In the seventh heaven

В последнее время я пребывала в замешательстве,

Глядя вслед ускользающей юности.

Ты подобна солнцу, ты делаешь меня моложе,

Но истощаешь, стоит мне приблизиться.

Возможно, ты будешь нужна мне, когда я буду сломлена.

The Neighbourhood — Softcore

      Когда от водоворота непонятных, обрушившихся ощущений хочется содрать с себя шкуру, а сам ты будто варишься в адском котле за содеянное в прошлых жизнях, обязательно придёт спасение, что утащит в спасительный кокон из крепких объятий.       Только вот где спасение, когда оно так необходимо?       Неустанно задаваясь этими вопросами, люди с головой погружаются в пучину своего несчастья до такого, что просто не видят дальше своего носа. Внутренняя слепота играет злую шутку, а глаза не всегда разглядят то, что доступно человеческой душе.       Потому что спасение, как показывает практика, бродит совсем рядом, и находится с проблесками потерянного когда-то Рая в конкретном человеке.       И кто знает, где бродит этот самый человек, что станет персональной таблеткой от всех проблем и невзгод, залечит раны, которые ещё возможно покрыть защитной корочкой до момента процесса заражения, вызванного тем, что конкретно убивает как снаружи, так и изнутри.       От привкуса табака больше не тошнит — выработалось то самое привыкание, когда не обращаешь внимание на горечь и не морщишься от ягодной кислинки, растёкшейся на языке из-за нажатия кнопки фильтра.       Не работает рвотный рефлекс, вызванный одним только терпким запахом, не выветривающимся из помещения, именуемого «курилкой» среди студентов, — привыкание, процесс запущен, все стадии от отрицания пройдены давно, обойдя истерику, оставив её на второй план. Больше только головная боли с бессонницей.       Пит не накрывает ни разу. Ни преследующие по ночам ночные кошмары, ни желание закончить всё по-быстрому радикально не приходят больше с момента, как Вегас распахнула двери своего дома, разрешая остаться жить на правах соседки, и тем самым решила несколько проблем, одна из которых вертелась на языке долго, да только не озвучивалась никогда из-за весомого «Тавану это не понравится».       Сейчас на это плевать. Старается, убеждает себя с каждым днём и понимает, что мантры в кои-то веки работают как надо. От одной мысли о бывшем не зудит сердце и не кричит душа. Только сильнее ноют оставленные на коже раны — фантомные боли напоминают о себе, такое временами случается, а бывает, что Пит уже неосознанно кусает губы и цепляется в запястье ногтями от волнений: учёбу и закрытие долгов никто не отменял, и отсюда вытекает именно та самая проблема.       Добираться до университета в восемь утра она ненавидит больше, чем многие учебные предметы и некоторых людей. Особенно тяжко трястись в метро, где толпы народа могут задавить, сделай хоть одно неосторожное движение, а слушать ворчание таксистов во время пробок приравнено к одному из кругов Ада.       Таван, знает, только фыркнул бы и отмахнулся, как от назойливой мухи, сославшись на разницу в поставленных по времени парах и другие неотложные дела, чтобы не пускать в свою машину, где наверняка нашёлся бы компромат в виде губной помады, не принадлежавшей Пит, кольца с брюликами или нижнего белья. Классика жанра, когда после любовных утех дама может забыть (или нарочно оставить в качестве трофея) что-то у своего партнёра.       Но помощь приходит откуда не ждали. Вегас привычно гремит ключами с брелками в виде логотипов любимых айдол-групп, подкидывая в воздух и ловя раскрытой ладонью, выразительно переводя взгляд с мотоцикла на Пит и обратно, как бы намекая, чтобы та садилась и не задерживала — на счету каждая секунда.       Пит не станет винить Вегас в своём решении, если вдруг та надумает избавиться от неё: пристрелит, задушит ночью подушкой или пустит через тело разряды тока в тысячи вольт. Соседка из неё отвратительная, больше действующая на нервы своим желанием помочь и облегчить тяжесть, взваливаемую на чужие плечи отцом мафиози, но больше лезущая не в своё дело. Она прекрасно это понимает, но ничего со своим синдромом спасателя сделать не может — это ещё с пубертата въелось, по венам растеклось с цветочной пыльцой.       И пусть Вегас, приходившая домой после полуночи, нередко пьяная, с разбитыми костяшками и следами от пощёчин, не отмахивается от попыток помочь снять с себя пропитанную запахом крови и пороха одежду и обработать раны, скоро ей это всё надоест.       Забота чаще всего воспринимается как что-то чуждое, невыносимое, приравниваемое не к искреннему желанию помочь и подарить частичку тепла, а к проявлению жалости и очередного изощрённого способа поиздеваться и напитать озлобленные души чужими слабостями.       Но пока есть возможность, пока не обрублены все шансы отплачивать хотя бы таким способом за крышу над головой и репетиторство по английскому языку, если уж деньгами не берут, можно и дальше проявлять заботу к той, кто, как-никак, жертвует своим свободным временем и репутацией (Пит хорошо осведомлена о популярности «холодной» принцессы с инженерного факультета) ради какой-то жалкой серой мышки, за которой прочно закреплена дурная слава замухрышки и неудачницы, а в глазах плескаются чёрные воды и необъяснимая грусть.       Это не ненависть к себе или окружающим, не тоска по дому и уж тем более бывшему парню, не ностальгия по беззаботному детству — именно грусть, с которой каждый новый день начинается, как Пит видит себя в зеркале, привычным движением замазывает мешки под глазами и старается улыбаться как можно более счастливее, чтобы не пугать никого своим оскалом голодной акулы. Многие заметят, но плевать: не всё же сразу должно подаваться на золотом подносе.       В этом Пит с Вегас схожи. Редко (практически никогда) чем-то личным делятся друг с другом и окружающими, всё в себе держат, не собираясь открывать ящик Пандоры. Однако это нисколько не мешает читать друг друга, подобно открытым книгам, и делать для себя выводы, притираться и каким-то образом спокойно уживаться под одной крышей.       Понгсакорн даже не мнётся, пока перекидывает ногу через мотоцикл и усаживается удобнее, привычно укладывая ладони на узкую талию, касаясь ненароком полоски голой горячей кожи под кожаной курткой. Обжигает огнём из колючих мурашек, а Вегас урчит сытым довольным диким зверем, стоит младшей устроить голову на плече и ненавязчиво провести носом по шее — падкая на прикосновения, она упивается девичьей робостью и получает с этого такое же невероятное удовольствие, как и от любимого занятия.       Корнвит без ума от мотоциклов и быстрой езды. До зуда в пальцах любит выжимать полную мощность из красного зверя до предела как в черте города, наплевав на кругленькую сумму штрафов, так и за пределами, где не остановит ничто. Истинный Рай — это ветер в волосах, проносящийся перед глазами вспышками молний разноцветный город и чувство опьяняющей свободы, которую не променяет ни на что и никогда, даже если ненормальный родитель поставит ультиматум.       