К звёздам.

Хотелось провалиться сквозь землю. Я будто смотрела какой-то кошмарный фильм, который хотелось поскорее выключить. А самое ужасное — я абсолютно не знала, как вести себя после такого неудачного проката. В кисс-энд-крае игнорировала камеры. Просто смотрела перед собой пустым взглядом. Мир медленно плыл перед глазами. А в голове одна мысль — держись, не плачь, держись… Когда на небольшом экране загорелась цифра пять, коротко кивнула, почти с облегчением. — Можно я пойду? Мишин ничего не ответил. А поднять на него глаза не было никаких моральных сил. И тогда я просто медленно встала, прихватив кофту, и направилась к выходу с арены. Движения мои были неспешны, будто бы в замедленной съёмке. Журналисты, к удивлению, расступались, давая проход, и лишь изредка щёлкали камерами над моей поникшей головой. Мне было всё равно. Дойдя до раздевалки, закрываю дверь и опираюсь о неё спиной. Выдыхаю. Несколько секунд смотрю прямо, не мигая. И тогда приходит оно. Всепоглощающее чувство стыда. Очень хочется что-нибудь сломать, закричать, разрыдаться, но стыд давит настолько, что парализует любые движения. И я просто стою, смотрю в пустоту, молча ненавидя себя. Мне стыдно, что я облажалась. Стыдно, что вообще поехала на чемпионат мира, решив, что я этого достойна. Стыдно, что заняла место какой-нибудь другой девочки, которая, естественно, выступила бы лучше. Стыдно, что я подвела свою команду. Свою сборную. Своего тренера. Господи, как же мне стыдно перед Алексеем Николаевичем. Он пытался меня предупредить. А я решила, что знаю лучше. Я больше никогда не смогу смотреть ему в глаза. Почему мой худший прокат — одновременно самый важный в жизни? Будто бы на секунду очнувшись от транса, я вдруг слышу, как с арены доносится бодрая музыка, а к раздевалке приближаются смеющиеся голоса. Сейчас сюда придёт часть девочек. Чёрт. Я понимаю, что физически не способна никого видеть. Оглянувшись, замечаю дверь душевой, и, сняв с крючка свою сумку, быстро направляюсь туда. Нахожу самую дальнюю кабину и закрываюсь. Кидаю сумку на пол и плюхаюсь прямо на неё, упираясь коленками в нос. Слушаю. А жизнь идёт своим чередом. Голоса в раздевалке становятся громче, я слышу диалоги на самых разных языках и громкий смех. Чемпионат Мира завершён. Им можно вздохнуть с облегчением. А мне бы выдохнуть и никогда-никогда больше не вдыхать. Музыка с арены вдруг становится громкой и торжественной. И вдруг приходит ещё одно осознание. Лиза победила. Я резко вскакиваю на ноги, глаза мои широко раскрыты. Лиза победила. Лиза стала чемпионкой мира. Чувствую, как часть моей души, которая отвечает за радость, вспархивает и поднимается к самому горлу. Но радости нет. Вместо неё — новая волна жгучего стыда. Я вдруг вспоминаю всё то, что сказала Лизе. Как реагировала на её попытки мне помочь. Как неблагодарно я вела себя. Как ревновала к ней тренеров. А ведь я всю свою сознательную жизнь болела за Лизу на каждом соревновании. И вот тогда меня прорывает. Осознание, что собственный провал не даст мне искренне порадоваться за самую близкую подругу. Из глаз наконец начинают литься слёзы, и я, содрогаясь в бесшумных рыданиях, медленно сползаю по стене. Лицо сводит судорогой, и я лишь крепко закрываю рот рукой, чтобы не дать жгучей боли просочиться в окружающее пространство. *** Я не знаю, сколько времени провела я в таком состоянии. Час? Два? Три? Опомнилась я, когда лицо окончательно опухло, во рту пересохло из-за слёз. Гул голосов стих, а свет в раздевалке и вовсе погас. Я перевожу взгляд вниз и замечаю, что я всё ещё в коньках. Голые лезвия касаются сырого кафеля. Заржавеют ведь. Плевать. Больше мне коньки, наверное, уже и не понадобятся. Никогда. Медленно, будто очнувшись от долгого сна, я расшнуровываю коньки. Поднимаю себя через силу, достаю из сумки помятые спортивки и белое худи. Заставляю себя стянуть платье, переодеться, а потом и расплести причёску. Медленно, будто бы из меня выкачали последние силы. Переставляя ноги, выхожу из своего укрытия и приближаюсь к раковине, чтобы смыть остатки макияжа. Лишь на секунду бросив взгляд на своё отражение, ёжусь и перевожу глаза на льющуюся воду. Я не узнаю человека в зеркале. Маша Вишневская не может проиграть Чемпионат Мира с таким позором. А человек в отражении, видимо, очень даже может. Меня всё ещё трясёт мелкой дрожью, пока я закидываю вещи в сумку и с опаской направляюсь к выходу из раздевалки. Коридоры арены тоже опустели. Мимо двери лишь время от времени снуют охранники и персонал. Я, натянув капюшон, быстро направляюсь к ближайшему выходу. Холодный ночной воздух Монреаля бьёт в голову и сразу возвращает способность мыслить. Ноги сами ведут меня по тёмным ночным улицам, куда-то в сторону