Решил выстрелить первым — теперь по снегу неси меня
Мои руки, мои руки холоднее, холоднее
Это была не любовь
алёна швец — нелюбовь
Самый оптимальный вариант, когда не знаешь, что делать в той или иной ситуации обрушившегося на голову жёсткого реала, под чьим весом кажешься сам себе погребённым заживо, — просто забыться.
И неважно, каким образом это произойдёт. Люди по-разному стресс снимают, больше убегая, чем что-то по-настоящему решая, однако реально (пусть даже эта таблетка кратковременная) становится легче хотя бы на десятую долю. Тот груз на плечах больше не кажется привязанным, утягивающим на дно камнем.
И в качестве побочного эффекта — платы за «лечение» — вырабатывается так называемая зависимость от таблетки и поиск новой дозы, ибо понимаешь, что до дрожащих рук нуждаешься в новой порции облегчения.
Тошнит от привкуса горечи табака во рту, не ставшего привычным, совсем нет. Выворачивает наизнанку до крика внутри и «во имя Будды, заткнись уже, слабачка» на языке, однако подавляется, как может. Только так, иначе может накрыть самая настоящая истерика, приближающая с каждой секундой пребывания в замкнутом пространстве квартиры, где количество флешбэков с каждым днём достигает своего предела.
Время-то идёт медленно, дни неделями плавно сменяются, а кое-что совершенно не меняется: Пит тайно ищет квартиру, решив прислушаться к словам Порша, имеющим куда больше смысла, чем болтовня Тавана о себе любимом, упрёки и бесконечные удары, кажущиеся разрывающими каждую крупицу тела, отчего всё ужасно ноет, как в первый раз.
Совсем отчаявшись от провалившихся попыток поговорить со своим пока ещё парнем (пусть это не надолго, вряд ли Таван настолько однолюб, чтобы цепляться за вторую половинку и не понимать: надоест быстро, если нет сопротивления), Пит хочет рвать, метать, кого-нибудь ударить, но ещё сильнее — плакать. Это желание пересиливает все остальные потребности, и это ещё один повод возненавидеть собственный эмоциональный фон, который скачет то к эйфории, то к истерике — обратной стороне первоначального состояния.
Сейчас тянет просто свернуться клубочком где-нибудь в тёмному углу, где могут сожрать огромные крысы, если не тараканы, и рыдать от навалившейся усталости, непомерной нагрузки на учёбе, от которой мозг в любой миг взорваться может, трескаясь и разлетаясь кусочками старинного китайского фарфора по огромной Вселенной, ненавидевшей Понгсакорн просто за одно лишь жалкое существование.
Иначе как объяснить всё это? Просто как? Сколько ещё можно падать вниз, когда следует тянуться вверх и не понимать, глядя на себя в зеркало каждый день по нескольку раз, что деградация уже здесь, и она убьёт раньше, чем это сделает Таван или табачный дым, наполняющий лёгкие.
Порш, если узнает об этом — Пит очень хорошо представляет и нервно хихикает в кулак, — выйдет из себя и даст смачных
пиздюлей подзатыльников и не ограничится на этом. Станет причитать о вреде тупости, передающейся воздушно-капельным путём от некоторых сук, которым «руки оторвать и заставить ими давиться», и обратится к Кинну. Тот по натуре своей вылитый «папочка» (кое-кто очень даже осведомлён, но Пит не по тому адресу), удовольствие которому доставляет капать на мозги разъяснениями о добре и зле, и вообще — хренов дипломат, привыкший решать все вопросы через рот.
К несчастью, сейчас бесполезно что-то решать, ведь у Тавана зачётная неделя, и, пропадая непонятно где и возвращаясь ближе к полуночи, когда притворяться спящей проще всего, он тем самым позволяет вздохнуть с облегчением и не чувствовать при этом привкус соли и железа во рту. Это уже осточертело настолько, что проще пойти по пути наименьшего сопротивления и накинуть на шею петлю, а затем приходить к бывшему в виде мстительного духа и отыгрываться в своё удовльствие.
Отличные оценки — вторая вещь (после до космоса раздутого эго), над которой Таван трясётся и носится, словно с писанной торбой. И не так уж ему важно, что большая половина этих самых «отлично» вовсе не его личная заслуга, а той, кто тратит ночи не на крепкий здоровый сон — на очередной реферат или презентацию, ведь своих же дисциплин не хватает. В них же не плавает и о долгожданном окончании курса вовсе не мечтает, действительно, учёба в кайф и легко даётся, а собственные результаты не расстраивают, так как рвать на себе волосы в попытках вникнуть в материал, понять и запомнить ничего не стоит…
Пит просто банально разрывается, стараясь везде успеть, однако терпит крах в тот самый момент, когда видит баллы за тест по английскому, который и так даётся откровенно неважно, что хоть к репетитору, будь в наличии нужная сумма. А учитывая рост цен на базовые нужды и стоимость одного занятия — на самом деле проще всего будет забрать документы и уйти с головой в работу, ещё раз подтвердив мнение родителей о дочери-неудачнице, от которой один вред, никакой пользы и мозгов совершенно нет, раз даже учёбу потянуть не может.
Тем более английский — базовый предмет! Смех да и только.
Только в её случае истерический, готовый вот-вот сорваться с губ вместе со слезами, сдерживаемыми кое-как просто чисто из очередного принципа: «не плакать перед идиотами», в раздел которых, по мнению Пит, входят все одногруппники, не умеющие держать рот на замке и не влезать в чужие дела со своими ненужными комментариями и советами — ситуацию это не улучшит, только принесёт дополнительный гемор в виде желания запустить в кого-нибудь первым попавшимся тяжёлым предметом.