Пит не боится скорости. Пит просто боится упасть — накручивает, представляя в жутких картинках, как в один момент Вегас не справится с управлением и мотоцикл занесëт на встречке до двух распластанных на асфальте окровавленных, с вытекшими мозгами и переломанными конечностями, тел.       Этакие Ромео о Джульетта на современный толерантный лад.       Но это всё такие глупости — вечные спутники жизни и двигатели свершения всякого рода поступков, вспоминая которые, сначала жалеешь, и только со временем понимаешь — не зря то было.       Глупость вообще одно из тотемных имён Пит Понгсакорн Сэнгтам, судя по тому, как ей порой легко чувствовать себя нелепо рядом с Вегас, и уже настолько норма, что не морщится и спокойно (почти) принимает тот факт, что на фоне этой девушки сливается с неодушевлённым предметом, созданным для чего угодно, кроме восхищения.       Собой же восхищаться причин нет, как и рассматривать многочисленные полки с цветами, разнообразие которых поражает воображение и радует глаз, несмотря на то, что Пит не первый месяц подрабатывает в цветочном магазине, где всё выучено досконально: каждая веточка, каждый листочек и бутон, куда и как это всё крепится и что обозначает каждый цветок в собранном букете.       А пока остаётся лишь жаться ближе к закутанному кожаной курткой телу и довольствоваться малым — ветром в своих волосах и бешеной скоростью, из-за которой утренний Бангкок кажется смазанным пыльно-серым пятном, с наивысшей концентрацией шума и гама, долбящих по ушам своеобразной колыбельной. Пит даже каким-то непостижимым образом умудряется задремать, прикрыв глаза «на пять минут», всё это время практически повиснув обезьянкой на Вегас, чувствующей себя в бешеном потоке транспорта рыбой в воде: ни одной пробки по дороге до университета. И это в час пик!       Проснуться всё же приходится, едва мотоцикл занимает своё законное место на стоянке. Пит уже готова провалиться сквозь асфальт от смущения (обнимать свою соседку на самом деле слишком приятно, и отпускать её кажется пыткой для истосковавшегося по прикосновениям организма).       — Oh my God, — Вегас закатывает глаза, поворачиваясь к незнающей куда себя девать Пит и обхватывая готовые разомкнуться ладони своими, — сиди как сидела. Тебе это необходимо также, как мне сейчас.       — С чего ты?..       — Тактильный голод. Из-за него я пиздецки злая сука, которая лает и кусает всё, что движется, а в моём поле зрения как раз находишься ты. Поверь, dearie, такого удовольствия ты получить не захочешь.       И вот что на это отвечать? Ситуация неоднозначная: всё ещё сидя на железном звере, только уже лицом к пассажиру, Вегас одну руку кладёт на чужой затылок, в то время как вторая плавно скользит по изгибу талии как ни в чём не бывало, словно там ей самое место, и устраивается на поясничных ямочках.       Пит остаётся лишь цепляться за чужие плечи и не думать (стараться не думать) о том, как это выглядит со стороны и насколько быстро пойдут слухи по университету, пока ситуация с каждой секундой становится хуже: Вегас скользит ниже и, переместив ладони на её бёдра, закидывает ноги себе на талию, вынудив переместиться ближе, сорвав с губ шумный вздох: неожиданно, чёрт возьми, но не сказать, что неприятно.       Когда тело обволакивает тёплым коконом из давно забытых ощущений, в то время как сам ты тот ещё падкий до прикосновений, но до ужаса стеснительный и зажатый, практически сидишь на чужих бёдрах, — что тут неприятного?       Когда готов льнуть к хозяйским рукам ласковой кошкой, получая необходимую дозу серотонина, в обмен даря каплю в море — собственные руки сжимаются сильнее и путаются в густых прядях волос, тонут в мягкости и шелковистости и в запахе — оседает на рецепторах лёгким дурманом, плавящим разум до белых пятен перед глазами, сузивших мир до губ с винной помадой и растопленного оникса радужки.       Ничего не важно, если есть шанс раствориться в нежности, пусть это и не из-за высоких чувств — на подкорке сознания проносится звоночек тревоги, что ею тупо пользуются, но Пит не будет собой, если не пошлёт здравомыслие к чёрту и не вернётся к этому позже, и начнёт накручивать, понимать, что на большее рассчитывать не стоит.       Это же Вегас — тёмная лошадка, единственная наследница многомиллионного состояния и самая завидная невеста, с детства наверняка обручённая с одним из деловых партнёров отца. Так же ведь говорят про неё, не зная, что на деле та презирает мужчин и всё с ними связанное, и рвётся к свободе, а ещё до жути любит холодное оружие и очень часто мучается от тактильного голода так, что сжимает в крепких объятиях и чуть ли не стонет, стоит обнять её в ответ.       Мир может смело катиться в нирвану, но у судьбы планы другие, носящие кодовое звание «вы не ждали, а я уже здесь» в виде выразительного покашливания, кажущегося выстрелом среди мёртвой тишины. Отрезвляет и возвращает в реальность резко. Пит объятия разрывает и чуть ли не падает с мотоцикла трижды, проклиная себя за расхлябанность и красные щёки от смущения и Вегас — за ничего не выражающую маску на лице, словно действительно всё равно.       — Да ладно вам смущаться, все же свои, да и чего я там не видела, — нарушительница спокойствия с широкой улыбкой показывает большие пальцы обеих рук вверх, а Пит чуть ли не обречённо стонет: кто ещё может так подкрадываться со спины, кроме этой студентки, в чьих глазах демонов больше, чем в преисподней, а в голове ни одной светлой мысли — принадлежность к клану Тирапаньякун говорит всё за себя с первого взгляда.       — Все свои дома, Кэт, — вкидывает шпильку Вегас, на которую Кэт никак не реагирует, обнимая кузину за плечи, выглядя до ужаса довольной, сытой хищницей. — Липучка.       — Вредная ты, Вегас, однако, — показательно вздохнув и вытерев несуществующую слезу со щеки, Кэт тут же, как по щелчку пальцев, становится серьёзной. Ни следа, ни намёка на улыбку, несколько секунд назад украшающую лицо, усеянную родинками в уголке губ, глаз и на крыльях вздёрнутого носа — это, кажется, семейное. — Курить пойдёшь? Если не затянусь в ближайшие пять минут, то точно сдохну от болтовни психологини. Будет опять втирать что-то про важность социальных интеракций третью лекцию подряд.       Ох уж эта психология — предмет интересный, но отчасти нудный, считающийся одним из самых нелюбимых среди студентов из-за количества лишней «воды», старательно вливаемой в студенческие уши, словно станет понятнее. Всё с точностью да наоборот. Становится лишь хуже, пробуждается больше ненависти и нежелания вникать в суть — Пит знает, проходила, и искренне сочувствует Кэт, которой ввели психологию в качестве обязательной для посещения дисциплины, в то время как сама может вздохнуть с облегчением и забыть про него как страшный сон ещё на два года.       