In the seventh heaven

Ведь я знаю, что это л.ю.б.о.в.ь. Я счастлива благодаря тебе Lana Del Rey — Lolita

      Порой мы убегаем от правды, не желая утонуть в болевых приступах — колет не только глаза, но и душу острыми иглами в словесной, чаще всего, форме.       Это не физические удары кулаком в солнечное сплетение или шесть выпущенных пуль прямиком в сердце. Это гораздо хуже ощущений, описываемых жертвами нападений, ничуть не лучше отцовского подзатыльника, спровоцировавшего разбитый нос, прокушенные губы и волны раздражения, которое вот-вот перейдёт в чистую ярость.       Чувство узнавания правды похоже на резкий переворот в пространстве, когда не хватает кислорода даже на малейший вдох и выдох — его просто забирают силой, лишая всего: погружение в вакуум, где каждый шум будто из-под толщи воды, а сам человек тонет с привязанными к ногам гирями и затянутой на шее петлёй.       Вегас не понимает, как так вышло, и не хочет даже пытаться понять этот безумный мир, где нормальность — переоценённое понятие. Особенно во Второй семье Тирапаньякун во главе с её отцом, чья мания величия на стадии перехода в манию «любителя пробивать дно» своими поступками, приказами, больше напоминающими капризы ребёнка-психопата с наличием СДВГ.       Да все они травмированные в этой семейке, что в Главной, что во Второй. Ещё свежи воспоминания о Макао и заключении с выведенном диагнозом в медкарте — F32 с рядом сопутствующих симптомов и рекомендаций, полностью разбитый вид подростка с вечной усталостью в родных глазах и безынициативностью в чём-либо, на что отец имеет привычку отмахиваться и дальше продолжать давить, как обычно в своём духе, словно ничего и не происходит и необходимо дальше заставлять заниматься не тем, к чему лежит душа.       Словно родные дети — пешки в чужой игре, разменные монеты в бизнесе, погрязшем в убийствах, горах трупов и прочих подводных камнях и нюансах, вбиваемых в головы с детства, начиная с уроков этикета и танцев и заканчивая экономикой, математикой и курсами всех видов борьбы, ведь не дай Будда кто-то нападёт на дочь бизнесмена-мафиози, похитит и станет требовать круглую сумму, угрожая прислать её труп по кусочкам — горе в побочной ветви крупного клана выгодно многим.       Но мало кто знает, на самом деле, что Вегас сама нападёт, выпустит клыки в мягкую плоть, и в качестве подарка перешедшим дорогу людям предоставит трупы всех тех «умников», с недостатком конечностей, может, парочки органов, перевязанные красной ленточкой и приложенной запиской с выведенным каллиграфическим почерком пожеланием «сгорите в Аду, пожалуйста».       Надо же соблюдать банальную вежливость — этикет говорит об этом напрямую.       Жаль, что там не написано, как заставить отца подавиться своими требованиями и пойти со своей жестокостью куда-нибудь в другое место, а то портится воздух и дышать нечем — во всех смыслах: то ли от недавнего удушья и остаточных ощущений сдавивших пальцев в намёке, что надо было действовать быстрее и резать не так глубоко, чтобы сохранился речевой аппарат (можно подумать человек с глубоко повреждёнными голосовыми связками что-то вообще скажет), то ли от запаха крови, попавшей на одежду даже через специально предназначенный для этого плащ из-за яростного сопротивления предателя.       Который уже как час в мире ином, а труп доставлен «куда следует» со слов родителя-перфекциониста. Вегас передёргивает плечами и морщит нос, делая очень сильную затяжку трясущимися пальцами. Никак не привыкнет к раздраю в мыслях, хотя стоило бы давно взять в привычку абстрагироваться от окружающего мира и делать по алгоритму: есть приказ — выполняй, не перечь и уж тем более не пытайся ослушаться отца, если не хочешь огребать последствия в виде следов на шее или лице.       Но разве к такому привыкнешь? К чужим мучениям на искривлённых в гримасе боли лицам? К сожалениям о случившемся, от которых просто хочется кричать, потому что просто невыносимо?       Кажется, будто они — выражения лиц всех тех убитых мучительной смертью — специально стараются на ментальном уровне забраться в мозг и уже так, транслируя пережитое перед закрытыми глазами, воздействовать на воспалённое сознание, давить на больные места, чтобы отдавалось отголосками в давно почерствевшей душе, ныло при вдохе и хрипело при выдохе, а сам ты — одна сплошная болевая точка, намеренно нажимать на которую не стоит, иначе есть огромный риск не собрать себя по кусочкам.       Да и как себя соберёшь? Выкинешь из головы то, как сама некоторое время назад проникала под кожу лезвием, надавливая так, чтобы больно, но не до отключки — долго, но слабо ведёшь, а потом резко вонзаешь глубже, оглушив себя пронзительным воплем и довольным отцовским «глубже», бьющим по ушам похоронным маршем вместе с подавляемой злостью скорее от своего бессилия.       Точно не от родительских поступков. Тут уже агрессия по умолчанию и мысленное пожелание катиться на хер со своими загонами, от которых должны страдать все, а не Кан — ему плевать на человеческие чувства и людей, кроме себя и, пожалуй, денег.       Можно подумать, деньги компенсируют пролитую кровь сгубленных людей и очистят карму, сделав его хорошим человеком, которым тот никогда не был.       Сколько себя помнит, отец и благоразумие — это антонимы и параллельные прямые, которым никогда не суждено пересечься ни в одной из реальностей. Благоразумный человек не станет издеваться над родными детьми за каждый промах и приводить аргумент «Кинн снова лучше вас», изображать скорбь по убитой им же самим жене — Вегас наводила справки и в курсе всех дел, и это ещё один повод ненавидеть его («папой» назвать даже мысленно не получается — душит и разрывает нервные окончания до надрывного воя), — и стараться оберегать Макао хотя бы таким способом: переступая через совесть, мирно спящую в дальнем углу, через принцип «не калечить без повода», в присутствии родителя ломающийся с громким треском, через себя — ночные кошмары без бутылки виски или водки уже обыденность, — она служит идеальной машиной для убийств, марая руки кровью.       Иначе Макао придётся собирать по частям физически, а Вегас, пропущенную через мясорубку на молекулярном уровне, — морально.       Это Кэт отчасти повезло: отец её не заставляет калечить и пытать. Следует чаще, чем дышать ходить по светским раутам, где каждый второй пытается залезть не в своё дело (но под юбку — постоянно) и намекнуть, что женщинам в бизнесе не место, даже если перед ними дочь не безызвестного человека в узких кругах, не постесняется задеть так, что «шлюха» будет казаться цветочком; и принимать участие в бизнесе наравне с Кинном, потому что Танкхун негоден, а Ким оторвался от ветви в сторону музыкальной карьеры, вникать и знать чуть ли не всё от последующих фраз оппонента до движений пальцев, чужие реакции, блеск глаз — всё это считывать и быстро придумывать решения на несколько шагов перёд.       А ещё с маниакальной уверенностью улыбаться всем и каждому и при этом стараться не перепутать правду с ложью, прятать истинные эмоции за слоями масок, манипулировать людьми ненавязчиво, не перечить ни при каких обстоятельствах отцу и выпускать во вражеский висок пулю по возможности. На этом держится империя Тирапаньякун: на лицемерии, покорёженных душах и кровавых дорогах, по которым ступают наследники всех ветвей клана.       Кэт сейчас рядом, всё же соизволила покинуть аудиенцию с родным дядюшкой, всем сердцем ненавидимого. Плавно опускается на капот «Мазерати», касаясь своими бёдрами чужих, и, достав из кармана пачку сигарет, без каких-либо слов протягивает никотиновую смерть, которую Вегас принимает молча, щёлкая зажигалкой и читая в глазах кузины обречённое понимание.       Но от этого не станет легче, даже если будет выкурено четыре пачки за раз и выпито пять бутылок водки.       Невыносимо знать, что близкие тебе люди затянуты по уши в дерьмо, на разгребание которого могут уйти не месяцы — годы, и сделать с этим ты ничего не можешь, потому что сам никак не разберёшься с корнем зла. И никак не помогает теплота родственных душ, каких-то там невидимых золотых нитей, обвязавших запястья на манер неразрываемого морского узла или подписанного собственной кровью контракта с демоном. Сразу понятно, что Кэт привычно улыбнётся, сказав, что всё в порядке, но тщательно скрываемую боль всё равно будет видно — она собьёт с ног и ударит семь раз головой об сырую землю, заставит задыхаться от невозможности облегчить ощущения, в то время как сама Вегас продолжит испытывать всё то же самое в десятикратном размере.       