает, что если умрёт, Фёдор отправится за ним.