Алый бант

***

      Всё начинается с доверия, красной нити судьбы, которая накрепко вяжется бантом. Алый у Сону ассоциируется с прочными отношениями, скрепленными двухлетним браком. А ещё сей оттенок — измена, целенаправленная и бескорыстная. В глазах пышный огонь, разрастающийся от вожделения, владеющего тела. Любить запретный плод — любить себя. Сону — собачка, бегающая на поводу своих желаний. С детства ему не отказывали, он жил и живёт в роскоши, в бархате и шёлке с аристократическими замахами и предпочтениями.       Детям нравятся куклы, машинки и плюшевые игрушки, а Сону нравилось дразнить себя. Ребячество — весело, а для Сону мерзко-прекрасно, ведь перед глазами проклятая орхидея. Ещё Сону нравилось смотреть, как противоречат себе взрослые люди, как изменяют своим принципам.       Впервые его обожгли слёзы матери, они кристаллами скатывались по фарфоровым щекам, а стекло налитых глаз пробивала картина распятия. Сону было десять, когда родительница собрала вещи и покинула их поместье. И он понять не мог значение слова «изменщик», которое оно выплюнула в сторону отца на прощание. А он ведь всего лишь удовлетворял себя в их общей спальне с безликой блондинкой с сапфирами заместо глаз.       У людей, служащих заменой, никогда не будет лица.       В его понимании измена — пустое удовлетворение самого себя и моральный вихрь для партнёра. У Сону никогда не было представления типичности, стандарт — его антоним. В их поместье, строенном ещё глубоких лет сто назад, всё вычурно. Сону не любил гулять по части здания, где стены украшали картины художников, совсем однотипных. Ему нравилась современность, обнажение точёных тел, кровь и слёзы. Ведь всё навевает удовлетворением и в тот же момент будоражит горящую алую жидкость в венах.       После окончания старшей школы в Южной Корее отец отправил его в Гарвардский университет в штат Массачусетс, как и желала когда-то бывшая жена. Как жаль… его отец и по сей день привязан к её шёлковому белью и фарфоровой коже. Сону никогда не влекли девушки, безусловно ему нравились и нравятся их нагие тела, песочные фигуры и светлые волосы. Естество — предмет подражания и восхищения.       Его отец — владелец компании «Hyundai», имеющий партнёрство по поставке с автомобильным заводом на территории Соединённых Штатах. И, кстати, именно за сына главного партнёра Сону вышел замуж.       Это было неожиданно совсем… он знал о нём мало: знал, что Нишимура Рики учится в Гарварде; знал, что юноша помогает отцу, но не знал, что так без памяти влюбится в смешанные черты лица. Они обвенчались в Швеции, не имея никаких проблем с финансами и с отцовскими благословениями. Сону знает — отцу на руку их союз, а ещё он в известии о гомосексуальности своего сына с четырнадцати лет.       В миндальных глазах Рики пламя, обожжённое ночным светом; он любит его безумием, лелеет крохотной улыбкой на мягких розово-молочных устах. Ох, сколько же страсти в лаковых крупных зрачках. А Сону прогибается, ведь любовь в его понимании — Нишимура Рики.       Ради него готовы на всё: Рики сделает шаг в бездну, стоит Сону только замолвить словечко, убьёт ненавистника по взмаху руки и примет всё. В их браке доверие, вязанное красной нитью судьбы. Рики знает о Сону каждую мелочь и дышит ей. Он знает о слабых местах, эрогенных зонах и предпочтениях.       Впервые Сону открылся ещё на втором курсе, с бокалом красного вина меж острых пальцев. Он вещал тонко, по-соловьиному и наивному. Тайны их семьи под запретом, но Рики наизусть знает тот вечер, безликую блондинку и материнские слёзы. В его глазах не растекалось удивление, он с умиротворением пересел на диван и уложил пылающую рубиновую макушку к себе на колени, и перебирал каждую прядь, наслаждаясь ярким ароматом жжёных роз.       «Мне нравится смотреть на то, как люди льют слёзы из-за безвкусной измены, Рики, это так красиво наблюдать за соитием, за цветастостью нагих тел. Представь, просто представь, как ты, не отрывая своих прекрасных глаз, лицезреешь сие представление. Слёзы обжигают твои щёки, но ты не можешь просто увернуться и забыть всё», — и улыбнулся он тогда по-детски, получая лёгкий поцелуй в пылающий жаром лоб.       Рики никогда не считал Сону странным, он видел в нём роскошь, как творец нетипичность. И когда брал его на койке в общежитии впервые, наслаждался стонами, сродни искусству. Он входил в тугое тело с бережностью, омывая губами каждую клетку фарфора, уже представляя будущее. И Рики не отталкивало, как многим покажется, странное желание, потому что это желание только скрепляло их союз. Он знал, что у Сону были отношения, которые он доводил до совершенства — измены. Ведь Сону, как писатель, в красках рассказывал о сценах, напоминающих драмы.       «Я помню, как он грубо держал её за светлые патлы, как вбивался в хрупкое тело, представляя меня — он сам это говорил. И знаешь, я стоял за дверью, слушая мелодичные стоны той прекрасной девы, и опять же, я не видел её лица, только голос и красоту молодого тела. Он тогда сказал, что её фигура до боли напоминает мою, мне это льстило! А ещё, знаешь, я плакал, я жутко таял от вида сего, обида душила меня»       В глазах Рики Сону всегда будет непредсказуемым пламенем. Но таким любимым и цветущим. Их доверие не имеет цены, она имеет нечто большее, держащее семью годами отношений.       «Ты никогда не задумывался стать художником? Твоя страсть — ценное искусство, моя роза. Человеческое естество подвластно тебе и твоей фантазии, ты сотворишь нечто уникальное, — мягкие губы кистью ведут по бледной груди к красноватым жемчужинам сосков, Рики ласкает каждый, млея от сладости и влюблённости.       — Никогда… Они — незнакомцы, я хочу смотреть только на то, что вязано кровью ко мне. Я хочу смотреть на тебя, Рики, изучить каждый дюйм твоего прекрасного тела глазами. Ты не откажешь мне? — его глаза блестят рубином, тем глубоким ярким ядром, и Рики будет слаб, если откажет.»       Их квартира, подаренная на свадьбу отцом Сону, находится среди небоскрёбов в центре Нью-Йорка. Вид из панорамных окон падает на подсвеченную со всех сторон магазинными вывесками вечернюю улицу — цветасто и высоко. Они живут на пятьдесят восьмом этаже, и Сону зачастую любуется тёмными точками, мельтешащими снизу. Обычно, он занимается в квартире своими делами — работой, порученной отцом, ничего сложнее подсчетов процентов он не дает, а Сону и не требует. И Рики возвращается домой с очередной конференции ближе к вечеру с усталыми глазами и страстью ко сну.       Но сегодня иной день, не обыденный, а насыщенный потаёнными желаниями. Как же давно Сону не отдыхал, не чувствовал негу, бегущую разрядом тока по клеткам талого тела. Сейчас он в гостиной, сидит на чёрном кожаном диване и своими тонкими пальцами листает ленту соцсетей. На нём сияет красный атласный костюм с кружевом на шортах, скрывающих полные бёдра, а в правой руке бокал дорогого красного вина, доставку которого он заказал минут двадцать назад из ресторана ниже.       Красные цвета на нём смотрятся роскошно, напоминая дни, когда он жил в семейном поместье, походящем на целостную реликвию, излитую шёлком и алым бархатом. Рубиновые волосы отдают золотом при свете настольной лампы рядом, а подвеска в виде кровавого банта прекрасно лежит на ключицах, вся из себя дорогая — платина, украшенная бирманским вдовьим камнем.       Спина затекает от долгого бездвижного положения, Сону встряхивает глянцевую челку и падает головой на кожаную подушку, дуя губы аккуратным бантиком. В кабинете Рики слышится короткое копошение, и после уже мужчина выглядывает в гостиную с бордовым галстуком, он выглядит чересчур потерянно, замечая, как предмет его воздыхания аккуратно пьёт вино, пачкая розовые губы влагой.       — Красный тебе к лицу, моя роза, — Рики чуть склоняется над ним, весомо целуя за фарфоровым ухом. Сону ведёт плечами и оборачивается со смешком на устах. — Я почти готов, сколько у меня ещё времени?       — Я бы хотел дать тебе время всего мира, но милая дева должна явиться с минуты на минуту, а пока… — его пальцы обхватывают белый воротник рубашки. — Поцелуй меня как следует, — и сияет карими глазами, когда мягкие губы так плотно прилегают к его, чуть разбавленным вином. Сону причмокивает и поднимается, подтягивая к себе мужа; всё же галстук нужно завязать.       Он несильно затягивает вещь, бережно поправляет её и улыбается, распускаясь, как нежная роза, Рики готов завыть, откинув голову, но в дверь уже звонят. Неприятная мелодия разносится по всему дому вместе с голосовым помощником. Девушка входит в большую квартиру скромно, её лицо скрывает ажурная чёрная маска — как Сону и просил — безлико, но с толикой черт, а главное — глаза цвета сапфира. В мужских очах она пуста, Рики видит лишь влечение Сону, который стремительно идёт в коридор, поправляя задравшиеся атласные шорты на мягких бёдрах. В его глазах блеск, удивление и восхищение пришедшей девы. Молода и красива, а вместо лица — блюр.       Сону порхает возле неё, с позволения проводя по бледной щеке ладонью, чтобы почувствовать бархат — не тот. Рики никогда не сравнит мягкость спелой кожи Сону с чьей-нибудь ещё. Ему нравится, потому что он видит неподдельное счастье в глазах.       — Вы так прекрасны, — бормочет Сону, наблюдая, как в испуге и растерянности бегают глубокие глаза. — Меня зовут Сону, а это мой муж Рики, — девушка кивает, поджимая губы и не имея права промолвить и слова. — Ты должна будешь нам помочь, детка, — Рики видит этот огненный всплеск в аккуратных глазах и усмехается, а Сону же продолжает завороженно изучать гостью.       Тонкие ухоженные пальцы всё так же ластятся на остром подбородке, съезжают к скулам с лёгким: «Ты похожа на сказочного эльфа, милая». Рики пробирает до дрожи каждое восхищённое слово, которое он, к сожалению, не может подтвердить. Девушка безлика, а значит, и безвкусна, он не видит того, чем можно насладиться, но лицезреет искры на любимом лице. Ему всегда нравилось те изумление и толика истомы в его эмоциях. Сону щедр на искренность, а его гамма безгранична. Его можно назвать безумным, но Рики склоняется к уникальности.       