Кажется, так ощущают себя родственные души: делят одну на двоих боль, купаются в любви и умирают — тонут, как дельфины, под многотонным льдом, улыбаясь в отчаянии и горе, словно ничего не случилось.       Но Вегас чувствует воющим нутром: случилось что-то страшное за те несколько часов отсутствия. На кузине привычная маска, покрывшаяся глубокими трещинами по краям, из-под которых вот-вот закапают перемешанные с кровью слёзы в сестринское плечо, а младшей придётся быть жилеткой до момента успокоения или лёгкого подобия этого.       Знает — проходила неоднократно. Какой бы холодной не казалась ни она, ни Сароча, не умела прятать чувства и топить их в аддикциях, остатки человечности всё ещё живы где-то глубоко внутри. И их достаточно для проявления заботы в отношении ближнего — подрагивающие в нервной улыбке губы наводят на смутные подозрения в неправильности происходящего.       — Кэт.       — Вегас, я в полном порядке. Правда, — всё же выдавливает из себя жалкую пародию на улыбку прошлой себя — семнадцатилетки с двумя чёрно-розовыми хвостиками до бёдер, набившей свою первую татуировку на рёбрах без какого-либо сожаления. Хвост дракона, обвивший розовый куст, бросается в глаза из-под топа.       — Я не стану на тебя давить, но, — сурово припечатывает Вегас, заметив приоткрывшийся в попытке возразить рот, — у тебя на лице написан пиздец, что тебе вообще не свойственно — это уже вызывает опасения и служит поводом забеспокоиться ещё больше. Это как-то связано с моим отцом?       Кэт морщится.       — Нет.       — Значит да.       — Значит пора свалить отсюда побыстрее, — старшая больше показательно, чем искренне, демонстрирует средний палец, который Вегас тут же накрывает ладонью и опускает вниз, получая тихий смешок. — Вот почему ты такая, сестричка Вегас?       — Такая — это какая?       — Носишься с нами всеми. Время всё своё тратишь на окружающих, словно тебе самой ничего не надо. Словно у тебя всё в порядке, во что я не верю, — Кэт приподнимается на носочках и старается заглянуть в ничего не выражающие глаза кузины, но не видит там ничего хорошего. Разрушительный механизм запущен, и процесс никак не остановить. — Ты не можешь быть настолько в норме после того мужика. Ни с твоим отцом. Ни с очередным выпотрошенным твоими же руками трупом. И я не открывала курсы психологии, просто беру пример с тебя: залезаю под кожу и выискиваю все грязные секретики, которые меня никак не касаются. Ведь так ты обычно делаешь?       Голос сестры обволакивает и проникает иглами под кожу, где касаются ледяные пальцы. Абсурдно, но Вегас наблюдает чёрное пламя в глазах и искры вырывающейся наружу тщательно сдерживаемой злости, которую Кэт не может держать в узде. Хвалёный тирапаньякунов контроль трещит по швам, и стоит опасаться взрыва, но она стоит на месте и продолжает наблюдать за быстрой сменой кадров.       Сестринские губы дрожат в улыбке, совершенно не вписывающейся в общую картину, ногти вонзаются в запястья до проклятий, но они не вырвутся наружу — контроль Вегас умеет держать лучше всех и это даже на руку в ситуации полного непонимания происходящего и вертящихся на языке тысячи вопросов.       Почему ты молчишь? Какого чёрта смотришь так, словно готова поглотить всю душу до дна, но при этом тебе нестерпимо больно, а эмоциональный диапазон по скорости равен скорости ультразвука? Почему избегаешь упоминания наших родителей, словно одна мысль о них разъедает тебя изнутри? Почему не можешь доверить мне, прекрасно зная, что я никогда не откажу, ведь ты из тех людей, кому я готова вручить в руки собственную жизнь.       Но вместо того, чтобы вываливать всё и сразу, Вегас ждёт, когда Кэт успокоится и хотя бы перестанет трястись. Но этого не происходит: та затихает на доли секунд, замерев, сжимается, становясь визуально меньше, и, уткнувшись лицом в сложенные ладони, кричит — резко, внезапно, до ужасного громко, сотрясая тишину пустующей улицы с одним горящим фонарём.       И это, чёрт её дери, пугает. Сароча никогда не кричит. Ни при каких обстоятельствах не плачет и не повышает голос, да даже после смерти своей матери ни слезинки ни проронила, перенеся всё слишком спокойно, словно плевать на окружающий мир, что вообще не так.       Поэтому видеть чужие слёзы сравнимо разве что красному снегу или дождю из лягушек — очень странно и отчасти невозможно. Но реальность такова, что Кэт роняет слёзы на дизайнерские шмотки, дрожит и связать двух слов не может, не в силах объяснить происходящее, наводя Вегас на кое-какие, далёкие от радужных, мысли.       Плохо помимо неадекватного отца иметь ещё более ёбнутого дядю, чей вид добряка полностью напускной, а маска благодушия навечно приклеена к гниющему нутру. По части дурости и изощрённости Кэт пошла в него, но сейчас, видимо, что-то не так: попала под гнёт родительский и пожинает плоды.       Загнанная в угол мышь, иначе не назовёшь.       И ничего не остаётся, кроме как притянуть к себе и позволить кричать уже в собственное плечо, заглушая все звуки и тем самым ловя ненавистное чувство дежавю.       Пит кричала, потому что нужна была поддержка — у той на лице написано вечное одиночество в многолюдной толпе. Кэт кричит, потому что накипело или ситуация вышла из-под контроля. Или случилось по-настоящему что-то страшное, и это очень не нравится Вегас, знающей, на что способна кузина, если её вывести из себя. Один случай пришлось заминать и выплачивать компенсацию в несколько миллионов: такова цена молчания, тот макаронник оказался слишком жадным, но чего не сделаешь ради превосходной репутации клана.       — А говорила, что в порядке, дурёха, — Корнвит привычно закатывает глаза и зарывается пальцами в растрёпанные волосы всхлипывающей кузины, не получив никакой реакции: той не нравится, когда гладят по голове. Блядь. — Я от тебя ничего не добьюсь сегодня, да? Ну хорошо, сама напросилась, — при отсутствии ответа есть только один вариант, заведомо проигрышный на пятьдесят процентов: Кэт убьёт её.       Но даже так ничего больше не остаётся, кроме как набрать выученный не от большой любви — от необходимости — номер и, дождавшись ответа, кратко обрисовать ситуацию в надежде, что парню хватит ума никому ничего не говорить, а приехать как можно скорее, если уже не находится поблизости и не ждёт приказа выпустить обойму во врага. Верный пёсик всегда и везде следует за хозяином даже в самое пекло, и нет сомнений, что в этот раз будет так: примчится.       А Кэт, как неладное почуяв, вскидывается, и за секунду Вегас оглушает целым ворохом ни разу не любезных пожеланий сходить подальше, «отъебаться со своей дурацкой заботой и желательно заткнуть рот чем-то полезным» и «позаботиться о себе или милашке Пит, ведь той мамочка нужнее».       Как окончательно придёт в себя, пожалеет о сказанном, но сейчас даже такая реакция говорит о сдвигах в положительную сторону (если не по конкретной фазе).       — Сучка, — руки приходится удерживать, пока не прилетело кулаком по лицу, а Кэт может запросто уложить на лопатки. Даром, что ростом не вышла и приходится тянуться. — Или ты успокаиваешься и мы нормально говорим, или я тебя ударю.       Блефует, и Сароча это знает. Рука не поднимется даже пальцем тронуть гиперемированное лицо, по которому словно асфальтоукладчиком проехались, — до того помято выглядит сейчас средняя наследница клана, что больше хочется плакать от такой нелепости. Если бы кто-то сказал, что придётся лицезреть злую и убитую кузину, Вегас убила бы этого человека не задумываясь.       — Не ударишь, — утверждает, улыбнувшись, и от сердца отлегает мгновенно. — Я выгляжу максимально убого, чтобы руки марать, ха-ха-ха, — но ударить всё ещё хочется. За глупости.       — Ты права. Не ударю, лучше выебу, — ни Вегас, ни высшие силы не знают, что происходит с мозгами, раз с языка срывается фраза, как следует бьющая по оголённым нервам: Кэт сгибает пополам от хохота, да даже у неё самой на лице тянется улыбка.       Не даром говорят: дуракам без разницы с чего смеяться, они везде найдут повод для веселья. Только они так могут — после истерики трястись от смеха, опять же истерического, не обращать на окружающих внимания и продолжать.       И так по замкнутому кругу.       