Я подлетела слишком близко к солнцу, заходящему на востоке,
И теперь я таю от своих опалённых крыльев.
Halsey — Angel on fire
Проще застрелиться, чем выискивать в дебрях реальной жизни поиски решений многочисленных проблем — это требует большой концентрации моральных сил.
И уж тем более пытаться всеми возможными способами решить их самостоятельно, словно вокруг никого нет — только пузырь, поглотивший с головой, и рядом никого. Только ты один полагаешься на себя в надежде, которая угасает вместе с крупицами хрупкого нежного детства в сияющих когда-то глазах, где этого не сыщешь ни лупой, ни микроскопом.
Прямо сейчас Пит жаждет свернуться комочком, сжаться и не вылезать из своего внутреннего мирка, где нет этой всей чёртовой вакханалии, боли и разочарования в людях.
Где всё слишком прекрасно, солнечно, как в далёком детстве, отсутствуют раздражающие факторы, а именно: вредные преподаватели, любопытная сверх всякой меры мать, одногруппницы-суки и осколки блядских чувств в глубине души.
Но не суждено сегодня слиться с толпой, ядовито разношёрстной, не обычной и типичной, уткнуться в подушку лицом, оставшись в собственной комнате, и притвориться делающей одиночный проект паинькой-студенткой, а ещё лучше — мёртвой, что кажется самым оптимальным вариантом.
В этом клубе слишком душно и отвратительно пахнет кальяном. Дико хочется зажать уши руками из-за непривычно громкой музыки и, послав всё к чёрту, уйти домой, где можно спокойно спрятаться под тёплое одеяло и не вылезать оттуда, врубив Нетфликс, не чувствовать давящей атмосферы, витавшего в воздухе возбуждения и безумия.
Мерзко быть частью этого бедлама — в своеобразном вакууме, из которого вернуться в реальность необходимо как никогда, иначе поглотит своим разноцветным наркотическим океаном: таблетка и состояние овоща на следующее утро не прельщают, как и тот факт, что неизвестный парниша минутой ранее пытался протолкнуть в сквозь крепко стиснутые зубы психоделик, ибо «красотке не хватает расслабиться».
Но Пит просто не может — обещание дала.
А теперь мучается, опрокидывая в себя очередной шот и отшивая очередного парня (какого уже по счёту за вечер? Кажется, десятого, но кто их вообще считает).
Не до этого. Совсем. Не интересует, отвалите.
В такой момент реально хочется чего-то крепче и намного сильнее мохито, но тогда её придётся тащить до дома на руках, а позориться перед кем-то желания нет. Потому что Таван «попросил» посидеть у барной стойки и дел не натворить, а ещё много не пить, и Пит не посмеет ослушаться.
Знает же, чем чревато непослушание, а если нужная кондиция достигнута — крышу рвёт, а собственные внутренности всё ещё нужны в целом виде, а не выблеванном наружу вместе с остатками съеденного на завтрак карри.
Хотя на очередной подкат по типу «давай познакомимся, детка, станцуешь на коленях, или, может, на чём-то побольше?» закатывает глаза и раздражается лишь сильнее, жалея, что нельзя никого ударить, ведь Таван очень сильно расстроится (взбесится, сволочь, за самоуправство и непокорность, Пит старается не обнять себя обеими руками из-за роя мурашек и отголосков липкого страха), чего допускать ни в коем случае не стоит, каким бы сильным желание не было.
И чужим словам тоже не особо хочется верить.
Пит вовсе не красотка с глянца, на модель с обложки не тянет. Знает же, что выглядит совершенно обычной и не примечательной по сравнению со своими одногруппницами-красавицами.
«Ей бы пластику сделать, личико поправить и волосы бы перекрасить, тогда красоткой будет, а так лишь мышь серая» — слышит иногда в коридорах, проходя мимо шепчущихся девушек, но ничего на это не говорит, принимая правду такой, какая она есть.
