Bloody Roses

«Если бы я только знала, что каждый из нас не будет спать этой ночью, я бы выпила снотворного. Возможно, смертельную дозу… А может, и отравила бы всех своих друзей заодно. Не знаю. За прошедшие года я успела придумать несколько сотен исходов одного события. Что было, если бы мы не пошли на Ночь Розы? Что если бы в ночь перед праздником моя лучшая подруга не превращала срезанную розу в красивый аксессуар? Что если бы у меня не было ключа от Темницы? И ещё тысяча таких «если», которые в действительности не имели смысла. Мы всё равно пошли на главное торжество студенчества, ведь это была наша последняя Ночь Розы. Через несколько месяцев мы стали выпускниками и покинули университет. Все, кроме меня. Но об этом позже. Я никогда не любила форму Чанми: эти однотипные сарафаны и белоснежные рубашки, которые приходилось стирать на руках чуть ли не каждый день, меня угнетали. Поэтому Ночь Розы была похожа на глоток свежего воздуха. И глоток чего покрепче, поскольку преподаватели и старосты закрывали глаза на попытки студентов протащить алкоголь. Платья каких захочешь расцветок, выглаженные костюмы, запах смешавшихся парфюмов и свободы. Именно такой я запомнила Ночь Розы. Но в год выпуска 1998 года она обросла некоторыми пренеприятнейшими деталями. Череда неприятностей началась с поздравительной речи ректора и некоторых преподавателей, в число которых входил наш куратор. Сонсенним Кан. Будучи двадцатилетней студенткой, я не осмеливалась говорить о нём что-либо. Слишком опасалась, что друзья догадаются о природе наших отношений. Но приближаясь сейчас к тому возрасту, в котором он был в 98-м, я наконец могу сказать, каким он был на самом деле. Даю читателю полное право меня осудить. Мужчина необыкновенного ума, стройный и до сих пор привлекательный в свои 40 с небольшим, чуткий и галантный. Когда он читал лекции, я могла слушать, не отвлекаясь, что для меня на последнем курсе было уже нетипично. Кажется, приоритеты я расставила ещё на первом курсе, и учёба точно занимала последнее место. Он сразу обеспокоился моими частыми прогулами и проблемами с успеваемостью. Поэтому стал не только куратором, но и научным руководителем, как он это любил называть. Стоит ли говорить, что ничего «научного» в наших встречах не было. Я стремительно влюблялась в преподавателя, взрослого мужчину, у которого была семья. Полагаю, учёба в Чанми окончательно отравила мне мозг, потому что другой причины своей влюблённости я не видела. И так как мой мозг был окончательно отравлен, я совершала необъяснимые вещи. Но об этом тоже позже. Когда ректор закончил свою нудную речь, пришла очередь сонсеннима. Похлопав по микрофону пальцем, он ярко улыбнулся и обвёл взглядом толпу. Говорил он так же завораживающе, как и на своих лекциях, поэтому я даже не пыталась уловить суть. Его ровный бархатный голос, даже искажённый микрофоном, производил должное впечатление. Закончив речь, он бросил на меня короткий взгляд, но не задержался им, а сразу же отвернулся, будто я была случайной студенткой из толпы. Я сжала челюсти и смахнула мешавшую прядь, будто его поведение меня совсем не смутило. Прежде он никогда так не делал. Не смотрел на меня, будто я пустое место. Когда официальное поздравление преподавательского состава закончилось, и толпа у сцены стала разбредаться кто к танцполу, кто к беседкам, я выцепила сонсеннима глазами и подбежала к нему, пока он не ушёл. В тот момент мне было плевать, что друзья проводили меня недоумевающими взглядами. Будучи в обществе, я не могла позволить себе фамильярностей, поэтому, насколько позволяли туфли на каблуках, всеми силами старалась оказаться в его поле зрения. Когда мне это наконец удалось, он неуверенно остановился и бросил взгляд куда-то мне за плечо. Потом вдруг напрягся и посмотрел на меня уничтожающим взглядом. Но меня это не устраивало. Мало того, что я поддалась чувствам и влюбилась впервые в жизни, так мной ещё так бессовестно играют. Поэтому я в порыве направилась прямиком к нему, но замерла, как только услышала знакомый писклявый голос из-за своей спины. Обладательница этого «ангельского» голоска подбежала к сонсенниму с возгласами «Папа! Платье просто обалденное. Спасибо!» и повисла у него на шее. Он принял объятия дочери, но быстро отстранился, поскольку не привык к проявлению чувств на публике. Вскоре к ним подошла низенькая женщина, которая, как я догадалась, была матерью и женой. Его дочь была первокурсницей. Миниатюрная, хрупкая на вид девушка, которую я сначала боялась, а потом начала неумышленно ненавидеть. Впервые я её увидела, когда выходила из кабинета сонсеннима, а она мчалась по коридору прямо на меня. Этот ураган с косичками я никогда не забуду. Извинившись за то, что чуть не сбила меня с ног, она коротко поклонилась и схватилась за ручку двери. — Ещё раз простите, онни. Вы, кажется, учитесь под кураторством моего папы? Меня зовут Кан Чанми. Рада познакомиться с вами. В ответ я смогла выдавить только своё имя, после чего она скрылась за дверью, а я так и не смогла сдвинуться с места из-за испытанного шока. Эта девчушка была не только дочерью сонсеннима, — думала я тогда, — её ещё и назвали в честь университета. Не позавидуешь. Хотя как позже оказалось, имя она переняла от своей прабабки, которая являлась одной из основателей этого учебного заведения. Находясь буквально в паре метров от счастливого семейства, я всеми силами старалась не подавать вида, что смотрю именно на них. Но тут и невооружённым взглядом было видно — во мне начинала закипать та самая ненависть. Поэтому развернувшись, так что полы платья взметнулись в воздух, я побежала в противоположную сторону — к своим друзьям. Хан и Со уже распивали на двоих какую-то бутылку с крепким алкоголем, остальные довольствовались пуншем и закусками. Я плюхнулась на скамейку рядом с пьющими и попросила Хана налить мне стопку. Его дама в это время сидела напротив, одетая как никогда роскошно, с ансамблем из своей дурацкой неестественно яркой розы на запястье, и сверлила нас взглядом. Когда я уже собралась отправиться в Мерло, чтобы посвятить себя ставкам и картам, Хван преградил мне путь. — Ты куда это собралась? Мы же только начали веселиться. — Веселитесь, кто вам мешает, — буркнула я и попыталась его обойти. Тщетно. — Эй, ну чего ты? Что с настроением? Мы тут коллективным разумом подумали и решили, что раз уж это наша последняя Ночь Розы, да и вообще последние месяцы в Чанми, нужно соблюсти традиции. И напоследок побегать в Темнице. Идея так себе, карты меня влекли куда больше, но под натиском восьми пар глаз я сломалась. Как всегда. — Ладно. Ключ у меня с собой. Можем пойти прямо сейчас. — А как же танцы? — послышался жалобный голосок моей подружки. Ну, конечно. Она то всё мечтала, что на танцполе Хан преподнесёт ей заветную розу и признается в чувствах. — Ой, да кому нужны эти танцы? — поднялся главный пьяница в компании и опрокинул очередную стопку. Хотя, признаюсь, раньше я за ним такого пристрастия не