Просто придурки с расшатанной психикой и искажённым понятием юмора. Свои собственные фишки нелепы для кого угодно — Макао, Кинна и, прости Будда, Танкхуна — секс, наркотики, рок-н-рол, но именно этим можно гордиться: не одна Вегас поехавшая, в Главной семье тоже не без урода.       — Жаль, что я не люблю изменщиков, — отсмеявшись и вытерев со щёк влажные дорожки слёз, Кэт позволяет себе улыбнуться, и от этой улыбки в груди рождаются искры. — А мы с тобой не тянем на сестёр в привычном контексте — любовницы как минимум. Слухи не зря ходят с первого курса. Не знала? Типа, студентики на перерывах судачат, кто из нас двоих сверху. Иногда хочется влезть и сказать, что актив — я, — и в подтверждении своих слов жмётся так, чтобы грудь к груди, бёдра соприкасались во всех нужных местах, а губы дышали в губы Вегас, у которой в этот момент ни одной здравой мысли за исключением как следует ударить старшую за такого рода штучки.       И тех идиотов за уши оттаскать, чтобы неповадно было строить теории про них. Но с места не сдвигается, зрительный контакт ловит и…       Нет, это не утонуть в чужих глазах и не задохнуться от переизбытка чувств.       Это одно сплошное ничего в плане высоких чувств, которые не родственные вовсе. У Вегас к кузине исключительно теплота душевная и любовь сестринская, однако со стороны из-за тесного контакта большинству видится то, чего априори нет: сексуального подтекста.       И это Вегас сверху.       У них отношения гораздо выше, построенные на взаимном уважении, подъёбах и тактильности — без этого голод не утолишь, а когда рядом есть такой же ненормальный в этом плане, жаждущий, чтобы всячески трогали, то это есть идеальная компания для нахождения в социуме, не видеть который хочется всё больше с каждым днём нахождения в нём.       — Fuck, сумасшедшая, — отстраняясь, Вегас замечает вспыхнувший огонёк озорства в глазах и ощущает холодные и липкие от помады губы на скуле — то ли благодарность, то ли внезапно проснувшаяся потребность в наглости, но не то чтобы кто-то был против, — отравишься моей токсичностью, стерва.       — Училась у лучших.       Обычное дело — получать поцелуи за просто так от родственников, кто в глазах окружающих недоступные звёзды, а на деле все они погасшие лампочки с коротящим напряжением: не знаешь, в какой момент они взорвутся.       Но ещё обычнее — хотеть почувствовать совсем иные прикосновения от совершенно другого человека, ждущего дома и наверняка переживающего за неё, где Вегас и как прошла встреча с отцом. Откровенно дерьмово, если говорить честно, но подробности Пит не стоит знать ни при каких обстоятельствах.       Не стоит погружать человека в ещё больший Ад, когда он в паре шагов от долгожданной свободы.       — И я люблю тебя, а остальное воспринимай как минутное помешательство или полёт моей кукухи в ебеня, — в привычной манере — с игривой улыбкой — отвечает Кэт и тут же шипит, заметив затормозившую в дрифте красную Панамеру. Не вызывает трудности сложить два и два, чтобы получить четыре и вполне логичный ответ на вопрос «Что тут забыл личный телохранитель, всеми правдами и неправдами заставленный остаться в поместье?». Улыбка сползает с губ, словно и не было, плечи опускаются под тяжестью груза вины, и от этого легче не становится. Плохо, когда в голове столько всего важного и сложного, но поделиться этим с кем-то не можешь никак, из-за чего тонешь в непонимании со стороны близких. — Беру свои слова назад. Вот кто тебя просил?..       — Sorry not sorry, — без особого сожаления получается, однако сказанного не вернёшь, а со стороны, как показывает практика, интересно наблюдать за развивающейся драмой в чужих отношениях.       Внутри с давних пор живёт уверенность, что сестрица крутит роман с телохранителем, чей взволнованный вид и нарушение субординации вызывает долю умиления, и как бы там Кэт ни убеждала, что всё в порядке, дураку ясно: там ни разу не всё хорошо.       Ведь на беснующееся начальство подчинённые не смотрят так, будто хотят сомкнуть пальцы на тонкой шее и с сильным чувством придушить.       А начальство в свою очередь не станет тянуться к пистолету в кобуре на поясе.       — Да какого хуя, Биг, — кое-кто начинает закипать, напоминая недовольную жизнью псину. Крайне агрессивную, настроенную к битве с овчаркой чихуахуа.       Вот что ты с ней сделаешь, не угомонишь теперь…       — Если бы мне было плевать на тебя, я бы не приехал — даю ответы на твои следующие вопросы, Сароча, — Биг поднимает руки в предупреждающем жесте, тем самым старясь подавить чужой гнев, делает пару шагов вперёд. — Будь мне плевать, я бы просился к господину Киму или обратно к господину Кинну, — каждое слово режет без ножа прямо по ещё живому телу, и наследница кое-как держится, чтобы не закричать вновь. — Будь мне плевать, я бы не брал трубку госпожи Вегас и не мчался сюда, услышав про твоё состояние. Мне не плевать на всё то, что касается тебя!       Вегас выдыхает, не заметив, как задержала дыхание из-за пламенной речи телохранителя, язык которого явно подвешен, а чувство самосохранения отсутствует. Нарушить несколько правил за раз и остаться без простреленной коленной чашечки ещё надо как-то умудриться, но Биг и тут отличился.       — Прости, прости, прости, — судорожно шепчет Кэт, цепляясь в руку Бига, не предпринимающего никаких попыток обнять или сделать что-то большее.       От этой картины хочется закинуться чем-то тяжёлым, однако желание подавляется: есть в данном действии что-то личное и естественное до боли, и одновременно неправильное. Как будто нарушаешь сразу кучу правил намеренно, зная о наказании и стремясь к нему, но оттягиваешь момент экзекуции всеми силами.       У Вегас прямо сейчас одно желание: обнять свою девочку и не отпускать больше, окружить заслуженной заботой и лаской, как того заслуживает Пит и как умеет она сама.       И чем больше смотришь на чужие отношения, тем больше хочется понять природу зарождающихся собственных, в их наличии нет сомнения. Но страх есть. Оказаться за бортом после всего того, что произошло, если Пит надумает уйти из жизни Вегас, посчитав помощь необязательной, а чувства — остывшими.       Такое иногда бывает, когда люди остывают друг к другу. Расходятся, как в море корабли, вспоминая былое или с болью и злостью, проклиная партнёра на чём стоит белый свет, или с улыбкой о прекрасно проведённом времени. Это жизнь, а к постоянству склонны не все люди. Некоторые подобно волкам выбирают пару на всю жизнь и живут душа в душу, а кто-то меняет партнёров как перчатки каждый день и не заморачивается, и это тоже часть бытия.       — Ну не при мне же. Снимите номер и потрахайтесь там в конце концов, — ехидно выходит, но атмосферу же нужно как-то разбавлять, да и Вегас не умеет иначе. Ни с этой засранкой точно.       — Неужели завидно? Тоже обнимашек захотела? — надо же: кто-то вновь стал собой. Кэт светится и чуть ли не плюётся радугой, протягивая руки в сторону Вегас, у которой на лице читается «добро пожаловать отсюда», а Биг не кажется счастливым. — Я же говорю: неудовлетворённая злоебучка. Могу подсказать номерок ближайшего борделя.       — That's such a whore!       Старшая ещё раз обвивается вокруг шеи змеёй, коснувшись губами щёк, шепчет «спасибо» и «прости, я всё объясню позже», необоснованные, как кажется Вегас, наблюдающей за скрывшейся в автомобиле Кэт, махнувшей ладонью на прощание. На Бига можно не смотреть: ничего не понятно. Ни сложное выражение лица с поджатыми губами, ни стиснутые кулаки и сбитое дыхание не могут в точной мере сказать, что же чувствует телохранитель на самом деле. И в этом его нельзя винить, учитывая, в каких условиях приходится работать.       Что-то происходит между этими двумя. Слишком быстро Сароча остыла, а телохранитель как уксуса напился или яду принял. То ли сам по себе такой — весь из себя загадочный и скрытный, то ли просто собственник, кипящий от ревности к каждому столбу.       — Ещё увидимся! — прокричав это, высунувшись наполовину из машины, кузина вместе с недовольным парнем скрывается из виду, оставляя за собой клубы пыли и вопросы без ответов.       Но одно Вегас знает точно, когда придёт домой и увидит свернувшуюся в комочек сопящую Пит — не выдержит ожиданий и уснёт, — вызывающую сладкое томление и годовую дозу умиления: так просто не отпустит, и сделает всё, чтобы хоть кто-то из них был счастлив.       Пусть даже с ней, монстром во плоти, с наличием вредностей и постулата «Не навреди хотя бы сейчас, когда и так всё плохо, дурная».       А вредить Пит — последнее, что Вегас хочет.