А что толку стараться выглядеть самой лучшей и самой прекрасной во Вселенной, если от «того самого», как казалось, веет холодом и теми самыми нездоровыми отношениями, заставляющими давиться болью и собственным бессилием закончить начатое безумие — идти всё равно некуда.
Никто дома не ждёт с тарелкой жареного риса, когда приходишь с учёбы уставшей и замученной, заботой и лаской не окружает. Только упрёки в бесполезности и никчёмности. Грубые слова, режущие плоть без обезболивающего, и давление — моральное чаще всего. К нему никак не привыкнешь, в отличие от физического, но и тут силы ускользают по каплям с каждым разом, едва чернильно-синие запястья полоснёт ремень с металлической пряжкой, а уши не заполнят дикие крики матери, отдающиеся в голове белым шумом.
И как итог: очередной космос гематомный, сдавшие нервы с внутренними воплями и забитый в крышку гроба гвоздь, рушащий все мосты и надежды наладить контакты с роднёй, с которой после выпуска из школы контакты оборваны. Но иногда приходится видеться и страдать в тройном размере.
Дома всегда ждут и верят в своих детей — ведь так говорят те счастливчики, кого хотя бы за людей считают, а не за «психичку, кому гореть адском костре и страдать в муках» за собственные, не навязанные кем-то другим, взгляды на эту чёртову жизнь, за глупости по типу обрезанных до подбородка волос.
И за высокие чувства не только к противоположному полу: приятно предпочитать не только рельеф мышц и возносящий на небеса увитый венками член, но и изящность изгибов и мягкость во всех нужных местах, цветочный шлейф духов и тонкие пальчики, мастерски доводящие до искупления, что уже вполне себе прекрасная замена мужскому половому органу, когда нет никого подходящего на горизонте.
Лучше бы и сейчас не было.
Лучше бы никто над душой не стоял и грубо не целовал — буквально жрал губы до крови, вцепившись в волосы на затылке до боли и шипения, тонувшего в бьющей по ушам музыке.
Таван не умеет жалеть, ему мало простых поцелуев: плавно на шею переходит, где — Пит чувствует и чуть ли не рычит от бессилия — останутся синяки. Тональник в помощь, и плевать на возможную аллергию. Главное — скрыть следы собственничества ненасытного мудака (в голове так называть можно — за это не прилетит). Но от себя не скроешь их ничем, маячить будут неприятными ощущениями и красной лампочкой в голове:
тряпка-тряпка-тряпка.
Тряпка, позволяющая вытирать об себя ноги, заслуживающая гораздо большего и лучшего отношения, чем сейчас.
Пространство плывёт перед глазами до сжимающихся кулаков и стиснутых зубов, подавляющих вздох
мучения — руки сжимают ягодицы и резко впечатывают в пах, позволяя ощутить упирающееся в бедро возбуждение. Но от него удовольствия никакого. Тянет прекратить, прервать контакты, ибо в голове орёт дурниной совесть и остатки здравого смысла.
Пит слабая — знает это, однако не в силах оттолкнуть. Чужая злость нужна меньше всего, да и как показывает практика: лучше уступить Тавану и лишний раз поддаться, чем собирать по полу осколки былой себя и давиться собственной кровью, наполняющей рот каждый раз, когда на щёки обрушатся пощёчины, а стена примет в свои объятия и укроет пледом из спасительной тьмы.
Быть жертвой вообще отвратительно. От этого развивается хренова туча комплексов, самооценка падает ниже плинтуса, а здоровье — ментальное и физическое — распрощается с тобой, превратив в не слезающего с обезболивающих и седативных пациента местного дурдома под названием «взрослая жизнь», к которому идёт постулат «мужики — козлы и твари» и желание не заводить больше отношения с кем-либо, попавшись на удочку из красивых слов, медовой лести и заискивающего, вбиваемого в голову: «никому не нужна ты, кроме меня, жалеть некому, а твоей мамочке без разницы, где ты пропадаешь и с кем ты трахаешься».