замечала. — Лучше в Темнице растрястись, чем на тесном танцполе. Для неё этот аргумент был контрольным, поскольку что бы ни сказал Хан, она с этим соглашалась. Влюблённая дура. Хотя я была в принципе не лучше. Чтобы не вызвать подозрений и ненужного внимания, мы направились в подвал главного корпуса парами. И так как нас было неравное количество, мне пришлось примкнуть к моей лучшей подруге и предмету её воздыхания, который время от времени терял равновесие и сходил с каменной дорожки на траву. Держа его под руки с разных сторон, мы шли прогулочным шагом, огибая главный корпус. Где-то за нашими спинами шли остальные. В какой-то момент Хан наступил на подол моего платья и получил в ответ несколько матерных слов. — Какая ты сегодня стерва всё-таки, — борясь с икотой, пробормотал он. — Но я тебя за это так люблю… Он склонил голову, поэтому боковым зрением я заметила, как наша дама сердца встрепенулась и резко подняла глаза. Я поняла, что беседа идёт не в ту сторону, поэтому предприняла попытку её разбавить разговором ни о чём. — Так я стерва только сегодня? Хм, обижаешь. Это моё ежедневное занятие. — Мне нравится, что ты не отрицаешь это. И даже, наоборот, будто гордишься. Таких как ты нигде не встретишь. Услышав от Хана комплиментов на десять лет вперёд, я отпустила его и пошла вниз по ступенькам к двери, ведущей в Темницу. Они остановились наверху и не пошли за мной. Что ж, полагаю, им есть что обсудить без моего присутствия. И я, если честно, была только рада уйти подальше от чужих разборок. Поковырявшись в тяжёлой металлической двери ключом, я наконец смогла её открыть и выдохнуть. Только я выпрямилась, как услышала ненавистный каждой клеточкой моего тела писклявый голосок, кричащий «Оппа! Подожди!». Только этого сейчас не хватало. Оставив дверь открытой, я поднялась по ступеням к друзьям. Как только я увидела сияющее платье и такое же лицо дочки сонсеннима, мои конечности тут же стали подрагивать от накатывающей ненависти. Она, двумя пальчиками держась за пиджак Хана, будто за спасительный трос, смотрела на него с благоговением. Мне хватило лишь минуты, чтобы понять, что девчушка прибежала сюда исключительно ради него. Ещё одна поклонница неприступного выпускника-поэта. Как прискорбно, учитывая, что он на протяжении того времени, что я его знаю, не выказывал интереса ни к кому, кроме своих любимых писателей, которые давно умерли. Эти земные увлечения, влюблённость, отношения, казалось, его никак не привлекали. Однако мою лучшую подругу это не останавливало. И вроде бы у них даже произошёл сдвиг в отношениях, пусть и незначительный. Поэтому появление Кан Чанми ей не то чтобы не понравилось, а окончательно вывело из себя. Бросив на неё пару обеспокоенных взглядов, я покачала головой, намекая, чтобы она не делала глупостей. А она могла. Я достаточно хорошо её изучила. Однако моя дама червей лишь криво улыбнулась и сделала пару шагов вниз по лестнице. — Идём? Вон и остальные подтягиваются. Пойдёшь с нами? — обратилась она к первокурснице, которая в ответ лишь пару раз хлопнула глазами и ещё больше засияла от счастья. — Конечно! Спасибо, онни. Я буду только рада, никогда ещё не была в бывшем музее. — Зови его Темницей, — звонко икнув, сказал Хан. — И лучше держись рядом с нами. Дама червей к тому моменту, как мы стали спускаться по ступеням, уже вошла в дверь, никого не дожидаясь. Я буравила её спину взглядом всё это время. Что она задумала? В Темнице мы были не первый раз, поэтому знали все подводные камни. Точнее, статуи, на которые можно было легко наткнуться в темноте, кипы картин в углах и вёдра с краской, которые здесь поставили недавно. Надеюсь, администрация не будет замазывать стену признаний, иначе Темница потеряет одну из своих изюминок. Некоторые влюблённые студенты этого просто не переживут. Так как я вошла последней, я плотно закрыла дверь и нашарила ручной фонарик, который мы припрятали между кипой картин и стеной. Слава богу, он работал и мог освещать путь хотя бы немного. Сама не заметив, я оказалась рядом с дочкой сонсеннима и выпускником-поэтом, которые двигались медленнее всех. — Как здесь необычно, онни, — прозвучал восторженный голос справа от меня. Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Вообще-то администрация университета не поощряет такие хождения, — проскрипела я. — Так что запоминай и впитывай. Ты здесь вряд ли появишься когда-то ещё, папочка не разрешит. Последние слова сочились ядом, но она этого не заметила. Либо просто сделала вид. Мы шли медленно, пока она осматривала стены и восторгалась каждой записи, как маленький ребёнок. Хан плёлся по другую сторону от дочки сонсеннима, и я слышала лишь его шумное сопение. Будет не весело, если он захочет вздремнуть прямо здесь. В Темнице нужно держать ухо востро — мало ли, опять охранники спустятся. Я сомневалась, что он сможет от них убежать, если потребуется. Постепенно мы дошли до конца Темницы, где нас уже поджидали остальные. Я вручила фонарик Хвану и потянулась. Хотелось уже сесть, желательно в кресло где-нибудь в Мерло и посвятить себя увлекательной игре. А не таскаться здесь, как какой-то чёртов гид для первокурсницы. Кто вообще придумал тащиться сюда в Ночь Розы? Я бы с радостью оказалась где угодно, но точно не здесь. — Ну, что? Не изменяем традициям? — откуда-то из-за спины раздался голос Со. — Разминаемся и бежим. Я снова сдержалась, чтобы не закатить глаза. Он предлагает нам бежать в платьях и туфлях. Просто гений, ничего не скажешь. Только я хотела едко ответить, как меня нагло перебили. — А зачем бежать? И куда? — не сдержала своё любопытство дочка сонсеннима. — Традиция такова: все источники света выключаются, чтобы была полная темнота. А потом ты просто бежишь вперёд. В неизвестность. — Разве это не опасно? — по её лицу пробежала тень сомнения. Наверняка представила, как дорогой папочка будет её отчитывать. — Мы это уже сто раз делали, — вмешался Хван. — Как видишь, живые. — Но если боишься, то лучше просто постоять в углу, — моя дама червей наконец подошла чуть ближе к ним с Ханом и схватила его за свободный локоть. — Вдруг разобьёшь свой прекрасный носик. Первокурсница лишь вздёрнула подбородок и крепче ухватилась за второй локоть. — Не боюсь. Я тоже хочу приобщиться к традициям университета. Моя подружка пустила в ответ короткую улыбку и отвернулась. Хван вышел вперёд с фонариком, на счёт три выключил его и спрятал в карман. Помещение опять погрузилось в непроглядную тьму. Первая четвёрка сорвалась с места. Послышались стук каблуков и девичьи весёлые крики. Я рукой нащупала голубков Со и побежала, крепко держась за них, боясь или вывихнуть себе лодыжку или запнуться о подол платья. Я ощущала необъяснимую тяжесть, будто мои ноги налились свинцом и хотели срастись с землёй. Низ живота стало тянуть, и я стала проклинать каблуки и своё решение побегать на них. Я бы ещё долго сетовала на это и мысленно стонала, если бы не услышала чей-то резкий вскрик. Он разрезал все остальные звуки и