Просто тест. Самый обычный, ничего не значащий: даже не итоговый семестровый, до которого ещё два месяца. Но это не значит, что не обидно и глаза не режет. Что удушливая волна не прокатывается волной от корней волос до кончиков ногтей, распространяя красные пятна, а пальцы не комкают края листа с тестом, в самом конце которого красным цветом выведено «сорок шесть» — самый низкий балл, какой только получала Пит за всё время.
И это даже не пятьдесят из ста возможных.
Ещё одно фиаско. И тысяча к Карме. Отыгрывается хорошо, прекрасно просто, на костях танцует, и теперь не отмоешься от количества красно-чёрных мушек перед стремительно слезящимися глазами, которые только прятать за отросшей чёлкой и остаётся, лишь бы не видел никто и пальцем не тыкал. Это ни к чему: Пит в курсе, что неудачница и в учёбе, и на личном, не стоит лишний раз напоминать об этом.
Просто отстаньте. Не вызывайте никуда ни к какому преподавателю: его недовольный взгляд пилит тупым лезвием левую часть тела. Дайте хотя бы секунду передышки перед нанесением следующего удара: глоток воздуха необходим, чтобы не умереть окончательно, а впасть в подобие комы — бессознательного состояния с любым отсутствием реакции на внешние раздражители.
Дайте просто отдохнуть от всего и сразу.
Однако, как бы ни звучало, не выйдет. Едва звенит оповещающий об окончании пары звонок, а аудитория стремительно пустеет, Пит отчитывают как нашкодившего кота, разнося в пух и прах любые доводы, приводимые хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя вообще ни на что не способной. Не прокатывает работа допоздна, что обычно работает для смягчения чужого гнева и заставляет преподавателя войти в положение, ведь обучение в университете не бесплатное, за него надо платить.
Как и за всё в этой жизни.
Только почему-то приходится расплачиваться собственной нервной системой, истончая волокна настолько, что ещё хоть слово скажи — взорвётся и разлетится на атомы, оставив после себя оболочку без всего. Наступит опустошение и, может, лёгкое облегчение будет. Однако оно, увы, не спасёт от того, что происходит в реальности, не заставит воспрянуть духом и оборвать тянущие на дно канаты.
На дно тянет стремительно, резко, привязанные к рукам и ногам камни весят под тонну, как ни барахтайся и зови на помощь — бесполезно. Захлебнёшься только так, своим бессилием подавишься и…
—
Разочаровываете своим нежеланием учиться и неуважением к предмету!
…просто исчезнешь.
Без ножа по ещё живому человеку режет, тонкие струны неаккуратно задевает, выдавая несчастное «трунь», складывающееся в похоронный марш, стучащий в голове вместе со звуком собственных шагов к краю пропасти, куда просто подталкивают.
Какая хорошая стратегия: палачу вручить топор приговорённому, чтобы тот, не имея никаких вариантов отступления к свободе, казнил сам себя, тем самым снимая всю ответственность с палача.
Или Пит просто преувеличивает: мозги кипят, генерируя всякую ахинею и тем самым искажая реальность. Однако преподаватель на полном серьёзе беснуется, грозится деканатом, если студентка не возьмётся за ум и не подтянет дисциплину, и советует, чуть снизив тон голоса, беря себя в руки, найти хорошего репетитора хотя бы среди старших курсов или попросить помощи у одногруппников — те не откажут.
Помогать надо ближнему своему — всем и каждому известно.
Однако не в её случае. Тут скорее схлопнется Вселенная, чем кто-то станет помогать Понгсакорн, а сама Понгсакорн на полном серьёзе примет помощь собственных одногруппников, кому в кайф стебать по поводу и без ту, кто смотрит уставшим волком с красноречивым «не трогайте меня, и я не трону вас», чьи мешки под глазами уже почти больше лица, а кожа по цвету напоминает выцветший на палящем Солнце пергамент.
Покидая аудиторию и отправляясь на самый длительный перерыв во двор, где есть возможность побыть в одиночестве, пока большая часть студентов на трибунах — смотрят на тренировку университетской сборной регбистов — и мешать не будут, Пит ни на что хорошее не надеется: такое ощущение, словно прожевали, выплюнули, а затем ещё раз прожевали и запустили в стратосферу.
Знакомое чувство будет преследовать весь день, оставляя два исхода. Первый: пронесёт, позволит с облегчением вздохнуть и молча благодарить всех Богов за такой подарок (даже это считается праздником для крайне невезучих по жизни людей). Или же второй, самый очевидный вариант: всё будет крайне плохо, даже, хуже, чем казалось до этого.
А пока беспроводные наушники в уши и привычное добродушное выражение на лице — так проще идти по жизни и показывать, что
всё просто замечательно, а сказанные преподавателем слова не волнуют.
Ещё как волнуют и заставляют всерьёз задуматься о том, чтобы попросить помощи с английским у старшекурсников. Не у своих сотоварищей, а именно у посторонних людей.
Как показывает практика, с чужими людьми вступать в контакт гораздо легче (если только ты не социофоб до мозга костей).
Но Пит не проще совсем. Привычка всё усложнять приелась с молоком матери, въелась намертво, как свежая, но уже успевшая зажить татуировка, набитая с наступлением двадцати, ещё до Тавана, который не оценил стараний ради самой себя (потому что хочется, колется, и вообще душа требует перемен) и потраченных денег, посчитав это бесполезным транжирством.