И именно это добивает гораздо сильнее ударов кастетом под рёбра и активной агрессии.
Напоминание о собственной никчёмности и бесполезности своего рода активатор ещё большей ненависти к самой себе. Пит трясёт каждый раз, но слёзы давно сдерживать научилась.
А зачем, если этим не разжалобит монстра? Его лишь сильнее раззадорят искривлённые от боли губы и пустые глаза, в которых порой разгорается такая ненависть, которая способна захлестнуть волнами.
Но захлёстывает её, а не кого-то другого — возвращается бумерангом, кажется, каждый грешок, каждое грубое слово и ужасные мысли из прошлого. Жалкое зрелище, смотреть противно, и за это хочется убиться об стенку со всей дури.
И на следующий день Пит чётко ощущает, что тонет, а не топит корабли, заливая в себя настойку лучшего друга после очередных «ёбаная шлюха», «фригидная блядь» и росчерк красных полос на запястьях от накануне напившегося в стельку Тавана, которому просто не дали из-за женской части и утренней тошноты (такое частенько бывает во время месячных, но некоторым индивидуумам проще поверить в зелёных человечков, а не в биологические процессы в женском организме).
— Он у тебя ёбнутый какой-то, так и хочется прописать по роже за одно только существование.
Порш смотрит с беспокойством, отвлекаясь на пиликнувший в кармане телефон, улыбнувшись коротко, потирает переносицу раздражённо, но тут же блаженно стонет (почти неприлично и двусмысленно, хоть красней), опрокинув в себя добрую половину стакана с бурбоном, который, вообще-то, не для него. Но хозяин — барин, а этому парню правила не писаны — жопа приключения любит.
Пит предпочитает молчание, некоторое время глядя в одну конкретную точку на стене. Сказать потому что нечего. А ещё под ложечкой сосёт чувство приближающейся опасности, которое успешно игнорируется. Вместо этого она качает головой и пьёт свой бурбон, ощущая себя выжатым лимоном. Преподаватели как с цепи сорвались, завалив рефератами, самостоятельными и горой домашней работы. А кто сказал, что учиться на филологическом факультете легко?
Нет, ничего лёгкого в жизни не бывает, к сожалению.
Пит давно чисто физически не справляется.
— А я что с ним сделаю? Мозги новые я ему явно не дам, так как у самой не водится, — отмахивается, чисто рефлекторно впиваясь пальцами во внутреннюю сторону запястья, где — прекрасно знает — останутся фиолетовые полумесяцы, за что получает полотенцем по предплечью. — Э!
— Бэ. Вот в этом и проблема, но ещё больше — в нём самом. Прекращать всё это надо, Пит. И как можно скорее, иначе, — Порш головой качает, видя растерянный взгляд, её непонимающее лицо, как у маленького котёнка, поджатые губы и влагу в уголках глаз, — ты же сгоришь так, малая, а я этого совсем не хочу. Ты достойна лучшего.
Кажется, то, что касается «здоровых отношений», мозг Понгсакорн Сэнгтам фильтрует и не пускает в голову. И это до чёртиков пугает.
Порш не хочет видеть, как лучшая подруга убивает себя этими отношениями (слово «любовь» та не воспринимает, ведь это не она вовсе), из-за которых ни тени улыбки на покрывшихся корочкой губах — только натянутый оскал голодной акулы, потухшие глаза и рваные раны вперемешку с гематомным космосом на юном теле, что старательно прячет под мешковатой одеждой в попытках скрыть все улики и делать вид, будто всё действительно
отлично.
Но хорошо известно, кто делает все проекты за Тавана, оцениваемые гораздо выше проверяющими преподавателями, чем самим парнем, пропадающим, пока Пит сидит над его работой, неизвестно где (наверное, ищет себе наивных дурочек, здесь можно только предполагать), а потом ещё смеет что-то требовать и поднимать, сука, руку на этого чудесного человека — победителя премии «Главная терпила всея Таиланда две тысячи двадцать два».