Однако чем больше Пит смотрит на старшую Тирапаньякун, тем больше кажется, что не могут быть двоюродные сёстры настолько походить друг на друга: характерами со смешанным темпераментом и нездоровыми скачками настроения, телами, изрисованными татуировками в одних и тех же местах, дикой грацией, проявляющейся как при ходьбе, так и в танцевальном клубе, и красно-чёрной аурой, кричащей «Не подходи — убью», — и общаться тесно — слишком тесно — для тех, чьи отцы, родные братья, с малых лет стравливают детей друг с другом, создавая дикую конкуренцию, чтобы таким образом вводить наследников в грязный мир легального и нелегального бизнеса.       Частая практика преступных кланов — растить детей в жестокости, впитывать с молоком матери нормализацию насилия, прививая самые лучшие навыки и способы причинения боли перешедшим дорогу людям. Коллекция ножей и инструментов в комнате Вегас говорит сама за себя, но, несмотря на это и зная, для чего служит каждое из приспособлений, Пит не чувствует страха и желания держаться от соседки подальше, кажется, тем самым зарабатывая себе сердечную крошку под рёбрами и всполохи окутывающей душу тьмы.       — Fuck. А до этого не судьба была покурить, bitch? — в голосе Вегас неприкрытое недовольство, делающее тембр ещё более низким и хриплым, усугубляя ситуацию ещё больше.       Пит по-прежнему не знает, куда деться от тёмной ауры сестёр, обнимает себя за плечи, ощущая себя несколько неуютно из-за давящего на виски напряжения.       — Курить в одиночестве — отстой, а Нэта и Джеймса сегодня не будет, так что вся надежда только на вас, — пожимает плечами Кэт, тряхнув копной стриженных под пикси осветлённых волос, растрёпанность которых напоминает иглы ехидны. Впрочем, не так далеко от истины. Остра на язык, и кулаки тяжёлые имеются — компенсация миловидной внешности, не навевающей на мысли о том, что такая худышка метр с кепкой может одним движением сломать человеку конечность.       — Ты просто…       — Да-да, монстр, волк в овечьей шкуре и просто невыносимая маленькая дрянь, не удивишь, Вегас, — хлопнув себя по обтянутым тренировочными шортами бёдрам и выудив из кармана на свет серебристый прямоугольник зажигалки, третьекурсница бросает на кузину выразительный долгий взгляд, и спустя некоторое время получает сдавленное ругательство на, кажется, французском и кивок головой в знак согласия. — Я знала, что ты не откажешь. Пит, солнце, — спокойная улыбка трогает малиновые губы, — присоединяйся.       И мёртвого уговорит, даже без угроз и оленьих глазок — прозвище «Бэмби» из-за этого прочно за Сарочей Тирапаньякун закрепилось ещё с подросткового, что Пит невольно запоминает во время разговора и зачем-то откладывает в памяти этот момент, наверное, на будущее. И не зря.       Есть девушки, глядя на которых понимаешь, что перед тобой истинная стерва, связываться с которой не стоит от слова совсем. Такие авторитетом задавят, похоронят под давлением и станцуют на трупе, выпив все соки за пять минут разговора. Таких в университете полно, одна из них — одногруппница Лим, та самая, которую Пит застаёт в постели бывшего парня.       На следующий день та показательно сокрушается о чужом горе, сплетничая со своими подружками, и начинает громко смеяться, показывая пальцем и называя неудачницей, что подхватывают верные поданные. Хорошая попытка задеть за живое, это даже какое-то время работает, заставляя задыхаться у зеркала в уборной и чувствовать себя максимально ужасно, чтобы игнорировать скользкие фразочки в свой адрес и делать вид, что Лим и Тавана, строящего из себя непричастного мученика, не существует.       Не существует бывшего.       Не существует прошлого.       Не существует самой Пит, по чьему сердцу вновь проехались на танке и раздавили орган в пустую оболочку, кое-как бьющуюся в темнице из рёбер. Это всё просто обман и насмешка Судьбы, так бывает, а боль — это часть жизни, её много, даже слишком, чтобы перекрыть чем-то более сильным.       Оказывается, такое чувство есть, что является спасением разочарованного в людях человека, и в какой-то конкретный момент ничего не остаётся, кроме как принять протянутую руку помощи и ждать следующего возможного удара в спину заточенным топором. И когда ничего подобного не происходит, и предложивший помощь человек потихоньку ломает броню своими поступками, а не пустыми словами и лишней бравадой, взаимоотношения перерастают в дружбу, приоткрывая запечатанное за семью замками доверие сначала на четверть, после уже на треть и на половину, пока не откроет полностью, впустив возможность вновь общаться с людьми и не переживать о скором предательстве.       Время показало, что нужные люди могут найтись внезапно, быть среди тех, о ком не задумывался никогда, и на чьём фоне всё ещё смотришься нелепо, невзрачно и глупо, пусть за это обещают настучать по макушке и пожаловаться «мамочке Вегас», от которой Пит трясёт и ломает, но ещё больше — от осознания: рядом есть кто-то, кроме Порша, близкий, с кем можно почувствовать себя в маленьком Раю и не бояться.       Кэт — это длинные ноги, кажущиеся длиннее из-за шпилек, выразительные большие глаза, яркие губы и флёр никотина вперемешку с жёлтыми лилиями — цветами экстравагантности и яркости. Это грация дикой кошки и стальные яйца, отсутствующие у большинства парней наравне с отсутствием у неё самосохранения, бьющие наотмашь фразочки и ловкое вытаскивание чужого грязного белья на публику. Такой ничего не стоит средь бела дня развязать войну с Лим и в короткие сроки выиграть её, наплевав на наличие рядом с той Тавана, не отличающегося умом и сообразительностью, всего парой слов, после которых одногруппница Пит убежала в слезах и не показывалась на парах неделю, позволив вздохнуть с облегчением и воспылать к третьекурснице тёплыми чувствами.       Без сердечек в глазах, но с выросшими в тот момент крыльями за спиной, — это дорогого стоит.       Сароче ничего не стоит покорить израненную серую душу, наполнить её яркими красками, сломав ярлык о бессердечности и наплевательском отношении богачей к простым смертным. Сердце есть даже у сильных и независимых, не от мира сего, людей из клана с тёмным прошлым, кровавым настоящим и давно расписанным по часам будущим.       Пит привязывается к Кэт также сильно, как к Вегас, однако понимает, что это две разные привязанности. Полные противоположности, грань которых заметна и шита чёрными нитями.       И если внимательно посмотреть на сестёр, выпускающих колечки дыма в воздух в помещении курилки, где нет больше никого, кроме них троих, можно убедиться, что ощущения совершенно разные.       