Сону подталкивает девушку в гостиную, наблюдая, как хрупко она передвигается с ноги на ногу и вяжет за спиной пальцы. Растеряна. Как же Сону питается искренностью этой эмоции. Он забирается на излюбленный диван и подтягивает полупустой стакан с кровавым вином к себе.       — Главное: будь послушна, детка, — его усмешка режет губы, а лисьи глаза питают безнадёжностью. Кажется, гостья взволнована. — Рики, просто думай обо мне, сделай всё то, что хочешь сделать со мной.       О, как же бьёт болью по рёбрам, в крах рассыпая чувствительное сердце. Рики чувствует себя прислужником Божьей воли, его глаза впиваются в расслабленное поистине тело, скользят сверху вниз и впиваются в любимые искусные черты лица. Девушка перед ним дрожит, её ноготки впиваются в бёдра, обтянутые красным бархатным платьем. Как же Сону зависим от того, что так беспечно греет и поддерживает жизнь внутри. Рики не ощущает ничего, когда аккуратно касается тонкой девичьей талии и собирает в складки ткань. Пухлые, местами слишком бледные бёдра оголяются, а естество бьётся в мурашках.       Порой эмоции Сону невозможно прочесть, их смесь иная и сложная; сейчас, когда Рики осторожно раздевает девушку, касаясь носом тонкой шеи и совсем не чувствуя родной запах, на лице Сону безразличие, разбавленное прикусом на нижней губе. Как же Рики бы хотел касаться его уст, а не чужих, отдающих запахом брендовой бордовой помады.       Рики знает предел, на котором его муж сорвётся, красный будет пылать в его глазах, затмевая чёрную радужку. Под платьем скромной девушки только начало чулков и чёрные кружевные стринги, впивающиеся между округлых и пышных ягодиц — у Сону они другие…       — Какая ты красивая, — на одном вздохе произносит Сону, любуясь женским телом, каждым изгибом, а внутри него разливается алкоголь. — Не скромничай, ему всё равно на тебя, — Рики усмехается, а его глаза только во власти мужа, влечено смотрящего представление.       — Сону, — тихо бормочет Рики, притягивая к себе блондинку за копну волос.       Он видит в деве свою душу, а чертах скрытых маской — миловидное лицо, манящее и чересчур излюбленное. Помада мажется по губам, отдавая привкусом баблгама. Рики морщится, продолжая терзать пухлые уста, вовсе не жалея — с Сону он другой. Его муж — его драгоценность. На подбородке розоватый подтёк — Сону видит каждую мелочь, внутри полыхая огнём. Его сердце сжимается кратко и больно, а в лёгких ком, мешающий дыханию.       Задыхается, но подливает себе в бокал допинг, уже не чувствуя вкуса. Рики всё ещё одетый, а гостья не ощущает свою полноценность, нагота сковывает движения. Её небольшая грудь приподнята, а жемчуг сосков твердеет.       Человека, в ком видна замена, не берут с желанием страсти, его берут с желанием кончить и успокоиться.       Скупость на прикосновения заметна, она смешит, но всё равно выводит из себя. Рики, причмокнув губами в растерянности, оглядывает Сону. Его слегка нахмуренные брови и желчь в глазах. Осознание изрывает изнутри, но мужчина только хлопает длинными ресницами и выдаёт спокойствие возможными способами.       И оба нагло соврут, сказав, что им не нравится их положение. Рики безразличен к девушке, но чувственен к своему мужу, а Сону внутри умирает от колкости в органах, в особенности в сердце.       Главное правило: видеть в безликости отражение своей пассии. Сону задыхается от нехватки воздуха, вглядываясь в каждое касание. Одно он видит точно — Рики провален. Его действия грубы и резки, он наклоняет деву к столу без острых краев и расставляет бледные ноги.       Рубин трескается… тёмные зрачки — стеклянная луна, издающая последние вздохи — безжалостные слёзы. Да, Сону, прикусив нижнюю губу, чувствует горечь кончиком языка. Слёзы скапливаются в уголках глаз, как и кровь на ране в сердце. Но в животе вяжется бант, истома заглушает боль, а подвеска, сжатая между пальцев, греет. Ему нужно больше…       Сону поднимается на ватных ногах, шатаясь и всхлипывая, идёт к ним… И всё же собственная страсть вызывает слёзы. Он никогда никого не любил так, как умирает в любви по Рики… Нутро затоплено горящей кровью, как и кожа щёк пылает от слёз. И Сону не идёт остановить, он лишь подцепляет со стола длинную красную ленту, оставленную на случай чего, и касается пальцами тонкой шее, затягивая на ней аккуратный бант. Девушка издаёт писк, её живот плотно прижимается к столу. А пальцы Сону бережно пробегаются на красноватой щеке, скользя к уху, за которое он заправляет прядь осветлённых волос.       — Я надеюсь, ты ко всему готова, детка? — мило говорит Сону, а девушка покорно качает головой, но в ней скользит неуверенность.       Вскрик, резкий и доводящий до игл на бледной коже, Сону пятится назад и падает на диван, прикрывая глаза руками — только на время. Его тело колышет, а дыхание забивается слюной. Рики входит в девушку аккуратно, объятый презервативом — никак иначе. Он берёт её сзади, потому что не переносит девичьего нутра, в нём не греет так, как сжигает в Сону. Девушка кусает губы, наверняка чувствуя дискомфорт, парализующий каждый дюйм общественного тела. Никогда не хочет навредить, поэтому Рики медленен, бережно толкается в тугой женский анус и кривится от тонких стонов.       