Очень сильно хочется злиться от такой несправедливости и объяснить уже по-плохому, что кое-кто очевидно переходит все границы, но Порш бессилен и ещё больнее делать не хочет близкой подруге.
Пит ведь такая… Невозможная в своей доброте, нежная, как принцесса из сказки, с горящими от смущения щеками и во взгляде с наивностью ребёнка, который, несмотря на все тяготы жизни и оторванные белые крылья, живёт внутри неё. Это кажется прекрасным, совершенно незаслуженным этим жестоким миром. И некоторыми людьми в особенности.
— Как? Как я всё это прекращу, Порш? Таван ясно дал понять, что будет, если я даже подумаю о расставании. Он просто уничтожит меня, и это сойдёт ему с рук, — голос ломается, перед глазами всё расплывается из-за подступивших слёз. Это кажется зрелищем до того жалким, что от самой себя противно. — А у меня даже жилья теперь нет, куда можно будет пойти в случае расставания. И нет, — замечает открывшийся в попытках что-то сказать рот, — я не ступлю на порог твоей квартиры даже под дулом пистолета. Вид твоей голой задницы убивает во мне весь позитив.
— У меня самая лучшая задница, — парирует Порш, шаловливо улыбаясь и дёргая бровями, вызывая у единственной собеседницы нервный смешок.
— Самая лучшая для Кинна — это ты хотел сказать? — отмахивается от него, как от назойливого грызуна, которого сначала затискала бы, а потом уже с чистой совестью прибила тапкой.
— Именно.
— Вот поэтому откажусь. Извини, Порш, — Пит тихо чертыхается сквозь стиснутые зубы, замечая потухшие огоньки в глазах единственного верного друга, с кем не разорваны контакты после ухода из дома и всей той вереницы событий, что привели к краху по всем фронтам. Обижать этого человека — последняя вещь, которая может только прийти в голову, какими бы придурком Киттисават ни был. — Но я не хочу мешать вам с Пи’Кинном и стеснять вас тем более. Вряд ли твой парень будет доволен наличию постороннего в собственном доме, кормить третий рот… Сам понимаешь, как это со стороны будет выглядеть.
И замолкают. Тишина обволакивает пространство полутёмного помещения, где неоновые элементы декора в причудливых формах в виде того же кактуса на шезлонге заходятся переливами всех цветов радуги и вызывают намёк на улыбку. Слабую, но всё же лучше того оскала, с которым Пит заявилась в бар к другу после пар, не став даже заходить домой переодеться, а теперь сверкает университетской формой перед пока что малочисленными клиентами — такими же студентами, главная цель которых расслабиться после трудного дня и разгрузить ту кашу в поплывших от количества впихиваемого туда материала мозгах.
То ещё неприятное ощущение, когда кажется, что голова вот-вот взорвётся на атомы, а мозг останется на ближайшей поверхности в случае хоть одной услышанной фразы по теме пройденного материала, а пальцы просто отвалятся от количества написанных страниц конспекта…
Студенчество — время золотое, ценное своими близкими сердцу моментами зубрёжек перед сессиями (в основном попытками за три дня впихнуть в себя весь семестровый материал) и кутежа после заслуженной хорошей оценки. Время, когда чувствуешь себя самостоятельным и взрослым, съехав от родителей (хотя бы не собственной крышей, спасибо на этом). Пит порой кажется, что собственная крыша улетела далеко и надолго, когда ещё на первом курсе, будучи несмышлёной и глядя на мир сквозь призму растрескавшихся розовых очков, что-то заставило обратить внимание на Тавана — второкурсника с инженерного, чья улыбка растопила сердце.
И она просто сдалась, не зная, что за всем этим кроется океан жестокости, тяжёлая рука, выработавшая почти что привыкание к побоям, и яд в словесной форме, который словно змея отравляет своими парами внутренности, вот-вот доберётся до сердца и лишит жизни.