отеля. Ночной бриз свеж и чист. Я посильнее кутаюсь в худи, и пока ноги несут меня вперёд, в голову появляются первые здравые мысли. Да, проигрыши случаются. Даже такие. И я действительно проиграла, самым глупым образом. Перед глазами вновь встаёт прокат. Падение с четверного тулупа. Такого знакомого. Почему? Что я сделала не так? В том моменте запомнилась лишь досада. Мой первый каскад должен быть самым эффектным, вступать с музыкой. И я его завалила. Что бы я ни делала дальше, программа уже не будет такой, как надо. Такой, как её вижу я. Остальные прыжки… Привычный заход. Мне казалось, я всё делаю правильно. Заход, а следом падение. Раз за разом. И единственное желание — выключить музыку, выйти с арены, а ещё лучше — провалиться под лёд с головой. Я делаю ещё один поворот, и впереди виднеется очертание нашего отеля. Несмотря на рой мыслей в голове, я чувствую, как тело наполняется свинцовой усталостью. Я вдруг остро ощущаю, что я совсем одна, иду по пустой незнакомой улице. Хочется какой-то элементарной поддержки. Взгляда со стороны. Чтобы кто-нибудь просто сказал, что всё будет в порядке. Но понимаю, что это невозможно. Без вопросов, расспросов, взглядов, полных жалости сейчас не обойдётся разговор ни с тренерским штабом, ни с друзьями. Побыть одной? Тоже тяжело. Страшно остаться один на один с мыслями, и закопаться ещё глубже в пучину ненависти. Но всё-таки просто остаться одной — наилучший вариант. Сейчас мне просто нужно зарыться под одеяло и спрятаться от всего мира. Уснуть и проснуться, желательно, через пару месяцев. Но, зайдя в оживлённый холл, внезапное осознание сражает меня. Одна я не останусь. Лиза. Мы с ней делим комнату, у каждой по широкой канадской кровати. И сейчас она, конечно же, вернулась. И я увижу её. И мне надо будет с ней говорить. Поздравить. Чувствую, как к горлу подступает тяжёлый ком. Нервно сглатываю, пытаясь сохранить глаза сухими. Я не смогу. Нет. Вдруг я понимаю, что так и стою в оцепенении прямо посреди ярко-освещённого холла. Сжав губы, я беру себя в руки и резко поворачиваю налево, где расположен небольшой лобби-бар. Я понятия не имею, что делать, но идти наверх я не готова. Делаю пару финальных неуверенных шагов. Бармен за стойкой поднимает на меня взгляд. — Hello, can I please have… Замираю в очередной волне оцепенения. А сотрудник удивлённо поднимает брови и улыбается. — Water. Some water, please. Чёрт. Самый подходящий момент для первого алкоголя. И упущен. Да чтоб тебя, Маша, ни на что не способна. Тяжело выдыхаю, сажусь за стойку и верчу протянутый стакан в руках. Чувстую, как лицо наливается краской, а тело прожигает новая волна стыда. Перед глазами снова встаёт мой прокат, а в ушах гудят трибуны… Натягиваю капюшон. А я-то думала, что мне стало лучше. Но чувство вины и отчаяние всё крепче сплетаются в тугой узел в районе сердца. Где-то на заднем фоне я слышу, как приехал лифт. Хор голосов, сопровождаемый весёлым смехом, врывается в фойе. Это заставляет меня вжаться в стул ещё сильнее. Лишь бы не кто-нибудь из наших. — Маша? О господи. Только не это. Чувствую чьи-то шаги за спиной и медленно поднимаю голову. Это Илья. На его лице привычная тёплая улыбка, но в глазах при виде меня появляется обеспокоенность. Я уже морально готовлюсь к рою вопросов. Но Илья лишь медленно обводит меня взглядом, а потом хмурится и склоняется чуть ближе. — Надо бы тебе отдохнуть. Проводить тебя? Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом. Вот что я могу ему сказать? Да я даже чувстую, что и звука не смогу произнести. Голос тут же сорвётся и меня захлестнёт слезами. Поэтому я лишь перевожу тяжёлый взгляд вперёд и медленно мотаю головой. — О… Кажется, он всё понял. Вспоминается, как ещё в первый день я рассказала ему, что живу с Лизой. Пару секунд Илья задумчиво смотрит наверх, в потолок, а затем быстрым движением проверяет карманы. — А давай сделаем так… Внезапно он достаёт карточку с логотипом отеля, такую же, как у меня, и вкладывает в мою ладонь. — 715. Кровать у входа твоя. А я, наверное, буду только к утру… Илья разворачивается и делает знак рукой, мол, одну секунду. Я заставляю себя оторвать пустой взгляд от карточки и тоже посмотреть назад, чтобы увидеть, как вся сборная США улыбается и машет ему в ответ. Вижу пару знакомых лиц, которые, узнав меня, мрачнеют и наполняются каким-то сочувствием. Резко разворачиваюсь. Перевожу растерянный взгляд на свою ладонь, а потом и на Илью. Он лишь уверенно кивает, а затем на секунду накрывает мою руку своей, заставляя крепче сжать карточку. — Давай. Увидимся. Илья распрямляется, уже готовясь уйти, но вдруг снова на секунду сжимает моё плечо, и почти шепчет: — Всё будет хорошо. И тут же исчезает, возвращаясь к своим друзьям.