Глаза Сону острые, они с потерянностью и вожделением наблюдают за соитием, привычным из-за не первого раза, но больным из-за ощущения предательства. Он хочет кричать и биться в истерике, смотря на то, как муж сливается с чужим, совсем не его, телом. Бокал в руках трясется, а вино волнуется свежей кровью. И Сону в который раз убеждается, что наблюдать в порыве плача — возбуждаемо. Ему нравится напряжение на лице Рики, выступившая влага на гладком лбу, окаменевшие мышцы и припухшие губы.       Он выглядит изумительно, перебарывая нелюбовь и представляя свою пассию. Бьёт в конвульсиях от осознания привязанности. О как же Сону слаб на его эмоции, как слабы они оба, завися от гаммы на лицах.       «Остановись! Нет, продолжает! Какого чёрта ты творишь, Рики?» — но Сону отмалчивается, тая слова глубоко в горящей грудине. Остановится, когда придёт время.       — Моя роза… — полустоном выдыхает Рики, разрезая своими словами.       «Как он поспел!» — думается Сону, а воспоминания давят.       «Моя роза, только моя, цветущая и прекрасная в свете ночи и дня, неповторимая, своего рода уникальная.»       Капля за каплей, кровавый рубин в подтёках, а на щеках пунца меркнет. Сону зубами терзает спелые губы; горящая жидкость плавит, он сдавливает основание бокала тонкими пальцами — у него хватит сил раздавить его в крах и не хватит сил дотерпеть до конца. Рики не набирает темп в чужом теле, он лишь наблюдает, как эмоции на лице мужа с искрами смениваются друг за другом.       Один…       Два…       Три…       — Рики, прекрати… — шепчет он, давясь рыданием. Стоп-слово бьёт по напряжённым перепонкам, Рики сглатывает, но идёт наперекор.       Его бёдра с чуть приспущенными брюками со шлепком ударяются о мягкие ягодицы, вызывая у беспечной девы всхлип вкупе со стонами. Она укладывается лицом на прохладный стол, а ворс ковра больше шоркает по оголённым коленям; капроновые чулки приспустились ещё пару минут назад. Сону откидывает голову назад, давясь плачем и ядовитыми эмоциями, в нём плещет кислота и желчь. А Рики с чеширской ухмылкой на устах, делает последние толчки под шумок дикого плача, которым Сону сбивает с колеи.       Ревнует, но требует большего, Рики, честно, запутался бы в первый раз, но сейчас он точно знает — Сону на грани бреда и возбуждения. Сквозь атласную ткань красный шорт видно очертание точёно-возбуждённого члена, реагирующего больше на эмоции, чем на сам процесс. Его драматизм — его способность.       — Перестань, закончи это, Рики… мне противно, пожалуйста… — хнычет он, вбиваясь в твёрдую диванную подушку до тех пор, пока не чувствует чужое дыхание рядом.       Тёплые пальцы касаются волос, разгребая средь красна фарфоровые щёки, пропитанные влагой. Рики приподнимает распухшее лицо за острый подбородок и смотрит в рубиново-карие глаза.       — Скажи, чтобы она ушла… — его шёпот с дрожью и толикой возбуждённости.       Девушка, раздавленная несбывшимся оргазмом, собирает себя со стола, болезненно морщась от красных линий в районе живота и бёдер, её грудь чуть припухла, а по подбородку и щекам растеклась косметика. Чёрная маска открывает тёмные брови, но девушка спешно её поправляет и поднимается на ватных ногах. В её глазах несомненный ужас и непонимание, но в эмоциях только: «мне заплатили». Схватив своё платье, она, последний раз взглянув на супругов, выбегает в коридор.       — Рики, ты ублюдок… Я же просил! — вскрикивает Сону, истерично, и продолжая давиться всхлипами. — Ублюдок! Сволочь, — в ход идут ладони, не жалея бьющие смуглые щёки. Рики перехватывает дрожащие руки в свои и сдавливает, подтягивая к себе напряжённое тело. Он всё ещё стоит — возвышается над Сону, но ненадолго.       — Всё, перестань, роза моя, — Рики знает, что говорить и как действовать, но он медлит, продолжая успокаивать — ему не по себе от слёз, к которым он должен уже привыкнуть.       Сону плачет каждый раз, истерично жестикулируя и ругаясь, потому что ему больно. Смотреть на то, как Рики вбивается в чужое тело — невыносимо. Но он сам себе предатель, получающий от смеси эмоций удовольствие и желание показать мужу своё место.       Дыхание приходит в норму только тогда, когда Сону накрепко вжимается в испачканные помадой губы и чувствует чужой вкус — дешёвый и мерзкий. С сегодняшнего дня он не любит ещё одну вещь — баблгам. Его пальцы крепко цепляются за воротник влажноватой рубашки, едва сдавливая его и перекрывая возможность сделать лишний вдох. Слёзы обжигают смуглую кожу, скатываются к устам и питают поцелуй солью — терпкой и приятной, потому что родной.       Сону всхлипывает, почти что скулит от того, что Рики отстраняется от него, облизывая опухшие до красна губы. Их глаза в который раз не отрываются друг от друга, мешаются во взгляде и несут в себе желание вкупе с усталостью. Рики нужно немного отдохнуть — буквально пару минут, но Сону не даст. Он грубо, прикладывая силы, хватает мужа за галстук, еле-еле держащийся на шее, и цепляется за скулы.       Поцелуй цветёт, словно дикая роза: шипы — лишние движения, а краснота — обида.       — Это было ужасно… ты точно представлял меня, Рики? — его глаза блестят в надежде, одаривая лицо мужчины лёгкой загадочной улыбкой.       — Я ни с кем и никогда не занимаюсь сексом с чувствами, кроме тебя. Я не вижу ни в ком твоё прекрасное лицо, и я люблю только тебя, Сону, как я мог представить на месте той девушки тебя, когда ты сидел рядом? — шёпотом, обжигая покрасневший кончик уха; Сону пятится к спинке дивана, вжимаясь в неё и прикрывая глаза.       Как же чертовски прав Рики, и как же Сону возбуждён…       Его эмоции постоянны, но каждый раз, как по новому, Рики одновременно льстит драматизм мужа и вызывает смятение, а всё ли он делает правильно… Этого ли хотел Сону. Несомненно он жаждал именно подобной сцены, разбавляя своё вспыхнувшее скукой нутро огнём. В нём растут розы без шипов, но пускающие лишь только Рики, того кто сорвал единственный опасный цветок.       Распухшие губы впиваются в твёрдые вычурные ключицы, зубы пробегаются по ним, как по сладости, скользя к самой сердцевине, на который по-вдовьи блестит рубиновый бант, элегантно прилегающий к впадинке. Сону сглатывает, видя перед глазами не Рики, а цветные помехи, ровными линиями режущие черноту. Мягкий язык вбивается в ямку, из которой по-хорошему нужно слизывать красное вино, но этим Рики займётся, возможно, чуть позже.       Он скучал и продолжает скучать по молочному телу, даже полностью владея им — ему мало. Сону поджимает губы, затылком чувствуя твердоватую спинку, но всё равно вжимаясь в неё. Пальцы впиваются в угольные волосы, по ощущениям пачкаясь мраком, Сону оттягивает мужчину от себя, перемещая ладони на щёки и смотря в мутные глаза. В них галактика, точечные звёзды и млечный путь, ведущий Сону в забытье. До чего же прекрасен похититель его жизни, до чего искусен в выборе.       «Моя роза» с его губ — мёд, текущий прямиком в уши и ублажающий их. Сейчас любая команда — и Сону падёт на пол, неподобающе своему статусу. Его красная пижама щиплет влажную кожу, оттого Рики с ювелирной аккуратностью стягивает рубашку, а следом и шорты, оголяя бледную грудь и бёдра. Он подтягивает мужа к себе за раздвинутые ноги и упирается губами во влажную ткань нижнего белья. Член, по ощущению, пылает и пульсирует от незамысловатых прикосновений, а от намеренных горит. Губы Рики на очертании, ведут снизу вверх и ласкают головку — всё через ткань, мучая и напрягая до возможного предела. На нижнем белье блестит слюна, тень возбуждённого члена, который не оставляют в покое. Рики напросто играет, зарабатывая себе что-то сродни казни. Терпеть невозможно, до одури бесполезно и тщетно — Сону бьёт ладошками по плечам, всё равно бессильно. Он доводит только до того, что Рики языком вбивается в уретру, надавливая до скулежа и всхлипов.       — Перестань! Рики, я сказал же, не смей! — пыхтит Сону, уже с силой оттягивая чёрные волосы, но Рики и не морщится — он усмехается и поднимает голову, но всё равно продолжает изгаляться над возбуждённой плотью. — Чёртов дьявол!       — Сядь мне на лицо, Сону… Просто сделай это, и я буду ходить по струнке, — шепчет, а его ладонь давит на мошонку, напряжённую и болезненно-воспалённую.       — Ты и так у меня по струнке ходишь… — шипит Сону, едва размыкая зубы. Рики усмехается, словно режет своими устами, и вгрызается зубами в фарфоровую кожу внутренней стороны бедра.       — Уверен? — Рики чувствует смелость разрядами уверенности, когда спускается пальцами к промежности и надавливает, даже на дюйм не проникая — ткань мешает. — Моё предложение всё ещё в силе.       Сону почти сдаётся, зажимает чужую голову между своих бёдер и целует во влажный лоб со словами: «Мой отказ тоже ещё действует, но я просто хочу этого». Он отпускает его и вытягивает стройные ноги, позволяя снять с себя последнюю вещь и обнажить догола. Аккуратный член больно прижимается к животу, но Сону знает — Рики ещё хуже.       Рики собирается недолго, он забирается на диван и манит к себе движением пальцев, и Сону взбирается на его крепкие бёдра, усаживаясь и назло давя на член под плотной тканью брюк. Несомненно Сону сходит с ума, чувствуя длинный язык в себе, но последняя практика была чуть больше месяца назад, ведь, возможно, что-то изменилось. Мужчину немного потряхивает, когда Рики подтягивает его за ягодицы к себе на грудь, он чувствует его волнение и бережно целует в гладкую коленку. Немного помогает, избавляет от тряски, а глубокие глаза добавляют уверенности.       — Ну же, покажи, как ты умеешь, моя роза, — усмехается Рики, а его ладони разводят влажные ягодицы, сминая их и поглаживая.       Соблазн, сильный и подчиняющий; Сону, поджав губы, крепко хватается одной рукой за спинку дивана, а другой за подлокотник и, разведя чуть колени, чтобы упереться ими в подушки, приподнимается над лицом. Впервые ладони Рики обжигают прохладой, он осторожно берёт его за мягкие бёдра и чуть приспускает, касаясь губами расслабленных ягодиц. Каждый поцелуй сеет осадок, горячий и влажный. Рики проходится по мягкости нежной кожи и, доверившись Сону, отпускает его бёдра, чтобы чуть раздвинуть половинки.       