повис в воздухе. Мы остановились, но не могли понять, что произошло. Все стали кричать Хвана, ведь он единственный, у кого был фонарик. В тот момент я подумала, почему мы не взяли ещё один на такую большую компанию. Один фонарик на девять человек — это даже звучит несерьёзно. Оказалось, что Хван уже добежал до другого конца Темницы, поэтому среагировал не сразу. Наконец он оказался рядом с нами и включил фонарик. Мне пришлось втянуть воздух носом, когда я увидела, как дочка сонсеннима прикрывает глаз обеими руками и собирается разреветься. Хан и его дама сердца стоят напротив, он продолжает держать руку первокурсницы, а моя подруга с нескрываемым ликованием смотрит на плачущий комочек, в который превратилась Кан Чанми. Только когда я подошла ближе, чтобы попытаться разрешить эту ситуацию, иголка испуга и даже ужаса кольнула мой желудок. Убрав руки от лица, девчушка посмотрела на меня своими заплаканными глазами. Точнее посмотрела-то она только одним — второй никак не открывался, а по нижнему веку бежала тонкая струйка крови. Именно в этот момент вся моя неприязнь ушла, сменившись необъяснимой жалостью. Девчушка будто уменьшилась в размере, её плечи подрагивали от каждого нового всхлипа, а лицо исказила боль. Она казалась такой маленькой, такой беззащитной, что у меня невольно сжималось сердце. — Что произошло? — наконец подошла к ней я и, положив холодную ладонь на её дрожащую руку, которая всё тянулась к глазу, попыталась её успокоить. — Онни… Дальше не последовало ничего кроме всхлипов. Я пригляделась — её глаз начал опухать, и веко приобрело нездоровый серый оттенок. За моей спиной слышался неясный шёпот, а парочка Хан всё стояла и пялилась, так и не сказав ни слова. Непонятно отчего, я захотела их обоих ударить головой о стену, к которой они прижимались. — Может, глазом на что-то наткнулась, — подошёл ко мне Ли и осмотрел рану. — Да ты медик, — сейчас меня, по-видимому, раздражали все. — Здесь не на что натыкаться. Тем более, Чанми бежала посередине. Вдруг меня осенило. Мне не понравилось, в какую сторону забрели мои мысли, но остановить этот процесс уже было невозможно. Я обернулась и посмотрела на свою подругу с непониманием. Это случилось явно не без её помощи. Но зачем? Я не успела задать ей этот вопрос. То, что произошло дальше, стало началом конца. До этого ровно стоящая на ногах первокурсница вдруг повалилась на стену и стала сползать по ней на пол. Её прекрасное платье, подаренное любимым отцом, покрылось слоем пыли и грязной штукатурки. Только когда она села, я и Ли подбежали и опустились на корточки. Остальные собрались в кучу за нашими спинами. — Что чёрт возьми происходит? — слышала я сквозь пелену недовольное ворчание Со. — Отойди, мне не видно, — шёпотом лепетал кто-то из девушек. Лицо дочки сонсеннима стало таким бледным, что сливалось со стеной, а губы приобрели контрастный алый оттенок. Где-то на задворках сознания я понимала, что её вид кричал о том, что её отравили. Но в пустом помещении бывшего музея не было яда или отравы. Здесь даже крыс не травили. Всё происходило слишком быстро. Она не успела даже пискнуть или что-то сказать, как глаза её закрылись. По нижнему веку и вниз по щеке потекла капля крови. Я никогда не была слишком восприимчивым или сверхчувствительным человеком. Но в тот момент моё лицо загорелось от паники и непонимания, что делать дальше. Мне захотелось кричать и одновременно плакать. Ли стал хлопать её по щекам, а шёпот за спиной превратился в настоящий ропот. Я успела лишь бросить острый взгляд на свою подругу и подняться. Низ живота снова стало невыносимо тянуть, и я уже начала думать, что простудилась. — Что ты сделала? — удивительно спокойно спросила я, хотя хотелось сорвать голос. — О чём ты вообще говоришь? Я ничего не делала. — Как и подобает даме червей, она старалась звучать искренне. Но я не поверила. — Я так же напугана. В чём ты меня хочешь обвинить? — Ни в чём. Я просто хочу понять, что случилось, — сделав шаг вперёд, я оказалась слишком близко к её лицу. Непривычно. — Ты что-то сделала? Моя дама мотнула головой, но это скорее было сделано рефлекторно. Потом она задела своё запястье и стала что-то теребить, так что мне пришлось опустить голову. Та самая роза, которую она вчера срезала маникюрными ножницами в оранжерее, аккуратно сидела на её запястье, как безобидный и довольно симпатичный аксессуар. Ниже ярко-красного бутона на остатке срезанного стебля торчал один единственный шип. Он был влажным, но я не смогла разглядеть отчего. Когда я подняла голову, то увидела в её глазах то же самое — страх. Ядовитый и всепоглощающий. Поэтому в ужасе отшатнулась и прикрыла ладонью рот, чтобы никто не услышал мой жалкий всхлип. В голове сразу стали всплывать вырезки из книги, которую мы с моей дамой прочитали, нелегально проникнув в библиотеку ночью (хотя если у меня был ключ, можно ли это считать нелегальным?). Эта книга хранилась отдельно от остальных, хотя выглядела весьма обычной, повествующей об истории университета. Но удивительно то, что в ней была информация о нездоровом увлечении основательницы Чанми цветами, в частности розами. Эта бабка была до того ненормальной, что смогла вывести собственные сорта, некоторые из которых были ядовитыми. И как утверждала книжка, все они были успешно утилизированы. Думаю, этот успех можно считать сомнительным. В своих мыслях я бы ушла ещё дальше, если бы не услышала неугомонный спор своих друзей. «Надо срочно звать кого-то! Сонсеннима или, не знаю, охранников хотя бы». «Ты совсем дура? Нас тут же турнут отсюда быстрее, чем пробка из шампанского вылетит». «Зато выпускные экзамены не придётся сдавать». «Ты можешь не напоминать об этом хотя бы сейчас?» «Да помолчите вы про экзамены. Мы что просто будем смотреть на дочь сонсеннима, которая сидит тут без сознания, как овощ?» «Ребят… Она всё». Ли обернулся и посмотрел на нас, всё так же сидя на корточках. Мы замерли. На мгновение Темница погрузилась в тишину. А потом я, наступив на платье и чуть не навернувшись, подбежала к бледной девчушке и опустилась на колени. Кровавая слеза засохла на её щеке. Я протянула руку к шее и испугалась, какой холодной она была. Как у трупа, хотя прошло не больше тридцати минут. Под своими пальцами я не ощутила пульса. Кан Чанми была мертва. С полными слёз глазами я поднялась и попятилась назад. Ли смотрел на меня таким же обезумевшим взглядом, непонимающим, свидетелями чего мы на самом деле стали. На тот момент, когда Чанми сидела, наклонившись на стену и не дыша, мы ещё были свидетелями. Не убийцами. Ими мы стали немного позже. Все молчали. Я боялась смотреть на своих друзей, живот стал ещё сильнее болеть, поэтому пришлось снять ненавистные туфли и стоять на холодном полу босиком. Не самое лучшее решение, но, надеюсь, читатель может понять — шок отключил мой разум. Но когда коллективный ступор немного сошёл на нет, и пришло осознание, началась суматоха, разбавленная матерными словами и взаимными оскорблениями. Дружба стала