* * *

      Пит с непривычки шипит рассерженным енотом — тёмные круги под глазами из-за бессонной ночи звучат как оправдание далёкому от совершенства внешнему виду, — однако расслабляется, подставляя шею, откинув голову назад, под прикосновения искусанных губ Вегас, у которой очередной приступ тактильного голода и «дорвалась» в потемневших глазах.       Как мало человеку для счастья нужно: обнимать руками под грудью и ноги закинуть на бёдра в собственническом жесте, прижимая к себе, пока поблизости, но будто бы далеко, снуют другие студенты. Но до них нет никакого дела: слишком приятно, на грани понимания и за стеной здравого смысла находиться во власти особенной девушки.       Девушки, с которой пока непонятно, в каких вы отношениях, раз объятия и поцелуи уже норма, и не стоит удивляться внезапным порывам зажать друг друга в ближайшем углу. Вроде, симпатия обоюдная есть, но встречаться никто не предлагал, да и не нужно: всё устраивает очень даже, и никакого выноса мозга. Только ласка и возможный комфорт, чтобы на грани сна и реальности.       Вегас не даёт расслабиться — ни тогда, ни сейчас — ловит её улыбку губами и легонько кончиком языка ведёт по скуле к ямочке, целует загривок до подкашивающихся ног и переплетает лежавшие поверх ладоней холодные пальцы. И если бы не сидячее положение и наличие подлокотников, Пит бы давно собирала пыль актового зала, свалившись на пол, на котором прямо сейчас всем телом до выступивших ещё сильнее рёбер под кожей, покрытой различными рисунками, Кэт пытается отдышаться и не реагировать на подбадривающие крики двух молодых людей, напоминающих моделей из глянцевых журналов, по праву зовущихся «лучшими друзьями, потерянными близнецами, горе-любовниками и собутыльниками».       Ещё одна причина понять, что Тирапаньякун — демон во плоти. Кроме довольной улыбки и сияющих чернотой ночи глаз во время растяжки, чтобы спокойно выполнить любой сложный элемент, требуемый программой, единственная девушка клана не имеет никакого стеснения — демонстрировать стрип-пластику под грустную песню с абсолютно каменным лицом, но с горящими страстью глазами нужно постараться.       И умеет выбирать правильное окружение, наученная горьким опытом в прошлом и не желающая повторять ту же ошибку.       Пит отчасти понимает её в этом плане. Трудно доверять другим и вливаться в новый коллектив после долгого обмана и отвратительного отношения, несколько лицемерного и заискивающего, к своей личности, пользующейся популярностью из-за фамилии. Лучше всего окружить себя двумя или тремя действительно настоящими друзьями, которые точно не вонзят в спину нож в самый неожиданный момент и с которыми можно быть самой собой: без вынужденно надетых масок, лишнего пафоса и мишуры — свободным человеком без блестящей обёртки, за которой демонов больше всего.       Своих демонов сдерживать трудно, не каждый вытерпит нестабильный эмоциональный фон, звонки в три часа ночи из-за кошмаров и пришедшей вместе с ними бессонницей, мешающей мыслить здраво и останавливать от свершения настоящих глупостей, называть которые бессмысленно и противно до скрежета зубов. К счастью, с утра никаких обид и недовольства от встревоженных звонками — контакт специалиста, работающего с такими травмами, с лёгкой руки Вегас записан в телефон, остаётся только договориться на удобное время, и Пит чувствует себя немного счастливее и свободнее: легче дышится.       И пусть это даже не половина долгого пути к восстановлению, прогресс есть — уже хорошо.       — Да куда ещё лучше-то, малявка, заставлять преподавательские штаны дымиться, — лохматя пепельные волосы и улыбаясь до выступивших ямочек на щеках, демонстрируя белоснежные зубы и уздечку пирсинга, Нэт с трудом уворачивается от замахнувшейся ладони. — Зато я сказал правду: даже у меня встал!       Но на любого шутника можно найти управу, как и за каждым человеком «с шилом в одном конкретном месте» стоит серьёзный и рациональный друг, являющийся совестью, матерью и обладателем колоссального терпения, чтобы в один момент не убить приколиста, чьи анекдоты с каждым часом всё более изощрённые.       — Твой стояк — твоя проблема, Нэт Сирапоп, вряд ли девочкам такое интересно слушать, и я тоже не в восторге от услышанного.       И вот она — совесть: скрещенные руки на груди, выражение «какие идиоты меня окружают» на обычно улыбающемся лице, со стороны кажущимся несколько самодовольным, как и весь образ Джеймса — одногруппника Сарочи. Сталью в голосе можно сносить головы, и это работает безотказно: Нэт понурой тучкой плетётся в сторону лавок, а танцовщица отворачивается с перекатом в продольный шпагат и шумно вздыхает, стоит другу устроиться рядом и подставить плечо, куда утыкается нахмуренное личико, и смотрит на господина Рациональность с лёгкой степенью осуждения и «ну ты и душнила, черти тебя раздери».       Всё это происходит в гробовом молчании, и Пит несколько не понимает природу взаимоотношений этой троицы, выстроенной на лав-хейте, подколках, несколько странных и отчасти с высоким рейтингом, и, кажется, дружбе с привилегиями между парнями, а девушка там в качестве то ли жилетки для истерики, то ли третья по утехам, то ли для прикрытия из-за гомофобной родни, то ли просто идёт комплектом к сыновьям местной элиты из-за статуса богачки.       Такое не стоит обсуждать и осуждать тем более, каждому своё, и забить бы, но что-то всё же цепляет взгляд. Возможно, некоторая внешняя схожесть из-за выкрашенных в пепельный блонд волос и парных золотых кулонов, демонстрируемых на всеобщее обозрение, или тех же колец по типу помолвочных на пальцах. Возможно, всё упирается во взгляды, бросаемые ими друг на друга, и читать их всё равно, что путаться в лабиринте. Тёмные, но очень тёплые, не все члены семьи способны источать такой жар при всей своей большой любви друг к другу, а здесь вулканы извергаются и молнии сверкают. А возможно, это просто близость у них такая: закинуть конечности друг на друга, устроившись в обнимку где-нибудь, как котята в корзинке, позволять себе что-то большее на публике, несмотря на статусы, в такие моменты не играющие никакой роли.       Для Пит подобное непривычно. С Поршем объятия раз в полгода, да и то, когда руки чешутся не надрать наглую задницу, а крепко стиснуть до боли в рёбрах. А здесь просто взрывное, ломающее прежние устои комбо. Не каждый друг добровольно посмеет уйти с пар самого грозного преподавателя на твою обычную тренировку. Многие подожмут хвост, несмотря на огромное желание прогулять, а Нэт и Джеймс так регулярно делают, хоть последний и ворчит чаще, чем дышит, что учёба — важное составляющее, без неё далеко не уедешь даже с родителями, которые могут позволить спокойно купить учебное заведение целиком.       Но всё равно приходит, терпит запах сигарет, когда Сирапоп и Сароча курят, и позволяет себя тискать — не фанат подобного, это очевидно даже слепому дураку. Понгсакорн просто рада за подругу — можно ведь с полной уверенностью называть девушку так? — рядом есть люди, с которыми ей комфортно и хорошо, а значит хорошо и окружающим, которые точно не станут жертвами праведного гнева, когда та не в настроении.       — Ты что-нибудь понимаешь? — но вопрос Пит всё равно задаёт Вегас, смотрящей на происходящее с долей пофигизма и иронии. Привыкла, наверное, к таким концертам.       — Не обращай внимание, dearie, для этой троицы нормально расходиться по разным углам, а потом обжиматься, словно ничего не произошло, — хмыкает старшая, дотрагиваясь губами до шейных позвонков, и от этого грех не расплавиться в сильных руках мороженым под палящим солнцем, и совершенно не вникать в происходящее на фоне, кажущееся теперь расплывчатым пятном. — Я даже не удивлюсь, если они надумают потрахаться прямо сейчас на наших глазах на зло мне.       А что тут говорить? Ну, тараканы из чужой головы не всегда можно понять, когда куча собственных имеется.       Поэтому Пит позволяет себе маленькую шалость. Разворачивается всем корпусом, усаживаясь на коленях не кажущейся удивлённой Вегас, обнимает руками шею и к губам тянется. Целует крепко, показывая, что тоже может быть главной в их тандеме, отчаянно вгрызается в потрескавшиеся уста до металлического привкуса во рту и сдавленно шипит от усилившийся хватки на боках — следы от пальцев останутся, но в этот раз никакого раздражения или ненависти.       От этой девушки всё что угодно в пределах разумного, однако разум отсутствует — можно бросаться с головою в омут чёрных глаз и напороться на наслаждение.       — Что же ты делаешь со мной, чертёнок, — в глазах Вегас чистой воды тьма, в организме — недостаток кислорода, и всего мало. — Останови меня, Пит.       — Не хочу, Вегас.       Правдой по раскалённым нервам.       Жарче чем в пустыне. В животе тугой комок скручивается, едва чужие ладони забираются под выправленную из-за пояса юбки рубашку и ведут дорожку из выступающих позвонков, пересчитывая каждый холодными пальцами, и Пит не сдерживается — стонет достаточно громко, чтобы не быть услышанной и не залиться краской смущения под мелодичный смешок смотревшей на всё это непотребство по-особенному Вегас — виновницы пожара внутри, вызывающего желание окончательно присвоить эту девушку себе и никому-никому не отдавать.       Потерять счёт времени — места, события, важные даты смешиваются в разномастную кучу, голова отключается, и некого здесь винить, кроме собственных чувств, затмивших разум.       К чёрту всех остальных, когда есть кто-то по-настоящему близкий рядом.       Однако…       Что-то стремительно рушится внутри, едва до атрофировавшегося слуха доходит голос, не слышать бы который вечность. Всё бы отдать, лишь бы не вскрывал вены тупым лезвием и вообще никак не касался, не проходился по воспоминаниям и не подкидывал разного рода картинки из прошлого в попытках перечеркнуть будущее.       Конечно, кто же это ещё может быть, кроме Тавана. Кроме этой выгадливой суки, не составляющего попыток испортить всё, потому что нужно больше всех показать свою значимость, на деле лишь самоутверждаясь за счёт других людей, которым когда-то сделал больно, но они нашли в себе силы идти дальше и не обращать никакого внимания. Конечно, эго и самолюбие задеты — следует сделать ещё хуже, обнажив свою истинную натуру.       — А ты не изменилась, — он здесь, в паре метров, только во внимание обращает не на Пит, а на почему-то Кэт, которую такое не устраивает: та на грани, с трудом сдерживается, кулаки сжимает, но глаза-то потемневшие выдают истинное отношение. Публично разорвать на кусочки не кажется теперь плохим вариантом. — Такая же шлюха, как и раньше, ложишься под тех, кто больше платит и трахает лучше. И сразу под двоих.       Какого чёрта?..       — Да ты что, Таван? В праведники вдруг заделался? С каких это пор включил совесть и человечность? — контроль возвращается к наследнице, а ладони перехватывают шагнувшего вперёд со стиснутыми кулаками готового к драке Нэта. — Помнится мне, ты сам — любитель присунуть тому, кто даже отпор дать не может. А сейчас эго мальчика задето, и ты решил самоутвердиться за счёт своей бывшей, которую можно выставить в худшем свете в глазах толпы. Игра на публику явно не твой конёк.       — В праведники или нет, но ты на себя посмотри. Гордишься непонятно чем и думаешь, что деньги и репутация твоего папочки делают тебя святой в глазах окружающих, — хищная улыбка расползается по лицу студента, и Пит это не нравится — атмосфера сгущается с каждой секундой, а в груди зудит странное чувство неизбежного. — Но нет, Сароча, гниль — вот твой конёк. Что ты из себя представляешь? Красивую обёртку, но начиночка-то отвратительная, как и всё твоё существование. Не знала? Так знай: не я один подобного мнения о тебе, твоя фальшь ни к месту выглядит жалко и мерзко. Неужели после того раза не догадалась закончить начатое, лгунья?       И почему-то от этих слов мерзко втройне. Кэт еле заметно дёргается, ни изменившись в лице, но что-то в словах ублюдка задело за живое: глаза наливаются тьмой, а губы кривятся в ничего хорошего не предвещающей улыбке — от такой тянет опустошить желудок. Но не потому что страшно — пиздецки больно.       — Задеваешь? А по-другому ты до сих пор не научился разговаривать, — сожаление в голосе настоящее. — Ты же ведь знаешь, что весь фарс неуместен и пуст, так зачем тратишь силы на такую лгунью вроде меня? Только зря выделываешься.       — Ну как же зря, — тошнит от самодовольства, расплывшегося по лицу уродливым оскалом. Пит передёргивает,— на эмоции я тебя вывел, а значит, не меняешься. Всё такой же ребёнок, не умеющий держать обещания — обещание довести дело до конца и вскрыться, ведь твой первый раз и всё такое, ещё и со мной — мудаком, и якобы не по своей воле, а то что ноги раздвинула сама — не помнишь.       — Заткнись!.. — непонятно, кого прорывает первым и откуда вообще взялись силы подорваться с места и оказаться среди этого блядского цирка, но факт остаётся фактом: Пит на чистых рефлексах выставляет кулак перед собой и впечатывает в чужую щёку со всей силы, наблюдая с мазохистским удовольствием за бывшим. У него скула наливается красным, а из разбитой губы струится кровь прямо на белую рубашку. Внутренние демоны довольны, рука даже не болит, но всё равно сжимается в кулак, ощутив ноющую боль, перекрытую, однако, радостью и мрачным удовлетворением: заслуживает куда большего, чем просто удар. — Ты поплатишься за это, ублюдок.       — Да как ты смеешь, дрянь, — тяжёлое дыхание бывшего делает речь сбивчивой, но всё ещё понятной. — Зубки прорезались на защиту всяких шлюх под стать тебе?       Но Пит не боится. Не в этот раз задевания подействуют. Наученная горьким опытом общения с подобными типами, она только улыбается и склоняет голову набок, помня о наставлении Вегас не прогибаться под псевдо-сильных:       — По себе людей не судят. Может, я и шлюха в твоих глазах, но я хотя бы не могу себе позволить унизить кого-то — физически или морально, как это делаешь ты в попытке самоутвердиться, а ты тот ещё бабник и сволочь, Таван. Так и не понял, что связался не с теми людьми?       — Да как ты?!..       — Как ты со мной когда-то, как ты.       Разве так бывает? Кажется, да: облегчение по телу волнами удушливыми разливается, а карма на самом деле существует. Нэт и Вегас, не сговариваясь ни на секунду, набрасываются на дезориентированного спокойным ответом Тавана, а Джеймс не смотрит туда даже. Что-то говорит Кэт, но не получает обратной связи: для наследницы время застыло, а мыслями та далеко в прошлом. Ни единой эмоции на побледневшем лице, в глазах только зияющая пустота, и Пит самой хочется завыть от того, насколько же они схожи, оказывается.       