«Тело женщины — это храм, а татуировка — это трещина на его стене, изъян»
Раз так, то почему всё эти изъяны всё ещё твои? Почему бы не избавиться и не отпустить, если уж девушка с тату — «грязная»?!
Задавая эти вопросы, Пит каждый раз получает неопределённое пожимание плечами и улыбку из рода «я ничего такого не говорил, тебе просто показалось». Это — не кажется, это — полный бред и отсутствие какого-либо адекватного действия со стороны Тавана.
Даже имя прокручивать в мыслях сродни вылитому на саму себя ведру помоев: грязно, неприятно и отвратительно, хоть убейте. В такие моменты до зуда в конечностях тянет вывести всю грязь, как и всегда делает это Пит: тереть мочалкой кожу до красноты и неприятной боли — ещё один вид селфхарма, как обливание кипятком и кусание губ, чем тоже не брезгует, особенно когда задумывается о чём-то или ком-то.
Настолько приелось, что страшно. За то, что в любой момент может произойти короткое замыкание в голове и организм, доведённый до такого состояния, когда терять больше нечего, не выдержит и отправит незадачливую обладательницу на тот свет.
Боязно до дрожи, так что Пит обхватывает себя обеими руками и выходит во двор, обходя небольшие компании встречающихся на пути беззаботных, с весёлыми улыбками, студентов. Во кого ничего не тревожит, что прям завидно. И тут же чувство такое сразу странное, противное, напоминающее дежавю. Но с той лишь разницей, что сейчас это не она, а её хватают за локоть и резко толкают в сторону так, что спиной находит опору в виде стены беседки, где в такое время обычно пусто.
Как и в голове. Совершенно ничего. Мыслей по этому поводу никаких, а по лицу Тавана, нависшего и возвышающегося теперь на целую голову, трудно понять что-либо, кроме того, что чертовски зол, раз позволяет себе не сдерживаться даже на территории университета, где обычно предпочитает или десятой дорогой обходить, или играть в прилежного мальчика.
Сейчас, видимо, человек на грани того, чтобы ударить. Пит видит угрожающе стиснутый кулак и гневно, как у быка на корриде, раздувающиеся крылья широкого носа. В затянутых яростной пеленой глазах можно с лёгкостью утонуть, если вовремя не отвести взгляд. И это кажется самым правильным вариантом.
Страх постепенно накатывает волной, заставляет нервно сглотнуть и всё же отвести глаза в сторону.
Но лучше бы так не делала.
На подбородке точно останутся следы пальцев: с такой силой стискивает, заставляя смотреть прямо в глаза, срывая тихий вскрик с губ, куда тут же обрушивается удар свободной рукой.
Больно. И не заслуженно вообще. Перед глазами тут же красные точки и мутная пелена на пару мгновений, кажущихся растянутыми до бесконечности, а от привкуса соли и металла во рту к горлу подкатывает мерзкая тошнота. Пит набок голову склоняет, но покорно смотрит, понять хоть что-то старается. Таван молчит, давит своей злостью, размазывает по каменной прохладной вкладке, вынуждая жаться туда сильнее.
Лишь бы быть как можно дальше от этого психа, разбившего ей губу.
— Ты совсем идиотка или что? Думала, я великий слепой и ничего не вижу? — интересуется, вроде, спокойно, но мурашки всё равно пробирает от стальных ноток. — Собиралась так легко сбежать от меня?
— С чего ты?..
— На будущее: научись чистить историю в браузере, дорогуша, — сверкает глазами и придвигается ближе, напирая, а у неё от этой «дорогуши» глаз дёргается. — И как успехи? Нашла, блядь, к кому прибежишь раны зализывать? Что, нет? Неудивительно, что так сложилось. Кому вообще такая, как ты, нужна? Кто с тобой, такой бедной и несчастной, вообще возиться будет, кроме меня?.. — но дальше Пит не уже ничего не слышит, чувствуя погружение в вакуум, отделяющий от окружающего мира, заглушив все звуки.
Снова делает это. Мразь. Втаптывает в грязь, говоря, что не нужна никому, а Таван, такой весь из себя благодетель, пригрел на груди неблагодарную змею, которая на всём готовеньком пожила и теперь хочет уйти. Да вот не к кому — единственная проблема, гложущая сердце, которое и так разрывается в тюрьме из рёбер от каждого сказанного парнем слова. Больно, несмотря на то, что не в первый раз слышит о себе всё это.
Да, конченная мразь и сука, раз допустила мысль об уходе от такого «замечательного» человека, для которого девушки — расходный материал и ходячий спермобак.
Да, шлюха, потому что отказывается прыгать в постель по первому зову, ибо не выносит прикосновений грубых, вплоть до синяков на бёдрах и засосах на шее и груди, которые только и делает, что обрабатывает на скорую руку и замазывает тональником, лишь бы самой не видеть это уродство.
И прочее, и прочее. Я, я и только я — всё о себе одном, эгоист, и ни слова о том, что Пит себя всю отдала, отказавшись от общения со многими хорошими людьми, ведь Тавану же не нравится, что на неё будут смотреть другие парни, но самое главное — в первую очередь отказ от самой себя. Вот так легко своими руками пустила трещины по фундаменту и так не полностью состоявшейся личности, запустив саморазрушение от самобичевания и непомерного, кажется, терпения того дерьма, что льют вёдрами.
Никакого прогресса — деградация одна.
Чем тогда Пит лучше Тавана? Только тем, что не гнобит и не насилует никого ни морально, ни физически, кроме себя самой.