разрываться по швам. А я так и стояла в стороне, с ошалелыми глазами смотря на происходящее. «Я говорила, надо было звать на помощь!» «Да никто бы не успел ей помочь!» «Может и успели бы. А сейчас что предлагаешь делать? Всё равно придётся звать кого-нибудь. Не оставлять же бедняжку здесь одну». «Ты выжила из ума или что? Если начнут рыть, то мы будем первыми подозреваемыми в убийстве». «Я не хочу в тюрьму». «Да никто не хочет! Что за херню вы несёте? Мы ни в чём не виноваты». «Но мы не можем оставить её здесь одну. Что нам делать?» «Выдадим за несчастный случай». Хан наконец отлип от стены и подошёл к остальным. Он очевидно окончательно протрезвел, потому что его идея прозвучала довольно бодро. Мне пришлось подавить позыв рвоты, когда взгляд случайно упал на дочь сонсеннима. — Что ты имеешь в виду? — нахмурился Хван. — Какой несчастный случай? Я по сей день помню то, что Хан ответил, слово в слово. Он говорил так, будто сочинял очередную зарисовку в своём дневнике. Он всегда был талантливым рассказчиком и искусным поэтом. «Будучи весьма любознательной девушкой, Кан Чанми спустилась в помещение бывшего музея одна. Обойти охранников не составило ей большого труда, ведь дочь уважаемого преподавателя, без пяти минут профессора, обладает некими привилегиями. Она не захотела включать верхний свет, поскольку слышала от выпускников, что существует традиция бегать по Темнице в кромешной темноте. И, разумеется, тоже захотела попробовать. Но к сожалению, она не вспомнила, что выпускники предупреждали её о статуях человеческого роста. Немногое, что осталось от бывшего музея. Поэтому, когда она на всей скорости бежала навстречу темноте, то столкнулась с одной из таких статуй, и удар головой об острый мрамор стал для неё смертельным». Когда Хан закончил, и остальные стали обсуждать его задумку, мой взгляд упал на даму червей. Она стояла всё там же, прижавшись к противоположной стене спиной и смотря на меня. Мы обе молчали. Она часто дышала и оттягивала ленту, которой была привязана роза к запястью. Я не понимала, как она сдержалась и в панике не откинула цветок куда подальше. Меня начало не на шутку мутить. Голова кружилась, а перед глазами прыгали тёмные пятнышки. Я уже начала думать, что тоже отравилась. Может, это был бы хороший для меня исход. В любом случае, не хуже той жизни, которую мне пришлось прожить после Ночи Розы. Я смотрела, как парни тащили девчушку к статуе. Самая опасная из них стояла почти у самой двери, через которую мы вошли. Помню, как мы специально обозначили, до какого места можно бегать, чтобы не наткнуться на неё ненароком. Я плелась в самом конце и особо не слушала, о чём говорили остальные. Мне было не до их болтовни. Поэтому, когда основной поток не вовлеченных в дальнейшие события людей отошёл к двери, я осталась с парнями и мёртвой девушкой у статуи. Разумеется, я не знала, что они собрались сделать. Если бы я только знала… Как тряпичную куклу, Хван и Хан с небольшого разбега ударили её об острый край статуи головой и отпустили. Моя заторможенная реакция стала очередной ошибкой. Под светом ручного фонаря я увидела, как дочь сонсеннима с окровавленным лбом упала навзничь, встретившись с твёрдым полом. Звук соприкосновения бетона с её черепом я запомнила на всю жизнь. Было бессмысленно терпеть. Я рванула к ведру с краской, который стоял в углу, и отправила туда содержимое своего желудка. Меня никогда прежде не рвало так сильно, и я бы, наверное, забила тревогу, если бы не была занята попытками забыть только что увиденное. Но после того, как я закончила, мне не стало лучше. Почувствовав, как меня повело в сторону, я наступила на подол платья и определённо упала бы. Но Хан подбежал сзади и схватил меня за подмышки. Я стала проклинать его всеми известными ругательствами. Живот болел, во рту со слюной смешалась кислота. Я не могла открыть глаза, но почему-то всё прекрасно слышала. Затвор железной двери, поворот ключа. Кто-то забрал мой ключ, очнусь — убью. Невнятное бормотание где-то позади и тихие всхлипы впереди. Сбитое дыхание прямо над ухом. Я вспомнила, кому оно принадлежит. Поэтому, пересилив своё состояние, прохрипела. — Ты будешь гореть за это в аду, Хан. — Мы все будем. Каждый из нас. Это было последнее, что я услышала, перед тем как потеряла сознание. Он был прав тогда. Я ощутила на себе это предсказание очень скоро. Раньше, чем все остальные.

***

Когда все оплакивали смерть юной Кан Чанми, первокурсницы и активистки с факультета журналистики, я узнала, что беременна. Конечно, в ту Ночь Розы я об этом даже не догадывалась. Да что там догадки, я боялась даже думать об этом. Потому что отцом мог быть только один человек. Тот, кто после смерти дочери стал совсем другим. Мне он напоминал скорее призрака в те моменты, когда мы виделись. Ведь со смертью дочери умер и он сам. Только это произошло иначе. Как я уже сказала, видеться мы стали реже. Не только потому, что сонсенним очень тяжело переживал эту трагедию. Оказалось, что я переживаю её не легче. И особое положение, в котором я оказалась и о котором боялась кому-либо говорить, только усугубило наши отношения. Поэтому, избегая всех кого только можно было, я проводила долгие дни в библиотеке и на природе. В первом месте мне удалось ещё немного почерпнуть о розах, а во втором — отпустить тяжёлые мысли и найти гармонию с собственным телом. По началу во мне не было заметно никаких внешних изменений. Но чем ближе был выпускной, тем заметнее становился мой живот. И скрывать его получалось с большим трудом. Но я не хотела избавляться от ребёнка. Хоть и знала, что будет после: родители сойдут с ума и по итогу отвернутся, чтобы не жить с моим позором. Друзья сделают то же самое, просто постепенно и не так заметно. Всё, что я когда-либо знала, подверглось переосмыслению. Моя жизнь изменила курс, причём довольно резко. Стоя в комнате и выбирая подходящий наряд для учёбы (больше половины вещей я не могла надеть), я услышала стук в дверь. Обернулась. Кого принесло сюда так рано? Увидев свою лучшую подругу полностью собранной и с сумкой на плече, я немного удивилась. Она никогда не заходит ко мне перед занятиями. — Ты ещё долго? — с любопытством оглядев вещи, раскиданные на моей кровати, она вошла и закрыла дверь. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Точнее показать. Собирайся быстрее. — Я не могу собираться, пока ты на меня смотришь. Её тонкая и бледная шея резко повернулась на мои слова. Отросшие волосы взмахом перекинулись со спины на плечи. — С каких это пор? — С недавних. — Я не понимаю. Ты стесняешься? — В какой-то степени да. — Но мы же лучшие подруги, забыла? С чего ты вдруг меня стесняешься? — А с того. Сколько раз мы общались за последние два месяца? Ты даже не приехала меня навестить в больницу. Не такие далёкие воспоминания болью отразились на её белоснежном лице. Я только сейчас заметила, как сильно она похудела за это время. Чего не скажешь про меня. — Я подумала, что у тебя просто нервный срыв после… сама знаешь чего. Поэтому решила тебя не беспокоить. Но сейчас всё хорошо, да? Выглядишь здоровой, вся сияешь. Челюсти сжались так сильно, что я испугалась, как бы не раскрошились зубы. В последнее время мне только и хочется кого-нибудь ударить. Но я устала. Поэтому сейчас просто убрала малиновую шёлковую блузку, которую плотно держала у живота, и откинула её на кровать к остальным. Я видела, как чужие глаза сначала с непониманием, а потом медленным осознанием скользят по моему телу и лицу. Мгновение — и её лицо озаряется ужасом, смешанным с каплей удивления. Она медленно поднимает на меня глаза. — Ты беременна или слишком плотно позавтракала? — Первое, — покачав головой, сказала я. — Кто отец? — её голос дрогнул. Отвожу взгляд, чтобы набраться смелости и сказать правду. По её лицу видно, что она ожидает худшего. Боится, что я назову её любимого Хана. — Сонсенним Кан. — Кан? — Ты не ослышалась. Она едва заметно выдыхает, однако выражение шока никуда не уходит. Оглядывается по сторонам, смотрит в пол и качает головой. Вот и первое разочарование. — Ты же не будешь оставлять ребёнка? — звучит скорее как утверждение. — Буду. Я уже всё обдумала. — Это разрушит тебе жизнь, — наконец она поднимает глаза. Они вот-вот наполнятся слезами. — Может быть. Или нет. Возможно, он станет лучшей версией меня. Станет отличным игроком в карты, будет так же сильно любить книги. Или научится играть на пианино. Я всегда хотела, но усидчивости не хватало. А может, мой ребёнок подружится с твоим. Думаю, разница в возрасте не будет для них помехой. — Я… — какое-то время она просто сжимает и разжимает кулаки, пытаясь совладать с эмоциями. — Никогда не думала об этом. Даже сейчас. Мне трудно представить, что у нас когда-либо будут дети. Это сумасшествие. Подавив смешок, я хитро улыбнулась. — Неужели не хочешь себе второго зануду Хана, который будет постоянно что-то писать и проводить одинокие вечера в библиотеке? Если он пойдёт в отца, конечно. Не ребёнок, а просто мечта. — Ой, — отмахнувшись, она тоже улыбнулась. — Тогда боюсь представить, каким будет твой. Таким же невыносимым, как ты, или таким же соблазнителем, как сонсенним? Как только она произнесла последнее слово, наши улыбки сошли на нет. Глупо было обсуждать будущее и детей, когда мы обе прекрасно знали, что всё-таки произошло в Ночь Розы. И какую роль в этом событии сыграли мы все. Однако и в этот раз мы не стали обсуждать то, что произошло. А вместо этого отправились в излюбленное место моей подруги. Как можно было догадаться, прямо перед первыми лекциями она потянула меня в пристрой малого корпуса, именуемый «оранжереей». Снова. Её шаг был таким устремлённым, что я еле поспевала сзади. Мы быстро пересекли поляну у главного корпуса и обошли малый. Когда мы оказались в оранжерее, я до неприличия вспотела. И как я теперь в таком виде пойду на лекции? Май ещё не закончился, а погода уже согревала. Даже слишком. Внутри было пусто и прохладно, и я удовлетворённо выдохнула. Моя дама в это время прямой наводкой направилась к тем самым чёртовым розам. Я остановилась в паре шагов от цветочного куста и в замешательстве посмотрела. — Ну и зачем мы здесь? — Я за всё то время, что мы не общались, тщательно изучила флору университета. Ты даже не представляешь, как это было утомительно, но сейчас не об этом. Я кое-что для себя открыла. Смотри. Она поднесла правую руку к веткам и уколола свой палец одним из острых шипов. Я даже среагировать не успела, как капелька крови уже образовалась на подушечке её пальца. Подавив порыв прикрикнуть на неё как следует, я подошла ближе и взяла её за локоть. — Ты ненормальная? Эти розы, они ведь… они убьют тебя так же, как Чанми. — Уверена? Криво усмехнувшись, она пошатнулась и протянула руку к кусту белой розы, что росла неподалёку. Её разум уже покрылся ядовитой дымкой, поэтому сорвать цветок получилось только со второй попытки. Без промедления она засунула весь бутон себе в рот и стала с нездоровым энтузиазмом жевать. Тогда я предположила, что моя подруга вполне могла сдвинуться после всего произошедшего. Иначе — что она творит? Пытается убить себя у меня на глазах, да ещё и вытворяя не пойми что. На какое-то мгновение мне стало жутко, и даже мурашки по рукам пробежали. Отчаяние заполняло меня изнутри с каждым новым движением её челюстей. Она присела на крохотную табуретку, которая выглядела весьма древней: зелёная краска облезла, а ножки стали постепенно разъезжаться в разные стороны. Я же устроилась на кирпичную ограду, которая отделяла гряды от дорожек, по которым ходил трудолюбивый мистер Шин, он же садовник, и тупые студентки как мы. Моя дама смотрела в пустоту на протяжении, возможно, минут двадцати. Я не засекала, но поясница у меня стала по итогу нашего сидения ныть, поэтому я поднялась. Прошло уже достаточно времени, но ничего не произошло, а значит, яд не подействовал. Румянец вернулся на её щёки, руки обрели прежнюю силу, и она поднялась следом, ярко улыбнувшись. — Ну как? Она ждала моей реакции, это было видно. Но я не могла разделить её восторга: это открытие — противоядие — сейчас уже не имело никакого смысла. Я просто опустила глаза в пол и тяжело вздохнула. — Никак. Этим мы всё равно не изменим прошлое. Не оживим дочь сонсеннима. Всё кончено, — здесь я назвала её по имени, что читателю знать не обязательно, но для меня было необходимо. — Пошли отсюда. Учёба скоро и так кончится, так хоть сходим на последние лекции. — Старая ты так бы не сказала. — Полагаю, новая я стала зрелым человеком. — Чёрта с два. Вся наша компания поехала крышей, вот что случилось. Никакая это не зрелость, — улыбку смыло с её лица, как будто её там никогда и не было. — И если следователь пока не нашёл на кого скинуть вину, не значит, что правда никогда не всплывёт на поверхность. Это абсцесс. И когда-нибудь весь гной вылезет наружу. — Меня сейчас вырвет. Пошли уже. — Подожди. Я хотела ещё кое-что рассказать. Про эти розы, — она указала пальцем на ярко-красный куст. — Я прочитала, что яд содержится только в шипах. Этот рукописный справочник, конечно, не самый достоверный источник, но там было написано, что лепестки имеют другое строение и… Мы резко повернулись на звук скрипнувшей двери. Садовник Шин в высоких сапогах и с лопатой в руках уставился на нас, нахмурив брови. Мы в унисон поприветствовали его и тут же попрощались, выпрыгнув за дверь. Кажется, он ещё наблюдал за нами какое-то время через стекло, пока мы не скрылись за малым корпусом. Тот раз был последним, когда я видела эти розы. Точнее сказать, Rosae sanguineae, в быту называемые просто «кровавыми». Выведенные благодаря скрещиванию нескольких видов и химическому вмешательству, они не были похожи ни на какие другие. Приближаться к ним было запрещено, все это знали, и чем чревато непослушание тоже. Поэтому к ним никто и не прикасался. До поры до времени. Когда розы полностью утилизировали, я поняла, что причина смерти Кан Чанми была установлена. Не уверена, правда, действительно