Всего на минуту отбрасывает в прошлое диким флешбэком в одну из ночей, когда приходит осознание, что не такой близости хотелось: без синяков, без кровоподтёков и уж тем более без боли в самом низу живота и ощущения дикой попойки в горле. С тех самых пор и развилась ненависть к оральному сексу, когда партнёр именно мужчина, ведь непонятно, что последует дальше: волосы сожмут в кулак и заставят давиться членом, резко входящим в непривыкшее горло; или будут продолжать трахать рот, даже если ты почти лежишь без сознания от бешеного количества отрицательных эмоций, от которых организм просто решает отключиться, но некоторым индивидуумам на это с высокой башни плевать.       И Пит в кои-то веки плевать на разворачивающееся перед глазами насилие. Пусть альтруистка и не может спокойно смотреть на драки, но избитый бывший молодой человек на полном серьёзе приносит мрачное удовлетворение и греет в лучах свободы. Она подобна выглянувшему солнцу после затяжных дождей; или долгожданному подарку на праздник; или тем же объятиям от близкого человека, которого любишь всем сердцем.       Оно того стоит, а злобные бывшие не стоят и кончика мизинца тех, с кем поступили по-ублюдски.       К удивлению всеобщему, Кэт отмирает. Губы снова в улыбке, только в широкой, демонической, пробирающей до дрожи. Каждый её шаг к сцепившемуся на полу клубку из Нэта, отвешивающего чётко поставленные удары по самым болевым точкам - особенно по лицу Тавана, не успевающего вовремя прикрываться, и Вегас, удерживающей руки парня по обеим сторонам от головы, — резкий.       — Достаточно, не пачкайте руки Будды ради, — уверенность в хриплом голосе почему-то Пит не нравится. Что-то точно случится, и это нельзя назвать хорошим предчувствием. Командирский тон вообще ей не нравился никогда, а здесь все шансы на пиздец. И послушавшиеся друзья тому подтверждение, и склонившаяся Сароча над скрючившимся Таваном замышляет неладное. Пальцы цепляются за воротник, комкая и без того мятую и с разводами крови ткань. — Даже так будешь продолжать строить из себя хуй пойми кого? Ладно я - я привыкла выслушивать всё это (и не такие выводили из себя), но вот к Пит полез ты зря. Есть люди, готовые за неё порвать, и не помогут тут связи твоего отца в полиции. Сколько раз он уже тебя так отмазывал, десять или больше. Сказка закончилась не твоей победой в этот раз.       — Сука, всё-то ты знаешь, — кровь Таван специально сплёвывает так, чтобы попасть на руку, но Кэт молча, с чёртовой улыбкой, вытирает запястье о чужую рубашку. — Больше не та загнанная в угол мышь, даже удивительно, кто смог поспособствовать этому.       — Сука, сука. Да, Таван, я сука, и очень даже горжусь этим, ха-ха-ха, — похлопывает того по щеке пренебрежительно и резко, со всей силой, ударяет костяшками пальцев, аж голова склоняется набок, и также с другой стороны, не обращая внимание на брызги разлетевшейся крови из и так разбитой губы.       Упасть с высоты, за которую держался всеми способами и так долго, на самое дно — едкое и противное чувство. И врагу не пошлёшь участи быть избитым девушками, горящими жаждой мести и наказания за проступки. Такие готовы разорвать за близких, и тому подтверждение Вегас, раскинувшая руки, и Пит, не задумываясь ни на секунду, ныряет в знакомые объятия и обнимает в ответ.       Но, опомнившись, тут же спешит ощупать лицо, шею и руки на наличие повреждений. Как-никак Вегас тоже ударила Тавана сильно и без защиты, но ничего серьёзного, кроме разодранных костяшек, обхватив которые ладонями Пит дует на них, получая слабое шипение и бормотание, что всё в порядке и не стоит так переживать — не впервые.       Да, пусть так, но Пит не помнит, чтобы на её глазах разворачивались подобного рода драки, и участие в них Вегас только заставляет больше переживать и, кажется, примерить на себя роль курицы-наседки.       Однако…       — Спасибо вам, — поймав взгляды «потерянных близнецов», Пит не забывает поблагодарить их хотя бы за моральную поддержку и стремление одного из них начистить чистоплюйскую рожу. Это дорогого стоит, многие даже не кинулись бы, но у этих двоих своё понятие о справедливости и наказании. И, кажется, скромности: с улыбками кивают и плечами пожимают, мол, пустяки, помогли просто так, не стоит благодарить, ведь так поступил бы любой нормальный человек.       Помощь может приходить откуда её не ждали, даже не дожидаясь конкретного момента — раз и всё. Но бывает и так, что сам ты можешь помочь, и это запомнится на всю жизнь, отпечатается в памяти событием знаменательным и трепетным, может, даже укрепит веру в человечность.       Жизнь вообще непредсказуема, и остаётся только верить, что она не повернётся другой — несчастливой — стороной и не принесёт чёрную полосу заместо только-только начавшейся белой.       Но у кого-то, кажется, эта самая полоса кончилась вместе с белой краской и здоровьем как физическим, так и моральным. Таван всё ещё кучку из себя жалкую на полу представляет, а вошедшая во вкус наследница всё ещё наносит удары, приговаривая что-то себе под нос, и, кажется, вот-вот перейдёт грань — убьёт, судя по сбившемуся дыханию и хрипам из грудной клетки.       — Кэт. Всё, хватит, — Вегас, отстранившись, пытается дотронуться до плеча, заявить о присутствии здесь ещё хоть кого-то, но та как не слышит. Уши заложены белым шумом, перед глазами красная пелена и никакого осознания в отключившемся разуме, — ты же убьёшь его.       — И что с того, — третьекурсница поворачивается, и Пит отшатывается от бешеного количества ненависти, которого никогда не видела в подруге. В тихом омуте не то, что черти — сам Сатана водится, и это хуже всего: не знать, чем помочь и как остановить от поступков, о которых в будущем можно пожалеть. — Он заслуживает.       Вегас кривит лицо и разводит руками, но в один момент обхватывает тонкие девичьи плечи и оттаскивает кузину кое-как в сторону, открывая доступ на жалкое, но задевающее за живое зрелище. Кровавые дорожки по полу змейками разливаются от пока что живого тела, издающего хрипы и стоны, и от них болезненно ёкает под грудью, заставляет проглотить едкую слюну и всё же вызвать «Скорую» в надежде, что ещё не поздно.       Какой бы ни была сильной ненависть, какой бы сволочью ни был человек, никто не заслуживает такой участи. Смерти вообще желать плохо, а Пит — неисправимая в своей доброте и нежелании доставлять проблемы кому-либо, даже если этот кто-то — грёбаный бывший, причинивший огромное количество боли.       Но даже так рука не поднимается причинить боль, что гораздо сильнее той. Нет, ни за что. Пощёчины вполне хватит, наверное, пусть не согласится та же Вегас, пытающаяся привести кузину в чувства, плавающую в прострации и желании разорвать кое-кому лицо.       Вот кому действительно нужна помощь хорошего мозгоправа, но, кажется, даже он не сможет исцелить разорванную на кусочки искалеченную душу выросшего среди насилия и рек крови человека. Особенно девушку с тонкой внутренней организацией, сдвигами по фазе и меняющимся по щелчку пальцев настроением.       Дальше — хаос и полная неразбериха. Сарафанное радио помимо основного в стенах данного заведения работает на высоте, чтобы спустя десять минут актовый зал заполонили кучки взволнованных, взбудораженных студентов во главе с преподавателями и донельзя перепуганной Лим, своей бледностью напоминающей Смерть с косой, — вот-вот упадёт в обморок. Однако, стоит признать, держится, сквозь толпу пробирается, но медицинский работник не подпускает ближе к носилкам — не положено, да и нечего наводить ещё больше паники.       Да куда ещё больше-то? Если не подключатся люди сверху и не предложат нужную сумму, журналисты прознают обо всём и раздуют из мухи слона, превратив избиение в умышленное убийство (уйдя не так далеко от правды, однако), приправив всё слухами и недоказанными фактами по типу «Не поделили подружку, вот и сцепились» или «Преподаватели закрывают глаза на издевательства среди студентов», очернив тем самым превосходную репутацию заведения.       