— Слушай, — кажется, голос и здравый смысл потихоньку возвращаются к Пит: поднимает глаза, прямо смотрит, и не чувствует былого страха. — Раз я такая плохая, тогда, почему бы просто не отпустить меня? Просто зачем тебе я, если не выполняю твои хотелки?
— Ты всерьёз решила уйти? От меня?! — не может поверить, просто не может, на лице читается целая непонятная гамма из эмоций, среди которых сильно выделяются недоверие и шок. — Не пизди, тебе податься не к кому! Или, — прищуривается, — ты уже нашла себе трахаля? Или девку, ведь ты же из этих ненормальных. Лижитесь небось в переулках. Самой-то не противно?
— Это уже не имеет значения, просто дай мне уйти спокойно, — последнее замечание Пит просто молча проглатывает, и неважно, что сказанное возвращает в то время, когда родители прознали об ориентации дочери, и, естественно, восторга это не принесло. Лишь одну грязь в словесной форме и тягу поскорее сбежать подальше от гомофобной семейки.
И напороться на гомофобного парня, точно. Где же были мозги на тот момент? От высоких (односторонних) чувств плавились, как мороженое на палящем солнце.
— Только не смей приползать на коленях прощение вымаливать, когда одумаешься, обратно не приму. Психичка и шлюха, — плюнув под ноги, словно это возымеет какой-то эффект, и скривившись, словно ему мерзко находиться рядом с ней, Таван скрывается за углом, оставляя в одиночестве.
Ноги не держат, роняя на траву, за которую пальцами цепляется, словно за спасательный круг, удерживающий на плаву, в голове и висках сердцебиение отдаётся, в ушах белый шум, а перед глазами пелена из слёз, которые Пит больше не в силах сдержать. Градом по щекам текут, смешавшись с тушью и подводкой в эффекте панды, но на это сейчас плевать. И на кровь в принципе тоже.
Странное чувство, так похожее на облегчение, но не оно, о скалы неверия в происходящем разбивается, от чего балансирует на грани между реальностью и сном. Действительно, очень похоже на мечты, что из категории несбывшихся плавно перекочевали в исполненные каким-то невероятным образом.
Пит улыбку безумную давит, напоминающую оскал голодной акулы, продолжая цепляться за траву, будто это что-то даст (убережёт от падения в пропасть как минимум), и сама не до конца понимает, что критическая фаза уже наступила: на смех пробирает и трясёт, как в лихорадке, что в купе с льющимися слезами то ещё убожество. Знает, что выглядит ужасно, сидя вот так на разодранных от падения на жёсткую траву коленях. И воздуха катастрофически не хватает, губа болит, глаза продолжает заволакивать пеленой из разводов искажающегося пространства, напоминающего отчего-то надтреснутый новогодний шарик с вытекающими оттуда снежинками.
Описания природы не сильная сторона Понгаскорн, в отличие от хорошей памяти, подкидывающей постепенно фрагменты один за одним, из которых можно сложить целую картинку, если попытаться. Но пытаться не хочется. Вообще не хочется ничего, кроме как провалиться под Землю к чёртовой бабушке, лишь бы никто не смотрел и пальцем не тыкал, как сейчас — какая-то часть ещё не полностью поехавшего разума замечает всё, вплоть до тихих перешёптываний и, самое ненавистное, жалости — самого низкого, что может делать человек по отношению к другому, тем более об этом не просят.
Подавитесь ею. Вроде, даже, кричит что-то, но не понимает, не слышит, переваривая случившееся в собственном иллюзорном мирке. Только радужных пони, катающихся на слонах, там нет. Без них всё кругом напоминает сюр и кажется абсурднее веры в существование единорогов, блюющих радугой. Забот своих полно и без этих глупостей.
Пит сильная, раз так старательно хочет в этом себя убедить. Пит заканчивает плакать, упрямо стискивает зубы и вытирает слёзы, размазывая по алым щекам чёрные химозные линии, в грудной клетке под рёбрами пытается в прежний ритм вернуться разошедшееся ни на шутку раздробленное на кусочки сердце, а волна долгожданного облегчения всё же распространяется по телу вместе с отступающим адреналином, выплеснувшимся во время испытываемого страха, отступившим с уходом Тавана.
Надеется, что окончательно с глаз долой и из сердца вон. Чтобы больше не встретиться никогда и не портить друг другу жизнь.
Главное сейчас наладить то, что ещё от себя прежней осталось. Возвести новый замок на месте руин и похоронить за светлым фасадом болезненное прошлое вместе со всеми призраками, скелетов в шкафу за семью печатями и не приближаться к ним вообще. А то флешбеков не оберётся и потонет в водовороте событий, приносящих только боль и ужас.
Самое сложное — собрать себя по кусочкам после разрыва. Если вообще есть, что собирать. Всё у Тавана: и вещи, среди которых есть парочка по-настоящему важных, и даже та часть сердца, отвечающая за чувства, что так бережно…
Лучше просто не думать об этом, — одёргивает себя Пит, —
просто забыть, засунуть в долгий ящик и не открывать.
Но так сразу не получится.
Расставания в большинстве своём неприятны и болезненны. Однако они значат что-то новое. Всегда. Новую главу, новый этап в жизни, новую полосу к тем имеющимся, из которых складывается пройденный путь. Первое время эти полосы кажутся сплошными чёрными линиями крест-накрест, перекрывающими дорогу и образующими клетку, из которой по-твоему нет выхода. Однако со временем начинаешь понимать, приглядываясь, что линии белеют и больше не пугают, как раньше, заменяя непроглядную тьму солнечным светом.