ли их уничтожили или просто пересадили в другое место. Всё возможно. Однако в пристрой малого корпуса, «оранжерею», больше никого не пускали, кроме, разумеется, садовника и ещё нескольких важных лиц. Но закрытие оранжереи никого так не смутило, как закрытие Темницы. После выпускных экзаменов мы сидели компанией на поляне перед главным корпусом и смотрели, как туда-сюда снуют рабочие в серых костюмах. Наверное, ремонт там всё же завершили и навсегда закрыли доступ к месту, которое останется в нашей памяти ещё надолго. Однако никто, кроме узкого круга людей (и нас), не знал истинной причины. Официально было сказано, что помещение бывшего музея находится в аварийном состоянии, и что один из рабочих чуть не получил там серьёзную травму. Именно поэтому, ради безопасности работников университета и студентов, его пришлось закрыть. Сидя на поляне и ощущая голыми пятками нагретую солнцем траву, я смотрела в противоположную от университета сторону. Туда, где за чёрными металлическими воротами и густыми лесами билась жизнь. Настоящая. Одновременно я понимала, что никогда не стану её частью. Я сама обрекла себя на это. Пускай читатель простит мне следующие откровения. Но без этих эпизодов моя история не была бы такой полноценной. Сонсенним Кан знал, что именно убило его дочь, но не знал кто. Ему нужны были имена, лица, чёткая картина того, что случилось. Каким неудачным совпадением оказалось то, что я прогуливалась в лесу недалеко от общежития в один из летних вечеров. Он окликнул меня, и сердце пропустило удар. На слабых ногах я повернулась и запахнула кофту. При слабом вечернем свете он не должен заметить во мне изменения. Остановившись от меня в паре шагов, он стал восстанавливать дыхание. Это наша первая близкая встреча спустя долгие месяцы после трагедии. Я отметила, как он похудел, щёки впали и обросли щетиной. В густых тёмных волосах теперь было видно больше седины. Пришлось прикусить щёку, чтобы не броситься к нему в объятия. Моя слабость была сейчас неуместна. Выполнив нормы приличия и выразив свои соболезнования, я осталась стоять как статуя на месте. Боялась сдвинуться даже на шаг. Его голос резал незнакомым мне холодом, а глаза опасно щурились. — Скажи мне, что ты знаешь. Это ведь не несчастный случай, меня нельзя так просто обмануть. — Я ничего не знаю, сонсенним. — Пришлось обратно выстроить дистанцию. Он, очевидно, забыл, что мы на улице, а не в его кабинете поздно ночью. Сделав шаг вперёд, он сократил между нами расстояние. Подул слабый ветерок и перебросил мои волосы на плечи, но я стояла, не двигаясь. Обычно с хищниками так же — если вы встретили одного в лесу, то лучше не убегать и вообще замереть на месте. Это может сохранить жизнь. — Я отдал тебе ключи. Ты единственная из всех студентов, у кого есть доступ к бывшему музею, библиотеке, моему кабинету, моим апартаментам. Ко всей моей чёртовой жизни! Только ты могла провести мою дочь туда, так чтобы этого никто не заметил. Я прошу тебя… — Вы подозреваете меня в убийстве? — я тяжело сглотнула, и он это услышал. — А разве у тебя не было мотива? Я видел, как ты смотрела на мою семью. С какой ядовитой завистью и злобой. — Ещё один шаг. — Я даю тебе шанс. Если ты сейчас же признаешься во всём, то я просто сдам тебя полиции. Тебя посадят на долгие годы. Или меньше, возможно, появятся смягчающие обстоятельства. Но поверь, это лучшее наказание, чем то, на которое меня толкнёт собственное отчаяние. По рукам и ногам пробежала дрожь. Я не могла сказать правду, потому что знала — он убьёт их всех, он убьёт моих друзей. Но признаться в том, что я убийца, тоже не могла. Хотя бы потому что мой разум отчаянно твердил, что это неправда. Я не виновата. Я никого не убивала. У меня было не так много вариантов. Но все они вели лишь к одному исходу. — Я ничего не знаю, сонсенним. Мне нечего вам сказать. Прошу меня простить, мне нужно идти. Но не успела я сделать и шага, как он впечатал меня головой в ствол близстоящего дерева. Я только гулко всхлипнула, когда почувствовала, как кровь потекла по виску и стала капать на грудь. — Я всё равно узнаю правду. И будь уверена, когда это случится, твоя спокойная жизнь навсегда закончится. Прижав мою голову к шершавой коре ещё сильнее, он тут же отступил и зашагал прочь, оставив меня одну. Я скатилась на землю и приложила ладонь к виску. Мокро и грязно. Кровь. Голова шла кругом, и я не могла заставить себя подняться. Положив вторую ладонь на живот, я едва слышно всхлипнула. Потом собрала волю в кулак и всё же поднялась. Не помню, как дошла до общежития. Помню только как упала на ковёр в коридоре на первом этаже. Было тепло. Только кровь до сих пор пульсировала в висках. Проснулась я уже в больнице. В той же, куда меня увезли после Ночи Розы. На этот раз мне провели полное обследование, потому что если один обморок во время беременности может быть случайным, то второй — это уже закономерность. Но ничего не обнаружили. Ребёнок был в порядке. Я тоже. Однако чувствовала я себя отвратительно. Поэтому меня продержали неделю и только потом отпустили. Стоит упомянуть, что именно из-за этого я пропустила свой выпускной. Помню, как сидела на лавочке у больницы и впервые так долго плакала. Представляла, как веселились мои друзья, как они смеялись, подкидывая академические шапочки, и как им было хорошо без меня. Сейчас я понимаю, что те мысли были порождены всплеском гормонов, и что на самом деле всё могло быть иначе. Но в тот момент я чувствовала себя покинутой. Знала бы я, что чувство покинутости будет расти с каждым днём. В геометрической прогрессии. Когда я вернулась в Чанми, мои друзья ещё были там. Проводили свои последние деньки в общежитии, гуляли, пили, веселились — одним словом, наслаждались отличным завершением учёбы. Их впереди ждало прекрасное будущее, карьера, семья, дети. Но они не думали об этом. Они просто жили моментом и были счастливы. В день, когда мы все собирали вещи, чтобы навсегда покинуть университет Чанми, я пришла к своей лучшей подруге и села на стул, пока она раскладывала одежду в аккуратные стопки на кровати. — Не верится, да? — спросила она, хотя мне показалось, я вошла незамеченной. — Мы провели здесь четыре года, а теперь разъезжаемся по разным городам. Это даже немного грустно. — Хм, да. Немного, — я скрипнула стулом и осторожно поднялась. — Послушай. Я могу какое-то время пожить у тебя? Она прекратила раскладывание одежды по стопкам и вскинула брови. — Ты всё-таки рассказала родителям о ребёнке? Рассказала — это ещё громко сказано. Я сказала лишь пару слов, а потом чуть не оглохла, когда мама начала орать в трубку оскорбления и ругательства, поэтому мне пришлось тут же повесить её. Парень, который стоял за мной в очереди к телефону, наверняка подумал, что тот сломался и сразу же ушёл. А я не нашла смелости позвонить родителям во второй раз. Поэтому в качестве ответа я лишь коротко кивнула. Моя дама нахмурилась и с недовольством выдохнула. — Мы с Ханом решили снимать небольшую