Его язык на промежности ощущается острым и напряжённым, он проводит им вдоль и возвращается к напряжённому анусу. Слюна растекается по губам от переизбытка и остаётся на отверстии, что предвкушено сжимается. Сону стонет только от влаги, ещё не чувствуя внутри мягкость чужого языка, он держится без сил, но с осторожностью, чтобы не сорваться. Ноги подрагивают от круговых движений и каждая венка пульсирует с температурой горящей лавы. Осторожность Рики высока уровнем: он медленно дышит и весомо касается. Сону уже обмяк, растёкся, словно мёд, и норовит вот-вот сорваться и съехать на грудь, чтобы отдышаться.       Вскрикивает громко, до дрожи всего тела — Рики всего лишь толкнулся языком в промежность вкупе с тёплой слюной. Бархатные стенки выталкивают, сужаются, но всё равно принимают язык, скользнувший только наполовину в нутро, пылающее теплом. Если это не сумасшествие, то как Рики млеет от ощутимой сладости на рецепторах языка? Сону укладывает голову на свою слабую руку, держащуюся за диван только с мнимой надеждой, и выдыхает. Рики уже глубоко в нём — по первому впечатлению, но на самом деле — нет.       Губы жмутся к влажному анусу, а язык толкается глубже, намного глубже и до самого конца возможностей. Около трех дюймов в нём… Сону охает, ногтями царапая дорогой диван. Ещё чуть-чуть, и он рухнет от ватного состояния ног. С таким старанием желание кончить, но Сону знает — не сможет, пока его член не начнут стимулировать, сейчас он в силах только издавать звуки и нечленораздельные слова, сродни бреду поехавшего человека. Подтянувшись немного, Рики просовывает руку через низ и, смочив палец тёплой слюной, прикладывает к отверстию. Он входит лишь наполовину, Рики вводит свой длинный мизинец — дразнит, от чего Сону напрягается.       — Что… Что ты делаешь, придурок? — едва мычит Сону от пронзающего ощущения внутри себя, его больше не удовлетворят размер, чем что-то помимо языка. — Сучонок, — он мгновенно бьёт мужа по рёбрам и возвращает руку на спинку, норовясь соскользнуть.       Изо рта Рики вырывается лишь стон, тёплым воздухом ударяющий по нежной коже промежности, и Сону срывается, падая на вытянутые руки и втягивая болящий от переворота внутри живот. О господи… Как же глубоко проникает язык, травмируя тёпло-прохладной слюной, а палец тянет вялые стенки. Сколько Рики ещё будет мучить его, заставлять мычать и поддаваться на мелкие толчки. Осталось немного до срыва, но Сону понимает — он не кончит, лишь растает на нём и ментально потеряет сознание. Он уже вымотался, ища в себе силы на продолжение — найдет, когда слезет с нахального лица и грубо размажет улыбку своими губами.       Напоследок Рики вталкивает вместе с мизинцем и безымянный палец, разводя их внутри — влаги слишком много, чтобы почувствовать этот напор. И как же Сону вздрагивает, ощутив пустоту и лёгкий холод. Он всё ещё сидит на Рики, только чуть съехав на грудь, и пытается восстановить дыхание, постепенно умирающее.       — Я… господи… — Сону укладывается лбом на тяжело вздымающуюся грудь, скованную испачканной рубашкой, и дышит, втягивая ноздрями дефицитный воздух. А ведь ещё десяток минут назад Сону бился в непонятных чувствах, сейчас их заменяет азарт, всплывший из-за осадка измены и возбуждения от чужого секса. — Ты ужасен, Рики, ты чертовски ужасен.       — По-моему, тебе понравилось, — его усмешка крошится от поцелуя, подаренного Сону. Он в вжимается в него без толики жалости, напросто царапая белоснежными зубами воспалённые уста.       Сону раздевает его неспеша: расстёгивает по мелкой пуговице на рубашке, а галстук вовсе стянут и выброшен на пол. Рики в его руках тяжело дышит и наблюдает соколиным взглядом — точно и внимательно. Пальцы подрагивают, как и всё тело от соприкосновения возбуждённых тел. Ведь оголённая задница и прижатый к животу влажный член трутся от ткань брюк и об очертание массивного пениса. Сону ещё как назло поднимает и опускает свои мягкие ягодицы — как он не вымотался ещё… Сколько выдержки в Рики, чтобы накрепко не сжать их в своих руках. Выдержка в нём держится на слове, ведь сейчас он в подчинении — заслужил.       И рубашка не слетает, она держится на руках, всё так же прилегая к влажной коже, только грудь оголена полностью и подлежит терзанию губ, изложенных в форме сердца и отдающих цветением розы. Сону тяжело дышит, даже вгрызаясь в естество и оставляя ссадины в виде синяков округлой формы. Ему сластит смуглая кожа, но всё равно отдалённо горчит тёмным шоколадом на языке. Как забавно, ведь коснуться Рики он никогда и никому не позволит — убьёт, изведёт и закопает во дворе частного дома загородом. Поэтому принято, чтобы Рики сам властвовал над чужой тушей, касался её и делал то, что душе угодно, а Сону со знанием того, что его мужу никто, кроме него, не нужен, наблюдал. Их союз крепче стали, он увековечен браком и чувствами, оттого и Сону получает удовлетворение — его садомазохизм пляшет дикой музой на фоне. Всего лишь моральная добавка и вожделение.       Если душа того потребует — завтра придёт и новая дева, а может быть, юноша, и все они — продающие свои тела без гримасы на лице. Блюр скрывает черты, открывая лишь тело — замечательно, и любовь не нужна.       