Крики девушки бывшего парня будут раздаваться в голове фантомными дикими воплями даже когда Пит уйдёт отсюда под шумок, минуя опасности в виде ненужных вопросов, на которые ответ дан не буден. Нет смысла рассказывать то, что произошло: проблем будет множество не только у виновницы переполоха, уже успевшей скрыться, слившись с толпой, но и у Пит с Вегас, поскольку они последние, кто видели Тавана до драки. Свидетели явно есть какие-никакие среди остальных студентов, поэтому она тоже проскальзывает за дверь, обогнув толпу и не забывая потянуть за собой покорно идущую следом девушку.       Оказавшись на свежем воздухе подальше от крови и духоты, старшая тяжело вздыхает и достаёт из кармана спасительную пачку, закидывает в рот сигарету и поджигает, нервно щёлкнув пальцем по зажигалке, и Пит понимает её сейчас, проглатывая вязкий комок в горле.       Это не облегчение, это — сущий Ад. Понимать, что буря нагрянула во время затишья и принесла с собой дополнительные болячки к и так имеющимся проблемам.       — Fucking bitch, — вылетает из красивого рта Вегас, по лицу которой видно сразу, что ситуация её не радует, а один конкретный человек заслуживает хороший порки.       — Зато пи сделала то, что хотела, — Пит пытается улыбнуться, но получается не очень. — Мы не можем винить её, в какой-то мере её действия можно понять, пусть это и выглядело… дико.       Иначе и не скажешь.       — Это были цветочки, — сказав это, вложив в голос пренебрежение, Вегас выбрасывает сигарету на асфальтированную дорожку и небрежно растаптывает подошвой привычных гриндерсов стоимостью в десять зарплат Пит. — Сестричка в моего отца пошла: чистый хардкор — секс, наркотики, рок-н-рол и отрезанные члены. И это не метафора. Поначалу было сложно привыкнуть, но мы смирились со временем и перестали отговаривать её стать более, кхм, адекватной в плане применения наказаний к обидчикам и потенциальным врагам клана.       Страшно представить, что было бы, не останови Вегас разъярённую кузину. От Тавана осталась бы только одежда и обезображенный труп. И всё это голыми руками — одними кулаками. В хрупком с виду теле сил больше, чем может казаться, и пусть никого не обманывает безобидный облик, не предвещающий никакой опасности, но мало кто знает, что там на самом деле скрывается.       Сегодня Пит убедилась на собственной шкуре в нескольких вещах: внешность может вводить в заблуждение даже тех, кто, казалось, знает об этих людях всё — на деле ничего; и ни при каких обстоятельствах не стоит злить наследниц не безызвестного клана, иначе будешь зубы и руки по бангкокским кварталам собирать.       И сказать совершенно нечего.       Лишь молча протянуть руку и вжаться в открытую, пахнущую дорогими духами шею, потираясь носом о мягкую кожу, когда ладони Вегас привычно обвиваются вокруг талии в собственническом жесте, буквально крича «территория занята». И кто Пит такая, чтобы с этим спорить, давя улыбку, наполненную счастьем, несмотря на произошедшее.       И надо же ведь как-то удовлетворить внутреннего демона, дорвавшегося до заветной награды — девушки-мечты, за короткий промежуток времени сделавшей больше хорошего, чем родители Пит за всю жизнь…       Но об этом стоит задуматься в последнюю очередь, если не закинуть столь отвратительных личностей в долгий ящик под названием «Ни при каких обстоятельствах не открывать в здравом уме».

* * *

      Здравый ум не всегда помогает. Более того, он имеет привычку отключаться, когда не надо — в моменты критических ситуаций, требуемых чёткого анализа и конкретного алгоритма нахождения поиска решения.       Здравость ума сходит на нет по щелчку пальца, когда родные-чужие руки стискивают волосы на загривке, оттягивают, вынуждая откинуть голову назад, чудом не получая удар о стену прихожей, куда не особо сопротивляющуюся Пит вдавливают навалившимся сверху подтянутым телом и целуют, выбивая этим действием прерывистые вздохи и уничтожая буквально остатки здравости.       Какая к чёрту здравость, если впервые так хорошо и прекрасно?       Если раньше тупо болело за грудиной от одного присутствия кое-кого и знания, что в любой момент нанесут удар, размажут по кафелю в ближайшем туалете и заставят выплёвывать лёгкие, то сейчас чистый адреналин и жажда разделить радость освобождения духовного с кем-то, кто не менее этому рад.       Рад так, что с игривой ухмылкой проталкивает язык в приоткрывшийся рот, ведёт по нёбу и касается кончика языка в позволении сплестись и углубить ласку, так, чтобы ноги подкосились и ничего не оставалось, кроме как схватиться за Вегас обеими руками и сильнее к себе за плечи прижать, не желая чувствовать свободное пространство между телами.       Такую Вегас — раскрасневшуюся, раздразненную, с распухшими, чуть потрескавшимися губами и размазавшейся по лицу помадой — только в музей вешать. Картина, достойная любования, но Пит слишком жадная, чтобы делить эту девушку с кем-то ещё.       Только себе. Нагло.       Прикусить чужую губу и, вывернувшись, сменить роль на доминирующую, лишь бы ещё раз полюбоваться блеском почерневших глаз и ощутить под своими пальцами на упругой груди будоражащий каждую клеточку отклик.       — Я, кажется, нашла твоё слабое место, — Пит улыбается и сильнее, с чувством глубокого удовлетворения, сильнее обхватывает напряжённый сосок пальцами одной руки, чуть прикусывает горячую мочку уха, пальцами второй залезая под спортивный бюстгальтер, где должна красоваться татуировка, очерчивает контур на рёбрах под громкий полувдох-полурокот Вегас, приводящий в полный восторг внутреннего голодного демона, шепчущего сделать гораздо большее.       Довести Корнвит до блаженства кажется идеей фикс, и Пит готова пойти на всё ради этого.       — Fuck, малышка, — даже оказаться под властью этого человека, стиснувшего стены с такой силой, что слышен треск рвущихся обоев, тяжело дышащего, чуть ли не выстанывающего в растянутые в улыбке губы: — моё слабое место — это ты, вся ты, little devil.       И разве это не прекрасно. Увиденное вводит в состояние зрительного экстаза, а там и оргазм также недалеко, как Пит близка к тому, чтобы взвыть кончить от вегасовой охуенности и оказаться на коленях перед самой богиней.       Да перед ней кто угодно на колени встанет — это общепризнанный факт.       А Пит во всех смыслах и на всех уровнях этого грёбанного мира жаждет Вегас и только ждёт момента, когда полностью станет её — помеченным росчерками звёзд телом, заштопанным чёрными нитками сердцем и угомонившейся душой — окончательно и бесповоротно примерит на себя роль владелицы чужого судорожно бьющегося сердца под собственными ладонями.       Вегас чувствует её желания, знает, чего она хочет и что в любой момент получит. Я твоя, бери и делай всё, что захочешь, не сдерживайся. Но проблема в том, что будто бы слишком рано, а действия чужие диктуются порывом, который ни к чему хорошему не приведёт. Возможно, к сожалениям, а быть может — к проецированию прошлого в настоящем времени.       