Мысли бегают по задворкам разума, пока Пит в себя приходит постепенно, отряхивается, но с колен встать пока не может — затекли мышцы, да и не хочется. И здесь хорошо. Тепло и свежо, так бы просидеть все пары здесь, наплевав на то, что там явно не только один английский хромает, ибо запустила. Но душа не рвётся в душные университетские стены, как и мозги не желают вникать в то количество информации, что пытаются впихнуть преподаватели в кипящее к четвёртой паре серое вещество в голове студентов.
Однако существуют вещи, которые человек не в силах полностью контролировать.
В поле зрения сразу попадают ботинки с тугой шнуровкой, чьи массивные каблуки не вписываются в здешний дресскод — запрещено Уставом, но обладательнице глубоко плевать. Пит, подняв голову выше, скользнув глазами по кажущимся бесконечными ногам, обтянутым крупной сеточкой, подмечает многочисленные цепочки, обмотанные у ремня, опоясавшего форменную юбку, не заправленную до конца белую шёлковую рубашку, от чего весь образ кажется небрежным, но, стоит признать, запоминающимся.
Редко вообще встретишь отказывающихся соблюдать правила ношения обязательной формы, большинству откровенно без разницы на неё, главное для них — это доучиться и свалить подальше от храма науки, высасывающего множество сил.
Теперь Пит не уверена, что именно забирает больше сил: учёба в университете или внимательный взгляд лисьих глаз, в которых расплавленный оникс играет с бликами солнечного света, из-за чего студентка чуть жмурится и ещё больше напоминает умыкнувшую курицу из-под носа растяпы хищницу. Смотрит внимательно, сканирует словно, и от этого каждая клеточка тела покрывается мурашками и плавится.
Да, Пит откровенно плавится и не менее откровенно пялится в ответ, не придумав ничего получше.
А что здесь скажешь? Что в таких ситуациях следует говорить — непонятно. В голове достойного ответа не рождается — невероятность этой девушки сбивает с ног подобно молоту Тора. Уж чего только стоят изогнутые в полуулыбке губы с винного цвета помадой и россыпь еле заметных веснушек на чётко выраженных скулах, что ещё гвоздь в крышку гроба фетишиста на подобного рода вещи, к кому Понгсакорн себя относит.
Чувство странное и непонятное бьёт наотмашь, сузив пространство до плотного кольца, отрезав все окружающие звуки. Коробит от пристального внимания и дальнейших действий со стороны этой особы: присаживается рядом и, покопавшись пару минут в карманах и выудив оттуда платок, начинает вытирать сочившуюся кровь, не говоря ничего.
И это даже не пугает, кроме лёгкого недоумения и прилившего к щекам жара смущения, Пит ничего больше не чувствует, отбросив пустые размышления в долгий ящик.
Не волнует то, что будет дальше. Совсем. Всё кажется пустым и неважным, далёким и недоступным. Волнуют только эти длинные тонкие пальцы, обжигающие прохладой щёки, которые вот-вот сгорят. Просто запоздалый стыд с головой накатывает, ничего особенного, так всегда. Замедленные реакции организма — фишка, в последнее время Пит часто грешит подобным.
А самый большой грех на данный момент — тонуть в прикосновениях той, кого видишь впервые в жизни, ловить самый настоящий кайф, заставляющий каждую клеточку трепетать и тянуться к теплу, к касаниям ластиться истосковавшейся по хозяйской ласке кошкой.
И это, чёрт возьми, нравится.
— Спасибо, — всё же выдавливает Пит из себя, чтобы уже совсем не казаться отмороженной, получая в ответ на благодарность ещё более хитрую ухмылку.
— Не стоит благодарить за то, что должен был сделать нормальный человек, а их, как я чую, здесь никогда не было, — голос приобретает стальные нотки, но тут же расслабляется, стоит только студентке посмотреть на Пит. — Damn hypocrites, — чистый идеальный английский без акцента ласкает слух и кажется сладостной музыкой для ушей, — and you are sexy.
Щёки опять наливаются вишнёвой спелостью. Интересная какая манера вести диалог: прямо по ходу разговора вбрасывать смущающие словечки, прекрасно видя, как это влияет на собеседника, готового под землю провалиться от стыда.
Но при этом не отрицает истину: перед ней чистая эстетика, сборник фетишей, не иначе, начиная «поцелуями Солнца» и заканчивая гипнотическим голосом с лёгкой хрипотцой, а запах сигарет, разбавленный парфюмом с нотками шоколада, будоражит кровь.
Пит подавляет в себе порыв закатить глаза и отмахнуться от сладостных речей, однако помнит о банальной вежливости и выдавливает из себя улыбку, на которую ей отвечают чуть приподнятыми уголками губ.
Искусительница, — так нарекает в голове, не зная имени, а та будто читает мысли, окинув с ног до головы заинтересованным взглядом. Грациозно встаёт на ноги, во весь рост возвышаясь, и протягивает руку, за которую Понгсакорн хватается, как за спасательный круг, и мгновенно оказывается прижатой к изящным изгибам подтянутого тела. Чувствует кожей чужую ухмылку в районе виска, на пояснице лежит небольшая ладошка, словно ей там самое место, и теряется, застыв в подобии объятий столбом.
Слишком много вопросов и так мало ответов.
— Корнвит Тирапаньякун, но можешь называть меня Вегас, будем знакомы, — ласкающий шёпот опаляет чувствительную мочку — контрольный в голову. Не хватает только похоронного марша, под который Пит будут отсюда уносить в том случае, если сердце не восстановит свой ритм с тахикардии, а из ушей всё же не повалит дым, ибо это слишком.
— Просто Пит, — голос даёт петуха предательски.