Пит затягивается одолженным красным «Чапманом», ощущая распространяющееся ядовитое облегчение в каждую клеточку, бросает взгляд на расположившуюся у скамейки Вегас, внимание заостряет на длинных красивых пальцах, лежащих у основания фильтра, и вместо сигареты в памяти обрывками мелькает лёгкий дамский револьвер — в сейфе лежит вместе с глоком и обычным M16. На губах винных, обхвативших фильтр и тут же выпустивших колечко дыма в воздух, старается долго внимание не заострять, как и на россыпи веснушек.       Всё это чревато провалившемуся заданию «не залипнуть на Вегас Тирапаньякун», чьи лисьи глаза, подведённые чёрным карандашом, не выражают ничего, кроме спокойствия, такого же деланного, как чужая выдержка, как безразличие Кэт, не обращающей никакого внимания и ушедшей в свои мысли, однако Пит знает: за этой маской скрывается беспокойство и что-то ещё, чему нельзя дать название сразу.       Тёмные волны исходят от третьекурсницы, их много, и всё, что чувствует Понгсакорн в этот момент — желание поддержать просто по-дружески, обнять также по-дружески, хотеть, чтобы всё было хорошо, памятуя о частых конфликтах с братьями и срывах из-за дел, взваливаемых на плечи отцом.       На Кэт проще смотреть и проще взаимодействовать: сердце не колотится в бешеном темпе, в висках противно не стучит и тело дрожью не бьёт до подкашивающихся ног от улыбок, разговоров на иностранном языке звонким голосом и ненавязчивых прикосновений. Нет первобытного желания упасть на колени и следовать тенью за хозяйкой, как в случае с Вегас, которую хочется всю без остатка, и это пугает.       Уши закладывает белым шумом, стоит той отвлечься и посмотреть на Пит, приподняв губы в улыбке, не сулящей ничего хорошего: так улыбаются загнавшие ценного зверя браконьеры в хитрую ловушку, и, чёрт возьми, внутри тотчас же растекается вязкая магма, по венам и артериям подбираясь к сердцу и окутывая орган со всех сторон.       Понимающая улыбка Сарочи ничего хорошего не значит. Только добивает заключительным аккордом по сдавшим нервам. Пит не замечает сначала, что тянет горький фильтр, и морщится, закуривая вторую — «Мальборо», любезно протянутую в раскрытую ладонь Вегас, касаясь кожи на доли секунд, и их хватает на то, чтобы чудом не слиться по цвету с помадой Кэт.       Такие реакции организма на простое касание не сулят ничего хорошего, и Понгсакорн с ужасом понимает, что не может контролировать подобное. Ненормально, невозможно, проваливаться с головою в чарующий грешный омут и воспылать в разлитом бензине от малейшей искры только от того, что эта девушка просто стоит рядом и пожирает, практически раздевает, глазами и говорит своим красивым ртом словечки на идеальном английском, добавляя, кажется, специально будоражащую хрипотцу.       — Тебе жарко, Пит? — вопрос Вегас внезапный, с еле заметным намёком, бьющим под дых. — Твои щёки ничем не отличаются от Гриффиндорского флага!       — Не смущай малышку, Вегас. У неё скоро дым из ушей повалит, не хватало ещё, чтобы тест завалила по английскому, — Сароча ловким движением тушит сигарету о каменную кладку стены, переводя взгляд с Пит на Вегас и о чём-то своём задумываясь, не очень приятном — об этом говорит хмурка меж бровей. — Чёрт, как же я ненавижу пары с утра, ненавижу некоторых мужиков и ненавижу суку Тавана. Всю кровь выпил, вампир доморощенный.       Знакомые ощущения не прокатываются по позвоночнику дрожью от услышанного имени бывшего молодого человека, которого язык не поворачивается назвать человеком.       Человек не станет заливать в уши сладкую ложь, кричать о любви, а после с улыбкой осыпать ударами за каждый «косяк».       — До сих тебя пор бесит?       — Хочется вырвать ему кадык и скормить бездомным псам, большего он не заслуживает. И да, страсть как бесит, — хмурясь, Кэт достаёт ещё одну сигарету и резко затягивается доброй половиной. Пит присвистывает: для этого нужны просто нереально здоровые лёгкие, в чём сомневается, учитывая количество пачек в день, или просто некачественные хлипкие сигареты. — Носится со своей дурой, а той радостно наматывать на уши лапшу и летать в облаках. Ещё не знает, что не долго продлится счастье, и эти отношения скоро дойдут до фазы горьких слёз и разочарования в своей неосторожности и глупости.       — Пи, почему ты так уверена в этом? — Пит не может не поинтересоваться, пожимая плечами. — Может, в этот раз остановится… — договорить не даёт ладонь Вегас, накрывшая губы, чтобы пресечь дальнейшее любопытство, а Кэт будто не слышит и не видит ничего вокруг себя, уставившись в одну точку и продолжая говорить, мыслями находясь не здесь, а за пределами помещения — в своих воспоминаниях:       — Для людей вроде Тавана чувства и обещания ничего не значат. Он, знаешь, любит диковинных зверюшек — наивных девочек, которые будут заглядывать в рот, ловить каждое слово и делать то, что он скажет: от запрета видеться с друзьями на выходных, поскольку это лишнее внимание к ней и минус время на такую важную персону, до принуждения грубо трахаться, чтобы всё порвать, считая такой секс истинным проявлением любви. Люди — игрушки, стоит им надоесть, как он просто избавляется от них. От кого-то мягко, а от кого-то с вещами за дверь и последующим унижением где бы то ни было. Он паук со своей паутиной лжи и лицемерия, им подпитывается и играет с людьми, словно те — пустое место, а он один такой король, которому все поголовно должны. Дура Лим лишь одна из «побед» в его огромном списке блядских «достижений»! — Кэт кулаки сжимает, впиваясь ногтями в кожу ладони до появления фиолетовых отметин и делая шумный вздох, кажется, тем самым делая груз на своих плечах легче, а голову — свободнее на один из секретов.       — Таван — игрок и охотник, но есть люди сильнее и хитрее его, — у Вегас глаза гневом сверкают. Чувствуется участившийся пульс на лучевой артерии под горячей кожей, Пит мягко цепляется за ладонь и убирает ото рта, переплетая свои пальцы с пальцами Корнвит в попытке немного охладить пыл и переварить услышанное спокойно, имея хоть какую-то точку опоры, чтобы не упасть от услышанного. Не сказать, что новое, однако кое-что всё же не даёт покоя и не может утолить голод любопытства.       Скоро оно погубит Понгсакорн Сэнгтам, однако ни в этой жизни к пословице «От любопытства сдохла кошка» станет прислушиваться.       — Я всё ещё не понимаю. Откуда тебе столько известно про него?       — Во-первых, по Тавану видно, если пообщаться с ним пару дней. Крыса сама себя выдаст, а мне по принципу положено читать людей как открытые книги, чтобы не навлечь на себя окончательно отцовское разочарование и лишиться в будущем возможности спокойно находиться подальше от семейного гадюшника и не быть задействованной в этом цирке уродов, как Ким. А во-вторых… — голос ломается, делается хриплым, словно слёзы из оленьих глаз льются до сих пор, и пачка сигарет выкурена за раз.       Это, чёрт возьми, пугает Пит больше страшных проклятий на французском, извергаемых этим ртом постоянно, и она не уверена, что хочет слышать дальнейшие слова, от которых в жилах стынет кровь, а в теле остаётся пустота:       — Таван — мой бывший.