Но что-то до сих пор не даёт окончательно погибнуть под гнётом насилия и грязи, отпечатавшейся укусами под одеждой, синяками на бёдрах и следами пощёчин просто за то, что Пит неправильно смотрит на мир, не даётся в руки тогда, когда нужно
ему (её состояние — моральное и физическое — не учитывается никогда) и не кричит, когда следует сотрясать воплями стены двухкомнатной квартиры.
Пит просто молча терпит. Всегда. Ни слезинки, ни вскрика, как в первое время совместного проживания, нет. Вообще ничего. Не заслуживает Таван такого удовольствия. Даже если постепенно прорывает строенную долгими месяцами плотину, засунет язык глубоко в задницу, вытерпит, чтобы молча в звенящей тишине кухни зализывать раны, а на утро делать вид, будто ничего не было.
Замкнутый круг. Или День Сурка. Непонятно, что хуже, но ясно одно: так не может продолжаться. Рациональность ещё живёт в голове, раз беспокойство о собственном здоровье проскальзывает. Пит просто не горит желанием дотянуть до момента, когда будет выкашливать собственные внутренние органы, на которые удары оказывают то или иное воздействие. Регенерация действует, синяки сходят, но на их месте возникают новые, что только всё портит.
И, наверное, погибнуть окончательно не даёт Порш, смотреть спокойно на которого Пит сейчас нормально не может — без непролитых слёз и дикого желания сжать тактильного друга в крепких объятиях.
Единственный, кто заслуживает (и не важно, что всё равно больше некого трогать вот так без страха и отвращения, по собственному желанию), и тот, будто почуяв, делает несколько шагов, но останавливается на небольшом расстоянии и кивает головой, тем самым давая ей право выбора: остаться на месте или сорваться, отпустив себя.
И Пит, не раздумывая ни на секунду, хватается за Порша как за спасательный круг, обвиваясь всеми конечностями о крепкое тело, тут же оказываясь подхваченной под коленями и усаженной на высокий стул, что кажется со стороны уж слишком двусмысленным. Особенно сзади. Но какое дело до того, что думают другие, если самой о себе думать не получается, а дружбу никто не отменял.
Те самые друзья, про которых многие думают, что они встречается: до того крепкая привязанность, выраженная частым проявлением тактильности по поводу и без, что никакие иные варианты не рассматриваются. Людям только и делай, что подавай на блюдечке повод перемыть косточки знакомым, но ни Пит, Ни Порша не трогают чужие глупые домыслы. Знают сами, что это просто глупо, предпочитая жить своей головой и со своей правдой.
Никого не должно волновать, что в их со времён детского сада дуэте один с пережитым жутким кризисом ориентации, однако к восемнадцати годам понявший, что парни привлекают гораздо больше девушек, липнувшими мухами на сладкий мёд, с ними просто не получается ничего, а вторая так на два фронта и играет, однако в последнее время чувствует, что ненадолго.
Дружить с ними, как показывает практика, гораздо проще, чем встречаться. Порш — прямое тому доказательство, не рассматриваемое никогда через призму «от бест френда к бойфренду». Даже мыслей о том, чтобы начать встречаться и тем самым удовлетворить наконец чужое любопытство, не возникало и не возникнет.
Во-первых, принципы гласят не встречаться с тем, кого знаешь, как все свои пальцы, с самой песочницы, чьи бывшие выучены наизусть и прокляты несколько раз (кроме парочки исключений, с кем пришлось расстаться по обоюдному согласию) за рюмкой вина из мини-бара отца Порша, который даже не ругался за расточительство безумно дорогого алкоголя (превосходный вкус и умение отличить выдержку вина с закрытыми глазами передалась другу по наследству).