Это слишком.
Слишком быстро. Слишком внезапно. Слишком странно. И много других слишком, о которых лучше не задумываться. Стоит понять, какого вообще чёрта Вегас (имя растекается божественным нектаром на языке) делает и почему позволяет себе вот так трогать совершенно незнакомого человека.
Бесстыдница со всяким отсутствием совести. И ситуация вся не наполнена рационализмом. Абсурдно. Но ещё абсурднее дышать полной грудью, будучи окружённой дымкой необычного сочетания сигарет и чего-то персикового, играющего на рецепторах свободно, будто так и должно быть.
Так, наверное, просто правильно — наслаждаться поглаживающими движениями пальцев, ласкающих спину крыльями бабочки в успокаивающем тоне, как будто Вегас ощущает идущее от Пит напряжение и старается его развеять в своей собственной игривой манере, за что ей огромное спасибо.
Так бы и кутаться в этом тёплом коконе, но у Пит щёки горят, из-под кромки форменной юбки разбитые коленки от падения и раздробленное сердце за грудиной, а Вегас на несколько долгих, мучительных секунд, теряется в пространстве и времени от столь открытого, беззащитного вида этой забавной студенточки, чья растерянность кажется милой и самой искренней на свете вещью.
Так… По-живому, что ли, по-настоящему. Чужие реакции будят что-то тонкое и хрупкое внутри заблудшей чёрной души, что Вегас пыталась тщательно спрятать, однако не вышло, судя по тому, что отстранять от себя так внимательно смотревшую доверчивым котёнком Пит кажется непосильной вещью.
И даже когда теперь разделяют несколько шагов, всё ещё чувствуются эфемерные всполохи близкого контакта, требующего объяснений.
Вегас не собирается объяснять причину своего поступка, несмотря на пилящий подбородок взгляд с разводами бензина в тёмной глубине — запоминаются сразу, от них не уйти так просто, в память врезаются метко.
— Я тут случайным образом услышала, — не так уж случайно, но это можно и опустить, не акцентировав на том, что наглым образом подслушала, — что ты квартиру ищешь. Это правда?
Как много Корнвит слышала, Понгсакорн не хочет даже знать, поскольку тут такая ситуация, что даже ежу понятно будет — ничего хорошего. Просто согласно кивает и достаёт из рюкзака, на собачки молнии которого брелки с разноцветными покемонами болтаются, что не может не умилить и вызывает у владелицы хоть какую-то радость, пачку сигарет. Терять ей уже всё равно нечего. Как и идти после пар домой, который больше домом не зовётся (да и не была никогда эта квартира родной, если только пару месяцев в самом начале отношений).
Вегас, когда молчать больше не выходит, осторожно касается тонкого запястья, привлекая внимание, и Пит чуть заметно вздрагивает, но отпускают её сразу же:
— Хорошая новость: мне как раз нужна соседка.
Пачка тут же летит обратно в рюкзак.
— А что с прежней соседкой случилось? — Пит спрашивает чисто из любопытства, прислушиваясь к шуму на заднем плане и получая в ответ звенящую тишину. Пары уже минут как двадцать идут.
— Ну, скажем так, у неё свои тараканы, подробностей не могу рассказать, — голос Вегас звучит немного виновато. — Могу только дать свой ID, чтобы адрес скинуть, если вдруг надумаешь.
— Почему? — вырывается у Пит вместо «спасибо за помощь».
Почему вдруг протягиваешь руку незнакомому человеку?
Почему решаешь помочь и мало-мальски поддержать, когда остальным вокруг плевать на чужую боль, разрывающую каждый сосуд до чёрных мушек перед слезящимися глазами?
Почему?..
Неужели из сотни окружающих нашёлся один такой неравнодушный?
Вопросы в голове не кончаются, не задаёт их, но они чётко видны в глазах студентки — Вегас считывает их, вздыхает тяжело и кладёт руку на плечо Пит с целью вложить в это действие хотя бы часть того, что не в силах сказать.
Не может, просто не может. Пусть со стороны это будет походить на что-то выходящее за рамки, Вегас не станет, как обычно поступает, игнорировать чужую проблему, несмотря на то, что в своих с головой плавает.
А ещё в этом жесте между строк упорно читается «малышка, просто не сломайся».
* * *
Дымка перед глазами не рассеивается, лишь густеет, а адрес на тусклом экране быстро разряжающегося смартфона кажется нечётким. Пит даже путается некоторое время, пока ищет его, но всё же к нужному месту приходит.
Пытается запахнуть куртку плотнее — не собственная, даже не по размеру, меньше гораздо, видимо, всё же чужую по ошибке надела, куда-то свою закинув впопыхах, — и чувствует раздирающий холод, но только непонятно: от сердца ли он идёт, или от погоды, решившей тепло сменить дождём и сквозным ветром.
Это всё же карма, — думает с тоской, не желая перебирать воспоминания. Но они, как назло, всё же крутятся старой заевшей пластинкой, а в голове стоит собственный крик себя из прошлого.
Из тех полчаса назад, когда видит во всей красе растрёпанную Лой — одногруппницу (никогда не казавшуюся хорошей девушкой — типичной стервой), раскрасневшуюся, оседлавшую бёдра Тавана, выгнувшуюся красивой дугой, аж длинные волосы по спине волной растрёпаны. Сквозь густую алую пелену слышит, как та сладко стонет и просит больше, быстрее её взять, грубее, а бывший срывается на бешеный темп, опрокидывая ту в постель и вторгаясь в её тело, заставляя чуть ли не кричать и голос срывать то ли от сладкой боли, то ли от наслаждения.