* * *

      Пелена перед глазами делает пространственную картинку нечёткой, расплывчатой, словно сквозь запотевшие линзы. Смех один, только в этот раз истерически-радостный, громкий, готовый слететь с губ в любой момент и оглушить близ сидящих студентов, но принцип «не плакать перед идиотами» всё ещё действует и заставляет держаться с трудом, стоит Пит увидеть баллы за итоговый тест по английскому языку и очень, очень сильно удивиться.       Так же не бывает. Сродни чуду и пинку от Вселенной, сжалившейся, наконец-то, и подарившей ощущение дурацких крыльев за спиной и удушливую волну, прокатившуюся по позвоночнику и обратно вместе с жаром, обдавшим лицо едкой маковой краснотой, а дрожащие пальцы разглаживают случайно скомканный А4 лист, в самом конце которого красным цветом небрежно выведено «девяносто» преподавательской рукой.       Девяносто. Самый высокий балл, получаемый за всё время по этому предмету.       Девяносто. Не сорок восемь из ста возможных, а в полтора раза выше предыдущего позорного результата, про который лучше не вспоминать, чтобы не разреветься.       Но разреветься всё равно хочется. Только в этот раз от счастья и облегчения и благодарности Судьбе за возможность сосредоточиться на тесте и не потерять сознание от напряжения и витающей в воздухе аудитории духоты, вынудившей расстегнуть пару пуговиц на форменной рубашке и обмахиваться черновым листом во время решения заданий. Не таких уж и сложных, кажущихся даже очень лёгкими, а не заковыристыми как на прошлом тесте.       Или чистой воды везение, или преподаватель просто сжалился, приготовив самый простой вариант, чтобы такая тупица вроде Пит разобралась.       Но плевать. Не хочется вдумываться в такие подробности, размышлять на извечную тему «А что, если…» и уж тем более подходить к преподавателю, чей взгляд в этот раз выражает спокойствие и намёк на гордость, а не пилит и не беснуется в осуждении.       Дайте просто глотнуть свежего воздуха и окунуться в прохладу кампуса, а не тухнуть здесь в ожидании или благодарности за включившиеся вовремя мозги, или фразы по типу «можешь же, когда хочешь», что может перейти в недоверие и едко брошенное «списала?».       Не дожидаясь звонка, Пит быстрым шагом покидает аудиторию и тут же окунается в гуляющий по учебному корпусу лёгкий ветерок, волосы от которого лезут в лицо и особенно в рот, однако сейчас это кажется неважным и значения не имеет. Чувство такое, будто выплюнули и прожевали, а затем подарили долгожданный подарок и похвалили за спасение страны от нашествия зомби.       Интересная ассоциация, заставившая фыркнуть и закатить глаза, найдя опору в виде подоконника и вцепившихся туда ладоней.       Чувство действительно странное, будет преследовать весь день, пока в какой-то момент не пропадёт, погружая обратно в опустошение, ставшее уже настолько привычным, что становится без разницы на него, на себя, на окружающий мир в целом. В него погружаешься и балансируешь на тонкой грани, перейти которую можно только после другого, более сильного ошеломляющего события.       Там два варианта: или оно вытащит из адской пучины и разрывающей каждый нерв раскалённой колючей проволоки и вернёт в реальный, наполненный красками мир, или погрузит в грудную клетку ятаган и заставит задыхаться, давиться собственной кровью в попытках дышать, потому что иначе не почувствуешь ничего.       Боль — это катализатор и едкое чувство, не достойное романтизации. Однако всё равно находятся люди, для которых боль является глотком свободы и основной составляющей организма, и от этого никак не избавишься — привычное, родное, без неё будто ещё больше пустоты и тяжести внутри.       Пит разрывает от чувств, дать названия которым трудно, и она просто не может это сделать, не видя перед собой практически ничего — противные слёзы катятся по щекам, пробираются за шиворот белой рубашки и остаётся в ямочках ключиц, щекоча кожу.       Прорывает внезапно, и, даже, не от большой радости своими результатами, а о всего и сразу. Привыкший мозг не генерирует положительное, настроившись на всё остальное, что убивает и как-то причиняет боль, разносит странные, жгучие ощущения в виде приступов тахикардии и подкашивающихся ног, расшатывая нервную систему вновь до спазмов в горле и еле слышных всхлипов.       Крайне жалко выглядит. Но запущенную торпеду не остановишь, до столкновения с объектом меньше ста метров, прежде чем грянет большой взрыв, который уничтожит всё живое. Пит и так умирает медленно и мучительно, кладя руку в область собственного разрывающегося между третьим и пятым рёбрами сердца и чувствуя, как алыми лентами стелется агония, перекрывшая кислород, а перед глазами начинается дикая карусель из-за головокружения.       Дышать нечем — задыхаться, погружаясь в безвыходный тёмный вакуум, лишённый света и какого-либо намёка на тепло и уют.       Тебе же без надобности, Понгсакорн, — язвительно шепчет подсознательный демон, выпуская когти в нежную плоть, даря новый шрам поверх старых, — так привыкла к хорошему отношению своих подружек, что влипла ещё больше в дерьмо под названием «чувства» к тому, кто постарше и поопытнее, которому тоже не будешь нужна. Посмотри на Вегас и на себя, ошибку, недостойную даже одним воздухом с ней дышать. Вас же разделяет семь небес и путь в тысячу ли через бесконечные пропасти.       Наивно думаешь, она от большой любви с тобой возится? Да пожалела тебя просто! Ты же никто. Серая мышь с тягой к саморазрушению, самое место тебе в психиатрической лечебнице подальше от нормальных людей с нормальным будущим, в то время как ты так и будешь продавать скоропортящиеся бесполезные веники до конца своих жалких дней в самолично выкопанной яме.       Ты была и навсегда останешься на дне.       Слова бывшего отдаются пульсацией в голове и шумом в висках, а черти внутри беснуются и смеются, дёргая за тонкие ниточки, как заправские кукловоды, полностью беря на себя весь контроль над организмом.       Это не то, что стоит вспоминать на трезвую голову. Да, чёрт возьми, такое вообще вспоминать не рекомендуется, но когда тяга к саморазрушению сильнее чего-либо, когда навязчивые мысли убивают сильнее наркотиков или перерезанных в состоянии «я всё решила для себя» артерий — самостоятельно не выберешься, не прибегнув к помощи специалиста, потому что проверено: срывы будут один за одним, пока двумя ногами не окажешься за чертой.       Никакая она не сильная личность, как наивно до этого считала, раз не может абстрагироваться от всего ужасного и начать жить нормально даже после ухода главного ночного кошмара.       Не сильная, раз отмахивается от чьих-то попыток начать разговор — какая-то часть мозга анализирует и глаза замечают проходивших мимо людей. Студенты спешат кто куда: кто-то на пары, кто-то уже домой собирается, а кто-то вновь включает жалость и смотрит внимательно, упиваясь чужой болью в заплаканных красных глазах.       Подавитесь уже этой жалостью. Просто исчезните.       А в поле зрения (Пит подхватывает дежавю и чуть в припадке истерики не заходится — история, что ли, повторяется?) знакомые длинные ноги в крупной сетке, уходящей под плиссированную юбку со свисающими цепочками с ремня, в который заправлена футболка, а сверху — рубашка с чужого плеча: на три размера больше, из-за чего Вегас кажется ещё меньше.       Чёртова Корнвит со своим принципом послать на хуй дресс-код, Устав учебного заведения и почти всех подряд.       Чёртова Пит с не вовремя просыпающейся наблюдательностью, когда Вегас в двух жалких метрах стоит, раскидывает руки в стороны в приглашающем жесте с намёком на возможные объятия, давая сделать выбор: остаться или рухнуть туда без сил.       