А во-вторых, всему виной Кинн Тирапаньякун (чей внезапный перевод в середине года вместе с разлетевшимися по университету слухами о принадлежности этой семьи к мафиозному клану способствовал повышенному вниманию к быстрой и долгой популярности), благодаря которому Порш взялся за ум, перестав как минимум шарахаться от пытавшихся познакомиться и искать в действиях людей подвох, потихоньку начиная открываться с разных сторон, о существовании которых не знал даже он сам…
В общем, унесло парнишку в дебри любви, но это не значит, что крепкая многолетняя дружба закончилась.
Вообще ни разу, ведь прямо сейчас Пит свободно кутается в коконе из чужого тепла, пропахшего какими-то травами, больше не ощущая себя потерявшейся в многомиллионной толпе маленькой девочкой. Хорошо. Даже слишком для того, чтобы отстраниться и потерять разлившееся в груди чувство облегчения и заглохшей на время тоски. От Порша пахнет домом и далёким, канувшим в Лету беспечным детством, и это одновременно успокаивает и царапает когтями уснувшую на некоторую время тоску.
Тогда действительно было проще. И деньги из листвы, и собственный замок, пусть песочный, но всё же личный и такой важный, кажущийся самым реальным на свете. И — самое главное — нет того окутавшего плечи савана тяжести от ноши собственного существования.
Сил больше было.
Или никто не смотрел на мир с высоты крушения собственных идеалов, когда сказали, что ты не оправдала чужих ожиданий, что ты вообще не такая, как надо: не соответствуешь навязанным нормам, и уж тем более слепо веришь людям и всё ещё ищешь понимания, в то время как самые близкие не пытаются даже взглянуть на мир с твоей стороны, почувствовать то же самое, но при том сразу же кидаются обливать помоями из осуждений и упрёков в неидеальности и неправильности, будто в этом есть что-то ужасное.
Пожалуй, сюда можно отнести Кинна, с кем Пит тоже может поговорить по душам и не быть обложенной нецензурщиной с ног до головы за то, что тискает его бойфренда (и своего лучшего друга в первую очередь), отвешивает звонкие шлепки по заднице (когда нужная кондиция настигнута, а так ни-ни), и вообще охреневшее создание, перебравшая с алкоголем в очередной раз, потому что Таван запрещает, а нарушить запрет, пока не видит, требует рыдающая в три ручья душа. Последствия позже.
— Одна кожа да кости, ну ты и палка, — выдаёт спустя некоторое время Порш, разрывая тёплый кокон из объятий и отходя обратно за стойку — работа не ждёт. — Тебя скоро сдует ветром, в этих серо-зелёных мешках под твоими глазами можно целый рисовый склад хранить, и это я ещё молчу про кожу — Дракула нашёл себе достойного конкурента в твоём недовольном личике, Пит. Съехать тебе надо.
— Чего?! Чем?
— Уходить от такого паршивца надо, говорю, пока ты окончательно не покалечилась и пока твоя ещё более-менее здравая кукуха не поехала следом, — говорит без особого энтузиазма, но решительно, не терпящим возражения голосом, грозясь перейти на ругательства, если кто-то не соизволит прекратить тупить. — Иначе ты погибнешь сама и наживёшь дополнительные болячки.
Пит хочет сказать, что погибает и так, каждый день становясь участником шоу, где парень пытается доказать, что всё должно быть по его воле, «ведь он же мужчина», однако язык за зубами держит, обдумывая слова Порша.
Они пробираются в мозг, скручиваются в удавку и душат своей правдой, до того горькой и до сблёва внутренних органов противной, что хочет орать в голос, и Пит цепляется за последнюю надежду, зная, что не спасётся даже так: Порш безжалостен и прямой, как рельсы, по которым мчится скорый поезд, но ты к этим рельсам привязан и до столкновения меньше пяти метров.