Дыхание окончательно сбивается от руки, проникшей под кромку брюк и нижнего белья, Сону даже не расстёгивает тугой ремень — как-то протискивается. Его пальцы аккуратно окутывают крупную, наверняка покрасневшую головку, и вбиваются в уретру, извергающую полупрозрачную смазку. Судорожные вдохи и выдохи побуждают на дальнейшие действия. Губы касаются низа живота, там откуда начинается едва заметная линия тёмных волосков, ведущих к паху. Ещё родинка — крошка жаренного арахиса, Сону обводит её языком и, наконец-то, вынимает руку, чтобы быстро расстегнуть ремень.       — Ему сегодня будет очень хорошо, — усмехается Сону, языком скользя от основания до головки, очерчивая каждую крупно выпирающую вену. — Да, любимый? — он непредсказуем.       Рики сглатывает — ему не страшно, ему до одури интересен исход, ведь он примет всё, что сделает Сону. Таков его принцип жизни. А тем временем Сону с осторожностью вбирает в себя только головку, что едва помещается в маленьком рту, и посасывает её, оставляя подтёки прозрачной слюны. Рики смотрит ему рубиновые глаза до тех пор, пока на шее от тусклого света не мерцает подвеска. Он вытягивает ладонь и чуть разводит ноги, касаясь украшения, на котором поблескивает ещё и капля слюны вкупе со смазкой.       — Завтра поедем и закажем тебе подходящие серёжки, — только выдаёт он, а Сону, качнув головой, насаживается на полдюйма ниже. — Тебе так идёт, — удар по бедру.       Это как минимум значит закрыть рот. Сону не ласкает долго — не в его интересах, он оставляет короткий поцелуй в районе паха и поднимается с колен, одними губами шепча: «у тебя есть не больше минуты». Рики и вправду торопится, он стягивает с себя местами влажные брюки и кидает их на подлокотник дивана у ног. Его обнажённое тело блестит на вечернем свету из-за подтёков пота от сильной перевозбуждённости, а член болезненно зудит и, по ощущению, пульсирует — неприятно.       Сону входит в гостиную с тюбиком смазки вишнёвого оттенка и с соответствующим запахом. Его бёдра изящно покачиваются из стороны в сторону, а талия — точёный стебель молодой розы. До чего прекрасен и цветаст на сравнения. Сону устраивается между разведённых обнажённых ног мужа и распаковывает новый продукт, шелестя упаковкой. Видимо, будет первые секунды обжигающе холодно. По пальцам стекает смазка, срываясь каплями на чёрную обивку дивана. Сону елозит прохладный лубрикант в ладонях и после касается члена. Им не нужны презервативы — они уверены друг в друге, оттого Сону и смазывает широкий пенис, не жалея продукта. В ответ он слышит вздохи и питается ими.       Следующее действие Сону заставляет Рики с силой прикусить губу, почти вгрызться в неё. Короткие, но изящные пальцы проникают в его тёплое нутро по шумок тихого скулежа. О боже… Он никогда не сможет растянуть себя так, как Рики. Но сейчас мужчина бессилен, в его возможностях только смотреть и впитывать сею картину. Сону вводит в себя четыре пальца — чертовски мало, нет, даже ничтожно. Они напросто не сравняться с шириной члена, что вскоре будет в нём по самое основание. Представление заканчивается быстро. Ведь цветок не в силах цвести без света.       — Со… — не успевает заканчивать, Сону крепко жмёт свою ладонь к его рту и, убедившись, что Рики молчит, взбирается на бёдра.       В его ладонях член невероятно огромен, он, конечно, помещается в обхват, но смешно. С поджавшимися губами Сону насаживается на него и хрипит. О чёрт… Его скулёж режет слух; бёдра бьются о бёдра с влажным шлепком. Внутри Сону невероятно тепло, особенно горячо от мгновенного соприкосновения головки и простаты. Но Рики намного глубже.       И Сону не двигается, он вытягивает руки вперёд и цепляется за плечи Рики, его живот втягивается с осторожностью, ведь дышать тяжело — небольно, именно тяжело. Рики ощущает тепло, его член напросто объят горячими стенками, сжимающими и старающимися вытолкнуть. Почему Сону не смеет и приподняться, совсем чуть-чуть — на пару дюймов, чтобы добить обоих. На его влажных губах цветёт улыбка, которая мажется о щёку. Одно движение — и стон, врезающийся в розоватую щёку. Рики хотел было переместить свои ладони на ягодицы, но Сону фыркает и шлёпает по ним.       — Твоя вредность не знает предела, — осторожно говорит мужчина, получая в ответ легкий кивок. — Ещё скажи, что больше не двинешься.       — Говорю, что больше не двинусь, — Рики раскрывает рот в немоте и давится хрипотцой, а Сону аккуратно пальцем очерчивает наливающийся синевой засос на груди. — Ты такой красивый, когда растерян. Мне нравится греть тебя внутри, ты знал?       — Ты издеваешься? — Сону только улыбается и чуть напрягается, чтобы дотянутся до бутылки красного вина.       Бокал постепенно наливается кровью, пленит взгляд и утомляет одновременно. Сону делает неспешный глоток и немного приподнимается, сразу же опускаясь, он затыкает Рики влажными губами, проталкивая вино в полость рта и слизывая капли, медленно стекающие по подбородку. Можно легко подавиться, но оттого Сону и сокращает свои движения к минимуму, позволяя мужу проглотить сладковатый напиток.       — Я не люблю вино, ты знаешь… — знает, поэтому и поит с ветряной усмешкой и пунцом на щеках. — Сону, пожалуйста, двигайся…       — Повтори ещё раз, детка, — он наблюдает, не смыкая свои лаковые глаза, наблюдает осторожно и с азартом умелого игрока.       Сколько уже Сону держит член в себе и не издаёт ни звука, только парирует на разглагольства. Минут пять-десять? За это время Рики бы уже несколько раз наполнил его спермой и уложил спать — ладно, преувеличение. Но первый круг был бы пройдет с тягучим оргазмом.       Сону добивается одного — мольбы, но даже она пройдёт мимо, ведь его действия начнутся в любой другой момент. Ему хочется начать дразниться, давить на бывалое и просто демонстрировать своё превосходство, вкупе с властью над всем телом и рассудком Рики. С губ не срывается жалкого повторного «пожалуйста», оттого мужчина и бездействует, допивает последние глотки с бокала и демонстративно вытягивает руку с тихим «ой», стекло бьётся в крупные осколки, разлетаясь по всему тёмному паркетному.       — Прости, не могу сдвинуться, — со смешком и облизывая губы, выдаёт Сону.       — Просто сделай это, блядство, — Рики едва рычит, с губ срывается шипение, проходящее по чужой коже мурашками.       Его сдавливает, горячо и плотно, а член пульсирует, ведь нет сдвига — нет и толики удовольствия. Конечно, даже несомненно, Сону, сидящий на его члене верхом, безупречен, обворожителен и просто искусен. Но двигаться в нём куда приятнее, особенно растягивать стенки до лёгкого покалывания, а головкой бить по простате. Губы ссыхаются, Рики шикает и грубо сжимает округлые ягодицы своими пальцами, до полумесяцев на бледной коже. Сону вскрикивает; казалось бы, куда глубже, но член, кажется, упивается в самое нутро, едва давя на стенки. Рики не просит втянуть итак напрягшийся живот, ещё полдюйма, и очертание выбьётся. Они оба не любят грубость: Сону предпочитает медленные проникновения, а Рики — нежность, с которой входит.       Член с истомой покидает растянутый анус, оставляя после себя пустоту и ожоги. Самому Рики дискомфортно, но он, убедившись, что Сону упёрся в его грудь, раздвигает ягодицы и вновь входит, но медленно, позволяя телу стянуться в сладкой неге.       — Чёрт, Рики… — Сону вжимается острыми ногтями ему в кожу и хнычет, громко и жадно, наслаждаясь медленными толчками.       Мешается всё: боль с удовлетворением, слёзы с влагой на теле, губы и взгляды — затуманенные вожделением. Всего мгновение и дрожащее тело Сону накрывает более крупное; его бёдра зажимают крепкую талию, а воспалённый член трётся меж животами, меж мягкостью и твёрдостью. Вздохи растворяются в дефицитном воздухе, а немота бьёт комом по глотке. Сону хочет пить, но больше всего жаждет, чтобы Рики не останавливался и находился в нём.       Он растянут, чересчур и как никогда, а анус сжимается от каждого ощущения пустоты. Рики заполняет его идеально, не оставляя лишнего пространства. Его большая ладонь протискивается между животами и сжимает сочащийся смазкой член. Рики надрачивает его в такт с неспешными толчками и целует покрытую пятнами шею. Алый бант, прилегающий к впадине у ключиц, мешается, и мужчина зубами цепляется в платиновую цепочку. У него хватает и сил, и желания, чтобы расцепить металл и откинуть украшение в глубь сверкающих осколков. Язык вбивается в ямку, скользит к ключицам, а зубы цепляются за очерченные кости.       Вязкая сперма пачкает Сону изнутри, он морщится от неприятной наполненности и бессильно опускает ноги, с чувством того, что, помимо семя Рики, из него вытечет и душа. Диван чересчур маленький, на нём помещается только один Ким, но его муж налегает сверху; тела неприятно скрипят, соприкасаясь друг с другом. Оба дышат тяжело, с хрипотцой и закрытыми глазами. Сону сдвигает липкую чёлку с глаз мужа и осторожно целует во влажный рот.       — Ты порвал её, — взгляд Сону цепляется за цепочку, кусками лежащую на полу. — Нам нужно сходить в душ…       — Ты сможешь встать? — тихо спрашивает мужчина, но Сону отмалчивается.       У него болит каждая кость, мышца и сустав, а внутри сперма, неприятно стекающаяся по стенкам, и уже наверняка испачкавшая диван. Рики приподнимается на локтях, давая Сону возможность выбраться из-под него, и тот пользуется, с трудом ступая на более менее чистый участок паркетного пола — оступишься и осколок вопьётся в ногу. И Сону, к сожалению, делает неверный шаг, прямиком на огромный осколок, что больно режет его кожу на четверть дюйма. Он едва с писком соскальзывает, но Рики перехватывает его и берёт под колени и спину.       — Аккуратно, сильно болит? — Рики усаживает его на прохладный стол голыми ягодицами и в торопях надевает бельё с брюками, чтобы не чувствовать дискомфорт. — Положи ногу мне на колено, моя роза, — и Сону, объятый паническим шоком от глубокого пореза, дёргается, но лодыжку кладёт.       Кровь хлыщет с раны, пачкая чёрные брюки, а осколок на месте — на полу, но залитый последствиями. Его порез — ссадина от шипа на дикой розе, то есть от самого себя. Который раз он оступился с болью на душе… И в который раз кровотечение сомкнёт пластырь, любящий и дорожащий.