квартиру в его родном городе. Она такая крохотная, что там вдвоём-то тесно, а втроём — точнее, уже вчетвером — совсем никак. У тебя же есть ещё варианты? Надежда в её голосе была искренней, поэтому я сказала, что есть. Хотя на самом деле мне было некуда идти. Помните, что я говорила про чувство покинутости? Оно продолжало расти. К сожалению, мой живот тоже. Поэтому никто из друзей также не захотел брать меня к себе. Уход за беременной девушкой им представлялся определённым бременем. Да даже мне за собой ухаживать стало в тягость. Я стала выглядеть, мягко говоря, не очень и на вид прибавила лет семь. Может, внутренние переживания сыграли в этом роль. В любом случае, я проводила друзей со слезами на глазах, видела, как они разъезжаются кто куда, а сама вернулась в свою комнату и весь оставшийся вечер проплакала. Я знала, что мы больше никогда не соберёмся все вместе, не разопьём бутылку виски на девятерых, не подбодрим друг друга едкими комментариями, не побегаем как беззаботные подростки. Моя колода карт опустела — все валеты и дамы вышли из игры. Остался лишь один человек — игрок. И это была я. Мне пришлось продолжить игру, но на руках была одна мелочь. Я уже знала, что проиграла, но всё равно билась до самого конца. В университете меня оставили лишь при одном условии — что я буду здесь работать. В библиотеке как раз было открыто место младшего библиотекаря, поэтому я ухватилась за него. Летом работы было немного, поэтому я не сильно себя перегружала и могла спокойно читать книжки на рабочем месте. С наступлением нового учебного года однако мне предложили взять перерыв. Что я и сделала. Я уже привыкла к косым взглядам, но вот старший библиотекарь, похоже, нет. Поэтому и избавилась от меня по-быстрому. Но мне не было до этого никакого дела, я всё равно могла легко найти чем себя занять. Почему же я осталась, зная, что сонсенним рано или поздно обо всём узнает и скорее всего сделает мою жизнь невыносимой? Именно поэтому. Мне бы не хватило смелости убить себя, поэтому пускай лучше это сделает он. Моё психическое здоровье стало подавать тревожные сигналы ещё тогда. К тому же, жизнь на улице ещё и в моём положении совсем меня не прельщала. А в Чанми было не так плохо, если не брать во внимание чувство надвигающейся угрозы. Я опустила руки, читатель. И уже не боролась за свою жизнь. Надеюсь, мне не придётся объяснять почему. Но именно тогда, когда я совсем перестала бороться, в моей жизни появилась причина, по которой я снова начала это делать. Я назвала его Минхо, в честь своего отца. Это был холодный конец октября, когда я обрела в жизни новый смысл. А он обрёл не самую лучшую мать. Если сосредоточить весь свой мир в одном человеке, то время начинает идти очень быстро. Год, два года, четыре. Мы жили в маленькой комнатушке, которая располагалась в конце коридора во втором общежитии. Сколько бы я ни умоляла, мне не разрешали переезжать в первое. Оно ведь для богатых студентов, а не для матерей-одиночек. Я бы портила всю картину жизни в Шато. Одним ничем не примечательным вечером, пока Минхо спал, я перебирала коробку со своими книгами и старыми блокнотами. Из одного выпала мятая по краям фотография, которая тут же окунула меня в воспоминания и от которой болезненно сжалось сердце. На ней мы с моей дамой стояли на фоне доски в одной из учебных аудиторий и изображали измученные долгой учёбой лица. Улыбка сама по себе расцвела на моём лице, поэтому в тот же вечер мной было принято решение разузнать, где она сейчас находится и повидаться. Связь мы потеряли спустя два года после выпуска, поэтому мне было просто любопытно узнать, как сложилась её жизнь. Спустя несколько дней мы с Минхо уже сидели в такси и ехали навстречу моей подруге юности. Заплатив таксисту чуть больше, чтобы он нас дождался, я взяла маленькую ладошку и в приятном предвкушении пошла к дому, в котором предположительно жила моя подруга. Но открыла мне дверь не она, а какая-то старушка. Я догадалась, что это должно быть родственница. Она переводила свой взгляд с меня на Минхо и обратно, поэтому мне пришлось объяснить, кого я ищу. Тем временем в доме были слышны радостные крики и песни. Я ощущала, как сын хочет присоединиться к этому празднику, но продолжала крепко держать его за руку. Старушка ещё раз оценивающе на меня посмотрела, а потом скрылась в доме. Спустя пару минут моя дама наконец-таки вышла к нам. Такая же стройная, в красивом васильковом платье и с длинными волосами. Я сразу же заметила, как она похорошела. Чего, наверное, не скажешь про меня, ведь по её взгляду я поняла, что она меня узнала не сразу. Мы скромно обнялись, а потом она присела на корточки и пожала маленькую ручку Минхо. Он засмущался, а я тем временем заметила, как в коридор вышел такой же маленький ребёнок, только, разумеется, младше моего. На голове у него был колпак именинника, а в руках разноцветная погремушка. Ему было от силы года два. Он скромно подошёл к своей маме и, ничего не сказав, уставился на Минхо. — Ну же, милый, поздоровайся, — сказала моя дама. Я должна была догадаться, что это её сын. — Джисон-и, поприветствуй гостей. Но мальчик молчал, продолжая прижиматься к ноге матери и полными страха глазами смотреть на Минхо. Наверное, он впервые видит такого же как он ребёнка. Я легонько тронула Минхо за плечо и подтолкнула представиться первым. Он тут же протянул вспотевшую ладонь и взял малыша за руку, чуть встряхнув. Тот только сильнее выпучил глаза, а руку свою убрал за спину. Потом смущённо улыбнулся и с веселым криком убежал в комнату. Минхо чуть было не рванул за ним, но я вовремя его остановила. Нас здесь не ждали, поэтому было бы некрасиво оставаться и тревожить праздник своим присутствием. Я ещё раз взглянула на свою подругу — она почти не изменилась. Было видно, что она счастлива, а больше мне и не нужно знать. Мы пару мгновений общались лишь взглядами, а когда настало время уходить, я услышала, как меня окликнул мужской голос. Разумеется, это был Хан. И он был очень пьян. Он тут же оказался слишком близко и, наплевав на нормы приличия, стал кружить меня в воздухе, как девочку. У него своё понимание встречи старых друзей. Минхо он тоже не оставил без внимания и даже поинтересовался, знает ли он, что означает его имя. В таком радостном угаре я даже не сразу заметила, как моя подруга наблюдает за нами, стоя в дверях. Смесь чего-то недоброго отразилась на её лице. Она тут же позвала Хана обратно в дом, а его приглашения войти внутрь, адресованные нам, проигнорировала. После чего натянуто улыбнулась и захлопнула перед нами дверь. Не то чтобы я собиралась войти, но неприятный осадок всё равно опустился в груди. Пока мы ехали обратно, Минхо задремал на заднем сидении, а я смотрела в окно, вновь поглощённая мыслями. Я очень хорошо помню ту поездку. Помню, как всё внутри меня противилось тому, чтобы мы возвращались в Чанми. Но там был наш дом. Больше нас нигде не ждали. Уложив сына спать, я спустилась в комнату отдыха. Студенты не играли со