Хороший бывший, молодец, не успел избавиться от одной девушки, как принялся трахаться со второй.
Но.
Мир Пит не рассыпается о скалы реальности, не ранит даже до боли. Он только оставляет шрамы на сердце и кровавую корочку поверх них, что лопается при прикосновениях, кровоточит при вдохе и ноет при выдохе.
То ли это облегчение в запущенной стадии, то ли это просто внутренний мазохизм на грани садизма выплёскивается наружу.
Просто хватает первую попавшуюся куртку (и попалась именно Лой, что неудивительно, учитывая её везение), перекидывает через плечо спортивную сумку, ни разу не заботливо собранную Таваном, и покидает квартиру, набирая трясущимися пальцами сообщение Вегас с просьбой скинуть адрес. Хотя виделись только недавно, всего пара часов назад разошлись каждая по своим делам. Одна в курилку, где ждала какая-то девушка, притоптывая ногой от нетерпения, другая — на остаток пары, чтобы уж совсем не прослыть прогульщицей и закрыть пару долгов.
Некоторое время Пит топчется под козырьком ворот, не решаясь набрать нужные цифры. Страшно немного.
Выкуривает ещё парочку сигарет, хотя, если честно, просто время тянет: не комильфо заявляться в гости, когда щёки опухшие, выдающие нездоровый вид и явные проблемы.
Но отступать уже поздно, ворота беззвучно открываются и Пит проскальзывает внутрь тихо, как мышь.
Дом оказывается двухэтажным коттеджем из белого кирпича, построенным не так давно, или это просто тщательный уход за фасадом делает облик гораздо новее, чем на самом деле есть. В зелени можно утонуть, но больше привлекают высаженные кустарники бело-жёлтых плюмерий и разросшиеся живой изгородью красные и фиолетовые бугенвиллии, гроздья которых ниспадают до самой мягкой травы, в которой с лёгкостью утопают ноги в потрёпанных бесконечным бегом кедах.
Птичья трель звонка прорезает тишину, заставляет вздрогнуть и отпрыгнуть назад от неожиданности и покорно ждать на крыльце. Пит неловко переминается с ноги на ногу, натягивает рукава узкой куртки пониже, чтобы прикрывали пожелтевшие синяки, делает несколько глубоких вздохов, лишь бы успокоиться и перестать дрожать.
Вегас, открывшая дверь с резким «какого хуя опять надо?» и стушевавшаяся быстро, без каблуков кажется на одном уровне с Пит, которая с ужасом смотрит на ссадины на лице, особенно на носу и висках, некоторые из них скрыты за распущенными волосами.
И после всего того, что произошло за сегодняшний день, это просто спускает курок и выстреливает прямо в грудь, в область сердца, задевает то, что держалось на хлипких нитках, порвавшихся в одно мгновение.
В пропасть уже летит. Хвататься не за что. До столкновения с землёй считанные секунды.
Пит начинает трясти, а слёзы вновь бегут по щекам водопадом Ниагарским, какой невозможно остановить. От одного вида чужих синяков, покрывших юное тело, триггерит и флешбеками откидывает назад. Воспоминания мешаются между собой, путаются, приходится обхватить себя руками за плечи и сжать до боли, прогоняя мрачные образы через физическое насилие, пока моральное окончательно не добило.
— Не реви, а то соплями подавишься, — трясёт головой Вегас, улыбаясь и разводя руками в стороны, чуть приподняв рубашку, где на предплечье красуется маленький кусочек татуировки. — Welcome. Чай, кофе, могу коньяк предложить, если хочешь.
Пит пытается вытереть лицо рукавом куртки, зная, что выглядит нелепо, проходит внутрь квартиры, на кухню. Здесь очень тепло, светло и по-домашнему уютно, в воздухе витает запах домашней еды, от какого отвыкший организм начинает ныть странными звуками. От этого ещё больше смущения, а краснеть, кажется, уже просто некуда — суточный лимит исчерпан.
Вегас кивком головы указывает на стулья, а сама роется в шкафчиках. Пит, ведомая гостеприимством, не исчерпавшим себя после довольно грубого приветствия, усаживается на высокий стул, а ноги, несмотря на длину, до пола не достают, что кажется со стороны зрелищем нелепым, но никак не милым, вынуждающим загоняться ещё больше. Хотя куда ещё-то?
— В твоём случае нужен хороший коньяк, — на стол с громким стуком ставится пара бокалов, а в недрах встроенного в стену мини-бара обнаруживается бутылка, какую будущая соседка открывает ловким ударом о край стола, вызывая немое восхищение. Талант не пропьёшь, как говорится. — Ну, dearie, выкладывай, что у тебя всё же случилось, не просто же так пришла, — Вегас кидает красноречивый взгляд на оставленную в стороне сумку, потирает разодранную переносицу и шипит, видя размазанную на кончиках пальцев кровь, а Пит становится не по себе. Раны обработать как можно быстрее нужно, чтобы заражения не было, а Корнвит это время тратит впустую.
Когда рядом есть хоть кто-то, способный выслушать и как-то поддержать, то невольно начинаешь говорить, буквально выливать душу малознакомым людям. Так уж повелось, что с чужими откровенничать легче: им, по сути, плевать, своих проблем тоже хватает, но что-то внутри не даёт послать собеседника подальше со своим нытьём. Возможно, это банальное сочувствие и безмолвная поддержка, нехватка которой так сильно сказывается на человеке, что даже посторонние люди это замечают.