Чёртовы установки в голове, кричащие не двигаться и не реагировать на такую Вегас, кажущуюся чем-то нереальным, спустившимся с Небес чудом, спасением утопающего человека в реке из самоненависти, навязчивых мыслей и проблемах, решаемых по щелчку пальца деньгами и парой-тройкой консультаций у хорошего психотерапевта, однако правила для Пит не писаны — что-то новое для неё чуждо, а промывка мозгов ассоциируется с лабораторными опытами на крысах…       — Всё в порядке, Пит, — Вегас кивает головой, продолжая всё также держать руки раскинутыми, что совершенно на неё не похоже, — я рядом, видишь? Я не буду делать что-то, что тебе не понравится.       Потому что всегда держит своё слово, и от этого ещё хуже. А осознавать свою ничтожность и гореть одновременно к своей соседке — конец грёбаного мира и прямая дорога в психушку.       И Пит, не раздумывая ни секунду, вручает ключ от палаты персональному мучителю: падает в адский кокон — цепляется за Вегас, обхватив обеими руками тонкий стан и сцепив ладони на спине у самых лопаток, тут же оказываясь в надёжных объятиях, отличающихся от тех трёхчасовой давности какой-то невозможной, отдающей заботой, нежностью, заставляющей сердце сжиматься, а пальцы — цепляться сильнее.       Вегас как чувствует чужую измотанность и исходившие волны отчаяния, выбивающие из колеи: кладёт ладонь на загривок и прижимает голову к своему плечу, больше слыша, чем ощущая заглушаемые складками одежды сдавленные всхлипы младшей, а вторую руку ведёт вдоль спины в успокаивающем жесте.       У многих бывает состояние, когда хочется не просто кричать, а разрывать барабанные перепонки и рвать голосовые связки, лишь бы кто-то тебя услышал и хоть как-то облегчил весь тот беспорядок внутри, натолкнул на путь, кажущийся правильным, потому что сам ты — запутанный в шерстяном жизненном клубке котёнок, не способный выбраться без посторонней помощи.       Это совершенно нормально — хотеть быть услышанным после постоянного игнорирования, аргументированного тем, что якобы сама справишься, не маленькая уже, чтобы плакаться и ныть о своих проблемах, потому что они есть у всех и никому дополнительная головная боль не нужна. От человека просто отмахиваются, как от раздражающей мухи, лишая тех крупиц веры и надежды, благодаря которым ты ещё хоть как-то ощущал внутри огонёк, со временем погасший и погрузивший коридоры души во мрак.       А здесь… Когда просят о помощи, пусть даже таким образом, жавшись к тебе как к единственному источнику тепла и света, начинаешь чувствовать хоть какую-то нужность, и стараешься не погасить порыв сделать всё, чтобы этот человек не чувствовал себя до того плохо, что слёзы не прекращаются, пальцы кожу сжимают до следов и шипения, а сдавленные бормотания и всхлипы режут без анестезии хирургическим скальпелем.       Пит — уже давно не маленькая девочка, однако потерявшаяся в жизненном лабиринте, вовремя не услышанная и не получившая необходимую помощь. Тогда, может быть, не дошло бы до истерики в подставленное плечо и трясущегося в припадке тела, что начинает пугать. Но Вегас загоняет панику обратно и берёт в руки сначала себя, а затем — чужую ладонь, сжимая крепко и давая Пит понять, что рядом есть поддержка.       — П-п-прости, Вегас, — голос младшей звучит задушено, покрасневшие глаза с застывшими там слезами опускаются вниз, желая словно быть подальше от чужого беспокойства, — это так жалко…       — Херня, — Вегас сильнее давит на ладонь — Пит морщится от неприятных ощущений и всхлипывает, вырывая руку, но не получается ничего из задуманного. — Ты не жалкая, даже если с какого-то хуя убеждаешь себя в обратном. Плакать — это нормальная, естественная реакция организма на стресс и тяжёлую ситуацию. И гораздо лучше, чем топить чувства в наркотиках или не проявлять их вообще, что чревато срывам хуже того, который у тебя. Нервные волокна истончаются до ниточек, которые в один прекрасный момент перестанут удерживать конструкцию системы, и та просто рухнет, обрушив всё. Вообще всё, Пит. Ты же не хочешь потом сидеть на антидепрессантах или транквилизаторах? — получив отрицательное качание головой, продолжает:       — У тебя есть варианты. Первый — это продолжать жить от приступа к приступу в ожидании, когда это всё прекратится, или пока не сорвёшься и не вскроешься, ведь ты же — сука гордая: чужую помощь не принимаешь и в сторонке отмалчиваться будешь и себя ненавистью разрушать, а там, может быть, кто-нибудь заметит твой остывший труп, — звучит жестоко и грубо, Вегас даже не фильтрует свою речь, однако по-другому не может выражаться: в некоторых ситуациях мягкостью не добьёшься нужного эффекта, а с Пит, кое-как балансирующей между истерикой и паникой, только так и нужно.       И это работает, судя по видневшимся проблескам осознанности среди тьмы в глазах.       — А второй вариант — заткнуть свою принципиальность и принять, наконец-то, помощь, предлагаемую добровольно и на золотом подносе, безвозмездно, Понгсакорн-я-не-буду-просить-о-помощи-пока-не-сдохну-Сэнгтам, блядь! У тебя мозги набекрень и отсутствует чувство самосохранения напрочь! Little dumbass, — с тихим вздохом Вегас себя пересиливает, запихнув желание сорваться и наорать на непутёвую соседку, вжимается в лоб Пит своим, ловя взгляд в полнейшем расфокусе, улыбнувшись коротко: видит крутящиеся шестерёнки в каштановой голове — значит не зря.       — Зачем? — младшая выдыхает почти в самые губы, мазнув тёплым учащённым дыханием, и Вегас вдруг ловит себя на мысли отстраниться и не усугублять шаткое положение, отделяющее её от черты, которую не стоит переходить.       — Что «зачем»?       — Зачем помочь хочешь? Что тебе это даст, кроме дополнительной головной боли и растрат? Я спрашивала тебя в прошлый раз, но ты мне так и не ответила, — к Пит возвращается способность ясно мыслить и дышать полной грудью. Смотреть на Вегас всё ещё есть силы, ловить горящий взгляд и чувствовать руку в своей руке.       А той будто всё равно, что помимо них, практически прижатых друг к другу в университетском коридоре, есть ещё люди, перешёптывающиеся, ведь, конечно же, ничего не поменялось. Вегас всё ещё при своём статусе «холодной» принцессы, а Пит из положения нищенки не скоро выберется. Должно произойти чудо как минимум, чтобы подняться со дня наверх и утереть нос этим крысам без чувства такта и наличия даже одной нормально функционирующей извилины.       И вот что отвечать на этот вопрос, не раскрыв сразу все карты?       Что говорить, чтобы не выболтать то, что давно на языке вертится, однако в силу обстоятельств в лице своего отца-мудака с его способами выбивания правды из неугодных руками дочери, чью психику уже поздно восстанавливать, признание придётся отложить на ещё некоторое время.       — Потому что ты нуждаешься в этом, — Вегас выпутывается из кокона объятий, однако не собирается отпускать руки, перехватывая вторую ладонь и держа перед собой в подобии как разделяющего, так и соединяющего тела моста. — Может ты этого не видишь, как я и Кэт за короткое время прикипели к тебе и волнуемся, хоть и стараемся не показывать из-за старых поганых привычек, однако хорошо знаем, к чему приводят проблемы с ментальным здоровьем. Наша здоровая психика давно не здоровая, а вот ты ещё можешь избежать этого, если начнёшь делать шаги навстречу. Ты… Ты же сломаешься, если так продолжишь, Пит.       Пит хочет сказать, что погибает и так, каждый день становясь участником шоу, где собственные мысли причиняют боль сильнее пощёчин от матери, ударов отцовским ремнём с пряжкой по рукам и грубого отношения бывшего парня, не менее грубо вколачивающего измученное тело в ближайшую поверхность, выбивая стоны далеко не от наслаждения, однако прикусывает язык, обдумывая слова Вегас, напоминающие чем-то Порша.       Фразы пробираются в мозг, скользят по полушариям и душат своей правдой, до того горькой и до тошноты мерзкой, что хочет орать в голос, и Пит цепляется за них, зная, что иначе не получится: Вегас убедительна, и станет напирать, даже если кому-то другому это не нужно.       Да и что-то в её словах такое есть, что заставляет прислушаться и попробовать довериться.       И не то чтобы тут же накрывает волна стыда или что-то подобное за свои прошлые действия, Пит чувствует заливающую краснотой лицо, горящие щёки и уши, скрытые растрёпанными волосами, куда тут же зарываются пальцы Вегас, выбивая вздох из грудной клетки, прижавшейся к чужой вплотную.       — Умница, правильный выбор, — шёпот Вегас в самое ухо, кончиком носа поддевает чувствительную мочку и касается губами — контрольный выстрел и быстрая смерть. Где-то на задворках сознания вот-вот заиграет похоронный марш, не хватает только самого покойника: Пит дрожит, подавляя сквозное разочарование, стоит старшей отстраниться, но для того, чтобы взять за руку и повести к выходу из университета.       Всё равно пара идёт уже почти час…       На свежем воздухе мысли проясняются и дышать становится гораздо легче, чем в душных светлых стенах. Пит задаётся множеством вопросов про себя, не решаясь что-то говорить и следуя за Вегас послушной собакой, ощущая себя точно также: пожёванной и выплюнутой.       И очень сильной удивлённой, оказавшись не рядом с красным мотоциклом, а в салоне чёрной «Мазерати», над которой Кэт трясётся и пылинки сдувает, стоит кому-то близко оказаться у её безумно дорогой «детки», врубив режим бешеной собаки.       Но, видимо, агрессия не распространяется на Вегас, чувствующей себя просто замечательно среди смотревшейся дорого-богато красной кожи и навороченной системы, от которой у Пит нервно дёргается глаз и отпадает желание что-то вообще трогать, ибо гнев третьекурсницы не входит в категорию любимых вещей.       — Сезон дождей начнётся раньше, раз Кэт добровольно согласилась одолжить свою «крошку», — веселится, наблюдая, как Вегас одной рукой держит руль, а другой водит по сенсорному экрану переливающейся всеми цветами радуги магнитолы.       — My sister can use my things, in return I take her «baby» and don't listen to someone fuck my brains.       Спустя пару мгновений салон наполняется чарующим голосом певца из коллектива две тысячи одиннадцатого года, а Пит откидывается на спинку сидения и отворачивается к боковому стеклу, ничего конкретного перед собой не видя, за исключением размытого города.       Унестись бы на край света так, в закат этот, который пихают всё везде, аж сводит зубы, чтобы не видеть множество людей и, возможно, исполнить не до конца прохеренные мечты.       Лишь бы угомонить беснующееся сердце и жар, прокатывающийся по позвоночнику вслед за холодом от работающего кондиционера и от того, что как бы не старалась, не вслушивалась упорно в голос Джесси Разерфорда, толкующего про танцы всю ночь под водку и спрайт, про желание смерти на двуспальной кровати и касания, позволяющие главному герою почувствовать себя дышащим, почувствовать себя человеком.       Это всё негодница-искусительница Вегас со своим музыкальным вкусом, совпадающим по всем пунктам с её, раз руки охватывает тремором, а виски ноют. Вот уж кто действительно персональная «маленькая смерть», распространяющая яд в каждую клеточку организма Пит просто от того, что находится рядом, а желание помочь с её стороны только ускоряет процесс разрушения тканей и органов. Всё ещё не до конца понимает, почему старшая решается на это, и дело же здесь не только в выплате долга за обработанные раны и молчаливое выслушивание ругательств в сторону родственников и куда им стоит пойти.       Лучше просто молча признать существование скрытых мотивов, озвучены которые будут позднее, чем уходить в дебри разума и надумывать то, что таковым не является и никогда не сбудется. У Вегас просто настроение хорошее, её расслабленное лицо украшено полуулыбкой, по лисьи прищуренные глаза внимательно следят за дорогой, и Пит ненадолго задерживает взгляд, боясь сделать что-то не так и разрушить этот момент уединения и спокойствия в замкнутом пространстве, наполненном ароматом жонкилий и ирисов, в котором нет ничего плохого за исключением того, что быстро надоедает.       А сердечная партия давно проиграна, не спасёт её ни букет из лилий, орхидей и красных цинний, врученный лично в руки Предмету Воздыхания даже с условием знания им языка цветов, ни переезд в другое место (этого просто нет) и побег из Таиланда — вцепятся обеими руками и притащат обратно, и Пит не сомневается в возможностях Вегас это провернуть. Хватка рук крепкая, цепкая, такая не отпустит ни за что, а применять силу бесполезно — просто окажешься распластанным на земле.       Вегас сама по себе очень сложная. Порой непонятно, что происходит в её голове за непроницаемым лицевым фасадом, и что может крыться за улыбкой — то ли редкая искренняя радость, то ли тщательно маскируемая жажда застрелить кого-то, то ли это очередной перепад настроения с отвратительно-убийственного «я вырву тебе коленные чашечки» до «мне плевать, я познала прелести нирваны», к которым можно привыкнуть и не удивляться.       Но в то же время с Вегас комфортно, несмотря на обычно давящую ауру и высокий риск оказаться с пулей во лбу при ужасном настроении хозяйки дома, находиться рядом, вслушиваться в размеренный, когда не отдающий приказы, голос, беседуя вечерами на кухне. Корнвит в такие моменты сидит за книгой по психологии или философии, а рядом полупустая бутылка виски и заполненная наполовину пепельница, откуда к двум часам ночи уже вываливаются окурки, стоит присоединиться ещё одному курильщику…       Воспоминания отдают приятным теплом и свербящим на кончике языка хрустящим комфортом, гнущим губы в улыбке и, к счастью, отсутствию сердечек в глазах и вокруг головы. Пит уже представляет, как это будет выглядеть со стороны, и эта картина отпечатывается в памяти как нечто абстрактное и в то же время привычное, обыденное, словно правильное.       Словно правильно наслаждаться человеком, представляющим собой эстетику, созданную на Небесах безупречной в качестве издевательства над разрывающимся нутром, клокочущим сердцем и кричащей душой.       И дело не только в красивой внешней обёртке. Дело в её душе — чёрном океане, с тайфунами и цунами, погребающими под собой всё живое, плескавшемся на дне радужки, а Пит только рада там тонуть.       Дура, что с неё взять. Из всех возможных вариантов выбрать погибель! Но сердцу-то виднее, а здравый смысл не властен над отвечающим за жизнь органом.       Уже дома (за время, здесь проведённое, уже можно спокойно называть это место так) Пит позволяет себе немного расслабиться и выдохнуть, обдумывая всё за чашкой крепкого кофе, хотя, как говорит подсознание, здесь не помешало бы что-то гораздо крепче американо.       Тоскливо выглядящий в белой кружке, кофе не бодрит ни внешним видом, ни вкусовыми качествами — по ротовой полости расползается горечь, заставляющая сморщиться и с некоторым сожалением отказаться от рефлексии в тишине, пока Вегас у себя в кабинете решает какие-то срочные дела, возникшие после звонка отца. Это не вызывает ничего, кроме раздражения, направленного не на соседку, а на её родителя, перекрывающего кислород дочери с каждым днём.       Вегас спускается через полчаса, молча наливает себя виски и также молча усаживается на соседний стул, глядя с тоской на всплески жидкости в своём бокале, покачиваемом указательным и большим пальцами. Возникшая тишина вовсе не напрягает, и, не собираясь её прерывать, Пит без каких-либо слов протягивает пачку сигарет с гарнитура, на что реагируют сразу же — согласием и вспыхнувшей зажигалкой.       Но молчание не может длиться долго.       — Папа просит, — затягиваясь, Вегас вкладывает в эти слова весь яд и делает свободной рукой кавычки в воздухе, показывая, что на самом деле всё это значит, — явиться на зачистку. В резиденции завелась крыса, которая сливала всю информацию — передвижения, звонки и прочее — итальянцам. Один из телохранителей Макао оказался предателем.       — И ты поедешь прямо сейчас выбивать из него правду?       Не нужно быть гением, чтобы догадаться: всё циклично, как заевшая граммофонная пластинка. Почти бессонная ночь обернётся запахом алкоголя и кровью на одежде, дай Будда, чтобы без ранений, как в прошлые разы.       — Мне придётся послушаться, — голос кажется очень хриплым и необычайно тихим, словно поперёк горла мешает ком. — Это… плата за предоставленную возможность жить отдельно от семьи и почти не касаться бизнеса, так как все дела рухнут на плечи Макао с наступлением совершеннолетия. Отец не лезет в мои дела, не контролирует мою жизнь по шагам и не гоняет следом за мной телохранителей, а взамен мне нужно убирать неугодных ему людей или участвовать, как ты правильно сказала, в выбивании правды, а это всё равно то же самое. У меня это получается даже слишком хорошо.       На последних словах голос ломается, но Вегас быстро берёт себя в руки, ничем не выдавая своего состояния, далёкого от «всё в порядке». Плата за свободу тянет грузом на шее, а усталость только усугубляет, наваливаясь сверху дополнительным камнем на шее утопленника — прямая дорога на дно. Моральные силы на препирательства иссякли.       Вегас не в ресурсе, а в минусе. Не в порядке. И не в состоянии тащить на себе больше, чем сможет нормальный человек, но приходится, чтобы позже вырваться из родительской кабалы и жить там, где отец со своими шавками не достанет и не отдаст приказ что-то сделать.       Пит вздрагивает, чужое состояние замечая. Видит тёмные круги под глазами, потухший взгляд и сжимающиеся в решительности и злости кулаки, комкающие тлеющую сигарету, а Вегас будто не чувствует и не понимает, что останутся ожоги первой или даже второй степени.       Флешбеками в разум врывается встреча на пороге этой квартиры полуторамесячной давности, но её тут же отбрасывают, обхватывая тонкое запястье, где бьётся тоненькой ниточкой участившийся пульс, кажущийся ударом тока, стоит Пит дотронуться до него и ощутить себя погребённой волной нервозности Вегас, не желающей покидать дом, — хочет остаться, зарыться глубже в книги и не видеть отца с целым штатом сотрудников, преданность большей части которых раздражает.       — Что с тобой будет, если не придёшь?       Однако Пит и так знает: последствия непослушания могут оказаться гораздо серьёзнее повышения голоса или той же пощёчины.       Взгляд Вегас, мол, «ты серьёзно не догадываешься?» красноречивее любых ответов. Догадывается, ещё как догадывается, но в вслух не озвучит, опасаясь попасть в самую точку.       — Не так много вариантов. Зная своего отца как свои пять пальцев, могу с точностью сказать, что при нарушении договор тут же будет расторгнут, и меня ждут четыре стены под круглосуточным наблюдением, телохранители на хвосте, докладывающие о каждом моём шаге, и контроль моего окружения. Я по идее не должна вообще контактировать с Кэт или теми же Кинном и Кимом, как это принято в нормальных семьях: никаких поздравлений по праздникам, обсуждений учёбы, прогонов репетиций и физического контакта… Пока я выполняю поручения, отец на всё это закрывает глаза, точнее ему просто плевать — моё послушание для него дороже моих личных интересов, — титаническое спокойствие в голосе Вегас морозит хлеще нахождения в морозильной камере, и от этого не становится легче.       Какое должно быть облегчение, когда человеку не дают нормально дышать, дёргают за ниточки подобно кукловоду, и всё, что остаётся — это подчиниться, чтобы урвать для себя крошечный островок тихого, размеренного существования.       — Не смотри так, Пит. У тебя всё на лице написано, и я прекрасно понимаю, что перспектива не радужная, однако я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Ok? — Пит согласно кивает, однако всё равно против перспективы остаться без ответов — в глазах читаются вопросы и их много, а Вегас легко их считывает, но предпочитает не тратить время, имея в запасе ещё пару минут, чтобы взять убедиться в наличии нужных инструментов в чужом багажнике и как можно быстрее покончить со всем этим дерьмом.       Пока не начались звонки с коронным отцовским — выносом мозга и не занесением обратно, словно так и должно быть. Премия «Отец года» точно не достанется Кану Тирапаньякун в ближайшее десятилетие.       Вегас не станет его прощать, даже если пройдут годы и в этом человеке воскреснет и мучительно завоет совесть за всю причинённую боль. Не станет прощать себя и отрицать граничащую со злостью ненависть, выжигаемые на подкорке с каждым прожитым днём. Такое сложно принять, не то что дойти до прощения и отпустить на все четыре стороны.       И не станет извиняться за то, что хочет сделать, даже если Карма возненавидит, а Пит будет избегать или испытывать ужас, стоит только приблизиться, наклонившись к лицу напротив себя, обхватить рукой челюсть и мягко, насколько позволяет выдержка, коснуться искусанных губ.       О да, чёрт возьми.       Время замирает и перестаёт существовать, Пит под пальцами покрывается мурашками, застыв подобно оленю в свете фар проезжающей машины. К голове приливает кровь, застилая обзор бархатной занавеской и жаром наливая щёки, все ненужные мысли отбрасывая на второй план, когда начинает отвечать, чувствуя себя на седьмом небе от навалившихся ощущений разом и невероятности происходящего.       Вегас. Целует. Её. Охренеть.       Вселенная не схлопывается, на осколки не разлетается, порождая хаос глобального масштаба. Но зато внутри всё горит, пеплом покрывается, грозясь воспламениться повторно.       Мягко целует, плавно скользя по приоткрытым губам сначала по верхней, затем по нижней, которую игриво прикусывает, но тут же извиняется, касаясь сначала небольшой ранки, а затем проталкивает язык в приоткрывшийся манящий рот, дотрагиваясь до нёба и кончика языка, вызывая внутри целый взрыв невиданной нежности до дрожащих конечностей, вынуждая вцепиться крепче и прижаться ближе, и не оставить ни миллиметра свободного пространства между телами, чувствуя острую необходимость не отстраняться и не отпускать никуда.       Пит задыхается, не в силах нормально дышать, от такого напора чуть ли не всхлипывает, ощутив зарывшиеся в волосы пальцы, от которых нервные окончания прошивает мощным разрядом тока в десятки тысяч вольт. Вегас буквально вжимает её в столешницу до ноющей поясницы, вылизывает рот, сплетая языки в безудержном диком танце, и всё, что может Понгсакорн — это жаться ближе, цепляться за плечи и молить, чтобы не останавливалась.       Чтобы и дальше продолжала дарить неописуемые ощущения, возносящие на Небеса. Чтобы не называла всё происходящее ошибкой — Пит просто разлетится на миллионы осколков и не склеится больше, не пережив повторения эпизодов из прошлого.       Только не сейчас, когда перед ней такая растрёпанная, раскрасневшаяся, чуть ли не облизывающаяся на сметану довольной кошкой, домашняя Вегас, глядя на которую, она нервно сглатывает и облизывает губы, дрожащими пальцами убирая с её лица мешающиеся волосы.       И горит, сгорает без остатка от голода в ониксовых омутах.       Это похоже на наваждение, на сон — да на что угодно, но не на реальность, где всё ещё есть проблемы с отцом, учёбой, и соседство с мафиозной принцессой, ломающей хрупкий мирок своими действиями, накрыв губы Пит поцелуем ещё раз на жалкие три секунды, прежде чем отстраниться с искренним сожалением и отойти на безопасное расстояние.       Резко становится холодно. Но не потому что вечерами температура ниже и обещали сильный ветер до двадцати метров. Без жара находившегося рядом чужого тела внутри Пит будто разбили лампочку — единственный источник света и тепла как такового, и открыли все двери и окна настежь, чтобы потоки ветра гуляли и оседали на внутренностях инеем и кристаллами льда.       — Мне действительно пора уходить. I'm sorry, — хрипит Вегас, отворачиваясь и выходя за дверь.       Совершенно не видя буравящие спину ошалевшие, с каждой секундой тускнеющие ореховые глаза Пит, приложившую ладони к красным щекам, опухшие приоткрытые губы и растекающуюся по столу янтарную лужу безумно дорогого виски, бутылку которого случайно опрокинули со стола, не заметив этого из-за слишком сильной увлечённости друг другом.       И не видя капельки слёз и широкую, не натянутую, а настоящую улыбку, подобно звезде, украсившую небосвод.       Всё это зашло слишком далеко, но не значит, что сделанное равно пустым сожалениям.