мной в карты, поэтому приходилось играть одной по ночам. Разложив пасьянс, я начала отточенные движения, которые всё чаще доходили до автоматизма. Может, если бы у меня было больше смелости, я бы бросила эту глушь и уехала зарабатывать деньги при помощи ловкости рук куда-нибудь в город. Жаль, я всё чаще уходила в себя и всё реже общалась с кем-то. Может, я отчасти сама виновата в том, как сложилась моя жизнь. Именно в комнате отдыха поздней ночью меня и нашёл сонсенним Кан. Удивительно, как быстро я забыла о том, что для меня может означать встреча с ним. Но в тот вечер я вспомнила и больше никогда не забывала. Когда несколько лет назад он узнал, что ребёнок от него, он пропал. Типичное мужское поведение, подумала я тогда. Я даже предположила, что он уволился и покинул свой второй дом, который так долго выстраивала его бабка. Но нет. Спустя некоторое время он вернулся и сказал лишь две вещи. Во-первых, что у меня был ещё один мотив для убийства, и во-вторых, что он не тронет Минхо и даже постарается обеспечить его всем чем нужно. Какое великодушие. Я даже понадеялась, что кошмары закончились. Мне было почти тридцать, но я была всё такой же наивной восемнадцатилетней девчонкой. В тот вечер в комнате отдыха я узнала, что сразу же после трагедии в ведре с краской нашли мою ДНК, но сонсенним выжидал подходящего случая, чтобы со мной расправиться. Он ждал четыре года, и как он сказал, мог бы подождать ещё больше. Когда мне казалось, что мне не может стать хуже, пришёл он и доказал обратное. Я не успела среагировать. С неимоверной скоростью он подлетел ко мне и ударил по лицу, так что я чуть не выпала из кресла. Зрение тут же начало сдавать позиции, а комната пошла кругом. Я попыталась привстать, но была тут же жестоко прижата к спинке кресла крепкой мужской рукой. Он сдавливал мне горло с такой силой, что глаза закатывались, а мои попытки высвободиться были лишь жалкими подергиваниями конечностей. На задворках сознания я услышала его полушёпот: «Я не убью твоих друзей. Но я сделаю кое-что похуже. Не пытайся с ними связаться и не вздумай мне мешать. Ослушаешься — убью нашего ребёнка. Кивни, если поняла». Я приложила все усилия, чтобы дёрнуть головой в подобии кивка. Он тут же отпустил меня. Потом схватил за волосы на затылке и впечатал лбом в стеклянный кофейный столик, который к счастью не разлетелся на мелкие осколки от соприкосновения с моей головой. Он ушёл, а я осталась лежать у столика с окровавленным лбом. Часы громко тикали. Я досчитала до тысячи и перевернулась на спину. Только тогда я увидела, как Минхо стоит в дверях и тихо плачет. Слёзы бежали по его щекам так стремительно, что уже успели промочить рубашку пижамы. Мой сынок, чем ты заслужил видеть такое? Чем я заслужила чувствовать такую боль? Разве я сделала что-то не так? Где же я ошиблась? Я балансировала на грани сознания, то проваливаясь в темноту, то возвращаясь. Чувствовала тёплые ладошки, сжимающие мою руку и всё такие же тихие всхлипы. Прости меня, родной. Ты заслуживаешь другого: полноценную семью, где твои мама и папа любят друг друга; устраивают праздники и дарят подарки; дают ту любовь, которую ты заслуживаешь. Прости, что не смогла дать тебе всё это. Мой маленький мальчик. Мой Ли Минхо».

***

«Ли Минхо», — будто эхом отозвалось в голове. «Мама», — едва слышно сказал Лино. Горло саднило, глотать нормально не получалось, вокруг было темно. Он бросил взгляд на свои бледные руки, а потом позвал маму ещё раз — на этот раз громче. Она не отозвалась, но он увидел её силуэт вдалеке. Поэтому побежал, насколько позволяли силы. Тёмная дымка окутывала со всех сторон, и он догадался, что всё ещё бредит. Значит, он до сих пор жив, что весьма странно. Или же всё-таки умер и попал в безмерное чёрное пространство. Было непонятно, да и разум отказывался работать привычным образом. Мама сидела на стуле и плакала, спрятав лицо в ладонях и покачиваясь из стороны в сторону. Её плечи подрагивали, поэтому Лино опустил руку на одно из них, чтобы успокоить. Но она стала плакать лишь сильнее. Тогда он присел на корточки и попытался заглянуть в мамино лицо, но и тут его не ждал успех. Она отвернулась, не желая показывать лицо. Лино вспомнил, что она всегда так делала, когда он был подростком. Всегда прятала лицо и отмахивалась, когда он дотрагивался, пытаясь успокоить. Поэтому он перестал её касаться. Перестал касаться кого-либо без необходимости. Он ещё раз позвал маму и, чувствуя, как усталость валит с ног, дотронулся до её запястья и постарался убрать руку от заплаканного лица. На этот раз получилось. Она подняла свой запуганный взгляд и только тогда убрала вторую руку. Слабая улыбка узнавания осветила её лицо, но ненадолго. — Ох, сынок. Твоё время ещё не пришло, милый. — Я знаю, — он почувствовал гладкую материнскую ладонь на своей щеке и на мгновение прикрыл глаза. Непослушная слеза образовалась очень некстати. Или, может, пора наконец дать волю сдерживаемым эмоциям. — Позволь себе вылить эту боль. Освободи организм от ненужного. — Боюсь, что если начну, то уже не остановлюсь. Поэтому не буду. Ни одну проблему мне ещё не удалось решить слезами. — Хм. Узнаю своего сына. Похоже, человек, которого ты любишь, будет плакать за двоих, — она вдруг нахмурилась. — Точнее, он уже это делает. Как же ему сейчас больно. «Хан Джисон», — всё тело вмиг свело судорогой, а сердце как в первый раз затрепетало. Даже здесь, в пространстве, созданном играми разума, этот первокурсник заставляет чувствовать себя живым. Невыносимый. Лино взял мамины ладони в свои и заглянул ей в глаза. — Я скучаю. Но надеюсь, что там, где ты сейчас находишься, тебе лучше. В ответ мама слабо улыбнулась и ничего больше не сказала. Она отпустила его ладони и одними губами прошептала «возвращайся», после чего исчезла, оставив его наедине с темнотой. Ничего больше не происходило. Либо разум устал рисовать новые картинки, либо он полностью заполнился ядом. Лино не понимал, где находится и что с ним происходит, но остро ощущал холод и что-то влажное в области шеи. Он попытался сглотнуть непонятную горечь во рту — получилось. Поморщившись, он сделал осторожный вдох — тоже успех. Потом второй, а после пятого понял, что влага на шее — это не что иное, как слёзы. Причём чужие. Наконец вернулись звуки и запахи. Всхлипы тупой болью отдавались в висках, а в воздухе смешались запахи вина, палёной кожи и ароматических свечек. Лино снова сглотнул — как же сильно хотелось пить. Но только он сделал протяжный выдох, как надежда получить сейчас глоток воды рухнула, а всхлипы сменились десятками мелких поцелуев в щёки, лоб, волосы и губы. Хан Джисон, прижавшись, целовал так отчаянно, будто это был их последний день в живых. Но день не был последним. В горячих поцелуях и засохших слезах ютилась надежда на то, что у них ещё будет много дней и ночей. Которые они проведут вместе, держа друг друга так крепко, как только смогут. Надежда на жизнь и надежда на любовь. Та надежда, которая никогда не умрёт.