И Пит просто прорывает в который раз за этот вечер. Слова рекой льются, из самого сердца исходят, выливают всё накопленное на молчащую, лишь иногда кивающую Вегас, изредка заправляющую волосы за уши, открыв случайно вид на маленькие родинки у уголков глаз.
Рассказывает обо всём: о зародившихся к Тавану чувствах, о проблемах с семьёй и учёбой, даже о мнении окружающих на свой счёт, а в конце своей пламенной речи утыкается лбом в столешницу и, когда кислород в лёгких заканчивается, ведь говорит без остановки, снова срывается на рыдания, начиная задыхаться.
— Fucking fucked up, — Вегас опрокидывает в себя бокал виски — первый и, надеется, последний за этот вечер. — Поэтому мужчины не вызывают у меня ничего, кроме отвращения и желания вырвать их детородные органы, заменяющие им мозги. Повод, как видишь, есть, как бы я не привыкала и не жила в таких условиях всю сознательную жизнь, — указывает на себя рукой, задерживаясь пальцами на полученных травмах.
«Производственных, за дело».
Да, травмы, полученные в воспитательных целях, теперь называются так.
Вегас ловит чужой взор, на миг застывает, поджимая губы, и снова вздыхает, словно на плечи навалилась вся усталость этого бренного мира. И от такого вида глаза щипят и слезятся по-новой.
— Не будем об этом, хорошо? Я не люблю откровенничать с людьми, сегодня, считай, я слишком сильно расщедрилась. Ничего личного, Пит, просто у меня есть границы, и не стоит их переходить: ужаснёшься от того, насколько моя жизнь блядский триллер.
— У меня самой не лучше.
Пит вытирает мокрые дорожки со щёк, наконец перестав плакать, — сил на это просто нет. Их вообще нет ни на что. Ни на слова, ни на банальные действия по типу встать из-за стола и сделать «вай» в знак уважения к старшей, что выяснилось ещё в процессе разговора в университетском дворе. Родитель подсуетился, чтобы Корнвит, вернувшаяся из Штатов, откуда и пошла привычка вставлять в процессе разговора реплики на английском, получала образование вместе с остальными студентами, детьми коллег, с кем будет
выгодно общаться, но не по собственной воле, а для заключения выгодных контрактов в будущем.
Даже здесь, в собственном светлом мирке из двух этажей, не скрыться от людских пороков и родительского гнёта, связавшего по рукам и ногам. Будь неладен бизнес, отмывание денег и разномастные хрустящие купюры — от них больше вреда, чем пользы.
Как по приказу в горле образуется мерзкий ком, затрудняющий дыхание. От него максимально невыносимо контактировать с людьми, на чём можно легко убедиться в собственной шкуре.
— Просто не обращай внимание на то, что я говорю, в этом плане я — bad girl, — Вегас скрывается в одной из комнат, где начинает чем-то греметь и чуть слышно материться на английском, и некоторые фразы Пит, не обладая достаточным уровнем владения языком, прекрасно понимает и разделяет ту боль, когда что-то тяжёлое роняешь на себя. — Можешь занять любую гостевую комнату на втором этаже, чтобы зря не простаивали, это три первые двери по левой стороне. Ванная комната прямо напротив, с этим разберёшься.
— Серьёзно хочешь, чтобы я жила с тобой? — Пит всё ещё до конца не верит, и за это не стоит винить. Слишком уж хорошо складывается (да, хорошо, серьёзно, лучший день) для того, чтобы быть правдой.
— Мне со сверстниками очень скучно, они тупые и неинтересные, а вот ты кажешься… довольно любопытной особой, — Пит прыскает в кулак, не сдержавшись, но тушуется, когда ловит взгляд высунувшейся из-за двери Вегас, чья походка в целом напоминает крадущегося по джунглям хищника, на это внимание обращено сразу, и теперь ещё больше ассоциаций именно с лисицей. И дело далеко не в интересном разрезе глаз. — Да не нервничай ты так, я не кусаюсь. Ну, если только понадкусываю твои аппетитные бока.
Вегас со всем имеющимся задором подмигивает ещё больше растерявшейся Пит, на самом деле стараясь не показывать того, что сильно волнуется, приведя в дом кого-то.
Не часто тут бывают гости. Прежняя соседка сбежала в поисках лучшей жизни, а отец и брат не считаются, это в порядке вещей с момента совершеннолетия — видеть их часто захаживающими сюда. Но если Макао Вегас искренне рада, то с родителем приходится играть в кошки-мышки, где главные роли постоянно меняются. Когда сталкиваются два могущественных противника, становится не по себе от напряжения, испытывать которое в порядке вещей.
С рождения, будучи дочерью крупнейшего бизнесмена, относящегося к мафиозному клану, такое с молоком матери впитывается в неокрепшие умы и воспринимается со временем как неотъемлемая часть тебя.
Как шестой палец: крипово выглядит, но привыкнуть можно.
Но данный вид напряжения разительно отличается от того другого. Как будто долгое время лишённые ухода семена дают всходы по весне, озарившей солнышком хмурое небо.
Потому что с тем самым человеком, кого понимаешь отчасти из-за собственных простреленных звёзд под рёбрами и орущих дурниной тараканов, жить под одной крышей легче.
Да и что-то в глазах студентки с филфака, напоминающей своим видом хрупкую куколку из антикварной лавки, такое есть, чему нельзя противиться и просто послать со своими проблемами на весёлые буквы. Такая одним своим видом просится оставить у себя под боком и не отпускать никуда. Пропадёт же.
Вегас уверена, что всё это заведомо хреновая идея, но решение принято и отступать нет смысла.
Будь что будет.