— Если уж так не хочешь видеть наши с Кинном физиономии, то снимай с кем-то квартиру, — Порш вовремя замечает приоткрывшийся, чтобы что-то сказать, рот. — Тебя, как я понимаю, держит лишь отсутствие места, где можно будет не просто поспать несколько часов, но и сделать свой собственный уголок личного Рая, куда можно будет вернуться всегда и не бояться всяких распускающих руки козлин по типу того же Тавана, который думает головкой, а не головой, как все нормальные люди.
— У меня денег не хватит, ты же знаешь, что я практически нищая. До стипендии ещё две недели, в тот же промежуток времени и аванс.
Звучит как отговорка первоклассника, опоздавшего на урок, потому что не услышал будильник, но это правда: на составлении букетов, икебан и их продаже в цветочной лавке, ибо пока не сезон, получает гроши, каких хватает только на еду и самые базовые медикаменты по типу ибупрофена, перекиси и бинтов с пластырями.
— Ты тупая или совсем всё с головушкой плохо? Да блядство, Понгсакорн, — Порш начинает сердиться, но остывает быстро, накрывая тыльную сторону ладони Пит своей, лишь бы этот взгляд побитой собаки не видеть. Морозит хлеще пребывания в Антарктиде. — Тогда ищи квартиру, какую можно снимать с кем-нибудь напополам, так гораздо дешевле обойдётся, заодно нервы себе успокоишь и найдёшь приятного собеседника. Когда ты нормально говорила по душам с кем-то, не считая нас с Кинном? Вот и я не помню. Эй, всё будет хорошо, ладно?
И смотрит взглядом «это же элементарно, Ватсон», отчего Пит хихикает в кулак, а Порш расслабленно выдыхает, радуясь, что ещё не всё потеряно. Наверное.
Эта малышка не должна страдать из-за всякого рода мудаков, которым лишь бы присунуть и показать свою важность тем, что они сильнее, раз могут поднять руку дома, а на публике делать вид, будто в их уютном мирке царит мир и спокойствие.
И… Просто обидно ещё и за то, что Пит из-за собственного упрямства и принципиальности не станет принимать помощь друзей, аргументируя тем, что Кинн ничего не добьётся дипломатией, а кулаки Порша только сильнее разозлят парня, и тогда…
В лучшем случае та отделается лёгким сотрясением.
А про худшее не следует даже думать.
Но куда там! От мурашек по телу из-за мысли о том, что будет, если Таван всё же выйдет из себя и своими действиями окончательно сломает Пит, выворачивает на изнанку где-то на подсознательном уровне, а от собственного бессилия в данной ситуации хочется кричать.
Так попросту неправильно.
Подруга должна быть счастлива, купаться в океане любви и
здоровых отношениях, а не их жалком подобии, улыбаться широко и открыто, обнажая свои прелестные ямочки на щеках, смеяться искренне и заразительно громко, заряжая окружающих своим внутренним светом и неугасаемым теплом, которое от долгого нахождения в заточении превратилось в звенящую обречённую пустоту.
Нужно чуть больше времени, чтобы пошли искры, что со временем разгорятся и станут сносящим на своём пути пламенем. У той Понгсакорн, которую Порш знает столько лет, достаточно огня, чтобы уничтожать целые города и погребать пеплом заживо. Его необходимо просто разбудить.
Каждому человеку нужен человек, с которым будешь и в горе, и в радости, кто всегда рядом будет с протянутой рукой помощи, добрым словом и пониманием, и — главное — принятием со всеми тараканами, глядя на которого скажешь с уверенностью, что вот оно — то самое счастье, о котором так грезил холодными ночами, а оно вот здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки.
И Пит не исключение. Дружба дружбой, но это немного другое. Личное, близкое на всех уровнях, но его всё равно недостататочно для того, чтобы полностью залечить нанесённые на душу раны.
Здесь нужен иной антидепрессант, кто поможет распечатать шкатулку с букетом травм, усмирить бьющееся в агонии тело и дать понять:
Ты в безопасности.
И Пит срочно нуждается в таком антидепрессанте.