Но глаза Пит затуманены вовсе — не видит ничего словно, а взгляд полный жадности оторвать от неё не может, облизывается голодным зверем и утыкается ниже ключиц лицом, кончиком горячего языка по коже ведёт — вылизывает, тут же прикусывает, и повторяет дальше «помечать» своё, и не то чтобы Вегас против. Тело отзывается удушающим жаром, скручивающимся в самом низу живота огненной спиралью, каждая клеточка трепещет — прямое попадание в эрогенную зону, и это заставляет ещё сильнее пылать и ластиться к голодным прикосновениям младшей, глушить стоны в кулак и надеяться раньше времени не растечься лужей.       Всё на второй план отходит: проблемы, которые Дамокловым мечом висят над головой, включая вляпавшуюся в дерьмо сестричку, которую в этот момент явно отчитывают собравшиеся вместе братья и ебанат-натрия-Корн, прознавший обо всём раньше всех, как обычно; последствия этих проблем в виде выяснений отношений с ректором, полицией и прочими, кого нанял опешивший от новости родитель Тавана, если сам не возьмётся за это дело, ведомый стремлением докопаться до правды; да и сам мир может смело катиться подальше. Вегас занята и не желает никуда лезть, кроме чужого сердца (и под юбку как-нибудь, когда-нибудь, но не сейчас явно). Оставьте хотя бы сейчас возможность быть доведённой до пика.       Но у судьбы дерьмовое чувство юмора, и этот пункт следует учитывать, когда планируете заняться чем-то более интересным, чем бессмысленное залипание на бегающих по полю бейсболистов по спортивному каналу.       Судьба в любой момент может позвонить, повысить голос до крика, напомнить тем самым о своих «прямых обязанностях», контракте, и это возвращает с небес на землю.       Вегас с трудом сосредотачивается на грубом голосе и честно пытается понять, что же от неё хотят, но чуть ли не стонет в голос, ощутив рот Пит на горошинке одного из сосков, юркий скользящий язычок, разносящий покалывающие импульсы, и это очень сильно мешает сфокусироваться. Однако остановить не пытается: проверяет себя в первую очередь, насколько хватит трещавшей по швам выдержки.       — Эта девка — ебанутая на голову и сплошное разочарование под стать тебе, — фраза резко ударяет по оголённым нервам подобно току и спускает с небес быстро, заставляет отстраниться и наконец понять, что происходит. Очередные ужас и кошмар.       Вегас вздрагивает и прислушивается к заднему шуму в трубке, но слышит лишь яростные ругательства своего отца, пугающе спокойное бормотание дядюшки и не менее спокойные обрывки речи Кинна и Танкхуна. Но виновницы торжества среди них нет.       — Внеплановый семейный, — во рту резко становится горько, — совет в поместье Главной семьи. Без опозданий, Вегас, хоть тут меня не разочаруй и будь через полчаса как штык. Хоть это, надеюсь, ты в силах сделать и показать, что хоть чего-то стоишь.       Звонок прерывается резко, как и резко пропадают все ощущения, оставляя за собой зияющую кровоточащую рану в разорванном когтистыми лапами фантомного монстра горле.       Даже так, за несколько десятков километров, Кан умудряется добраться до дочери и надавить морально, опустить ниже плинтуса и напомнить о своём главенстве. Ублюдок чёртов. Надежда, что Макао не тронут, теплится в груди слабым огоньком, но липкий страх сковывает внутренние органы и не даёт дышать. Только судорожно надеть первую попавшуюся футболку дрожащими пальцами, провести рукой по растрёпанным волосам, ибо должны же представлять хоть что-то, а не мочалку, с которой точно не стоит появляться в кругу родственников, и собрать себя по кусочкам — самое сложное.       Но Вегас не справляется.       Вегас горит снаружи и мёрзнет внутри, а от маленьких хрупких рук Пит, обнявшей сзади с немым, но достаточно ощутимым отчаянием, нутро воет, предательски всё сжимается в районе диафрагмы, и громкий рык всё же срывается с губ.       Накипело.       Это несправедливо — быть вот так опущенной на землю после эйфории и размазанной блином по асфальту. Это — закон подлости или насмешка суровых реалий, или наказание за все те убийства. Вегас знает, что заслуживает худшего, но не тогда, когда это «большее» касается Пит. Не должен этот человек страдать вновь из-за мудаков вроде Тавана и того же Кана, на которого Корнвит не желает походить ни внешне, ни родством, ни статусом.       Пусть ублюдок проходит через все муки самостоятельно, Вегас лишь подольёт масла в кипящий котёл Ада и будет с удовольствием садиста смотреть на плавящуюся плоть, слезающую с костей, слушать предсмертные крики человека, который никогда не станет родным и получит вообще какого-то прощения, и ждать с упоением момента расплаты за ошибки.       — Тебе пора, Вегас, — Пит с грустной улыбкой, сводящей ритм сердца до болезненного трепыхания, отстраняется, ладошками обхватывает скулы и, приподнимаясь на носочках, заглядывает в глаза. — Я не виню тебя за это, и никогда не винила. Это часть твоей жизни и до определённых обстоятельств это продолжится… Но даже так я готова ждать тебя.       — И тебе не противно потом отмывать всё от крови, дышать наполненным алкоголем воздухом и слушать проклятия из этого грязного рта? — всё ещё слабо верится, что эта девочка — её, здесь, реальна.       Но Пит улыбается лишь сильнее, до сверкнувшей молнией боли целует кончик носа, и кладёт большой палец на пухлые губы Вегас, льнувшей ближе на чистых рефлексах.       — Как мне может быть противно всё то, что с тобой связано, сама-то веришь в это? Я не говорю, что ты мне нравишься, Вегас, я вообще не мастер красивых речей, но… Да, я влюбилась, как идиотка, в тебя, признаюсь в этом честно.       Влюбилась. Влюбилась-влюбилась-влюбилась.       Набатом это слов по вискам стучит, отдаётся где-то внутри воплями раненого зверя и ударяет под дых резко, скручивая в особо болезненном спазме. До слёз. До заглушаемого крика и сиплого «я тоже, babe» в покрасневшее ушко, потому что на большее расшатанный количеством событий организм не способен. Большая часть сил ушла на гнев, а жалкие остатки — на собранность перед дальнейшим семейным советом.       Семейный совет — отвратно звучит. С такой роднёй проще застрелиться самостоятельно, чем признать кровность их уз.       Шаги по направлению к двери даются с трудом, но Вегас точно не прощается. Не сейчас, когда под рёбрами зацветают лилии и колокольчики — цветы искренности и нежных чувств, а именно — любви к той, кто будет ждать дома, несмотря ни на что, и верить в лучшее.       Пит именно такая: верная тому человеку, которого любит, и когда это взаимно — прикипает больше, цепляется всеми конечностями и привязывает мотком пеньковой красной верёвки, не позволяющей потерять и потеряться самой.       Вегас ни за что не потеряет свою малышку в тёмном океане социума, не позволит разбиться о скалистые будни и не допустит того, чтобы хоть одна слезинка пролилась из этих прекрасных глаз, потому что не должен такой светлый человек плакать от боли и горя — только от радости и счастья.       А счастье-то рядом. Оно в мелочах, в совершенно любых. Даже в простых объятиях можно ощутить те эфемерные золотистые искорки, щекочущие каждую частичку души и в самых потаённых её уголках, куда не может проникнуть солнечный свет, а сам ты находишься будто где-то на небе среди ярких звёзд, касаешься каждой и понимаешь, что как раз то самое райское блаженство.       Седьмое небо, как сказал бы Аристотель в своей работе «О небе.       Ты — моё седьмое небо, Пит, а большего мне и не нужно. Если летать высоко в Небесах, то только с тобой, а без тебя любое место будет полной противоположностью Рая. Гореть мне в адских котлах за такие мысли, но с мыслями о тебе я готова гордо понести любое, даже самое изощрённое наказание.

      Надеюсь, мы и дальше пронесём то самое счастье до самого конца нашего пути.