К звёздам.

— Ну, тихо, тихо. Эллочка, малышка, всё хорошо. Миниатюрная собачка в моих руках вздрагивает и начинает тихо урчать, а я прижимаю её к груди крепче. Боюсь как-то поранить, причинить вред. Саша с гордостью вручила мне свою любимицу прямо в руки ещё утром. С тех пор я уже словила немало удивлённых взглядов, в особенности от Марка и от Светланы Владимировны. Трусова? Дала кому-то свою собаку? Но, как Саша сама выразилась, это нужно. «Для моральной поддержки». Не особо понимаю, как обращаться с живым существом, но с Эллой мы, вроде бы, поймали волну доверия. Но всё равно — собачка каждый раз вздрагивала и стремилась вырваться, когда её мама проезжала мимо бортика. Улучаю момент, когда та останавливается перевести дух. — Саш, она к тебе хочет. Я её вообще правильно держу? — Правильно. Она бы не дала себя держать неправильно. Да что ты переживаешь? Я подхожу к бортику с Эллой на руках, а Саша с любовью склоняется к ней, будто к малышу, чешет за ушком и целует в нос. И вот пойми — про кого она? Про собаку или про меня? — Пятое место — это замечательно. Хорошо, что не четвёртое — деревянная медаль самая обидная. Хорошо, что не бронза — тогда бы заставили стоять на пьедестале после такого проката. К тому же, — Саша продолжает гладить собаку, и наклоняется так низко, как будто бы с ней говорит, а не со мной, — Тогда бы ты забрала мою медальку. Я улыбаюсь и тоже провожу рукой по мягкой шёрстке Эллы. Это, получается, Элла пятая. Не я. Смеюсь. А Саша переводит взгляд на меня, уже серьёзный, отрывается от собаки, но всё равно улыбается. Своей фирменной лучезарной. — А серебро, уж поверь мне, ты бы точно не захотела. Так что пятое место — лучшее после золота. Ого. И, подмигнув мне, отъезжает от бортика. Я смотрю на подругу с восхищением. Какой же путь она прошла, чтобы отойти от той олимпиады в Пекине и буквально выстроить свою карьеру заново. И сегодня она просто сияет от радости — Александра Трусова, бронзовый призёр Чемпионата Мира 2024 года. И если ей под силу осознать, что цвет медали — не самое главное, то и у меня получится. Сколько я раз за сегодня услышала, что всё будет хорошо. И с каждым разом получается поверить в это чуть-чуть больше. Мы разминаемся перед показательными. От своего номера я отказалась с утра — никто особо и не возражал. Но мы с Женей задействованы в номере Лизы — она в роли Мэри Поппинс, а мы — её подопечные, Джейн и Майкл. В очаровательных нарядах с иголочки пытаемся поймать нашу няню, в прямом смысле летающую над ареной на зонтике. Очень красиво. И символично — она нас правда, в каком-то смысле, вырастила. И снова — я на арене, и вокруг весь свет фигурного катания. Медалисты-одиночники, шесть человек, будут выступать в самом конце. И вот они разминаются — Лиза, облокотившись на бортик, перешнуровывает коньки, Саша уже прогоняет программу, Джун и Каори неторопливо катятся, что-то обсуждая. Ещё двоих не хватает… А вот и один. Илья выносится из раздевалки, будто вихрь, снимая чехлы с лезвий прямо на бегу. Одним лихим движением перепрыгивает через бортик. И мгновенно, в каком-то порыве энергии, набирает скорость. И сразу — прыжок. И ещё один. И ещё. Я уже не понимаю, на что он заходит. Вижу только четыре оборота, раз за разом. Вот так вот, без разминки, да и практически на месте. Он точно сумасшедший. И откуда в нём столько… Энергии? Скорости? Смелости? И уверенности. Уверенности, что любой прыжок он приземлит. И докрутит. И выезд сделает. Да ещё какой. Замечаю, что не одна я замерла в немом восторге. Вся арена будто бы остановила своё движение, голоса стихли, а остальные фигуристы на льду прижались к бортикам. И Элла в моих руках начинает радостно тявкать и вилять хвостиком. Выехав очередной бешеный каскад, Илья наконец останавливается, убирая волосы со лба и переводя дух. И, заметив собачку, с улыбкой устремляется ко мне. — А кто это у нас такой грозный? Кто это такой страшный? — Эй! Сам ты страшный. Тянется, чтобы погладить Эллину голову, но я, деланно нахмурившись, разворачиваюсь спиной. — Ты сначала у хозяйки спроси, можно ли её гладить. — Да легко. Сашааа! — Илья, оттолкнувшись от бортика, откатывается назад, ища силуэт рыжеволосой, которая как раз заканчивает финальное вращение, — Саш, можно собаку? Я сдавленно хихикаю. Можно собаку съесть? Русский у него классный, но, конечно, видно иногда, что практика нужна. Но у Саши, видимо, сегодня прекрасное настроение. Машет рукой из центра катка. — Тебе сегодня всё можно, чемпион! — Оп! Видишь! Тогда давай сюда. Илья перенимает собаку из моих рук и нежно прижимает к груди, повторяя, видимо, мои движения. — А как её зовут? — Элла. — Элла. Элла… Вытягивает собачку перед собой, поднимает вверх и разглядывает. А потом наклоняется и вдруг ставит на лёд, присаживаясь рядом на корточки. — А сейчас, Элла, не пугайся. Мы с тобой будем делать пятерную подкрутку… Элла сжимается в комочек, то ли от внезапного контакта со льдом, то ли от угрозы пятерной подкрутки. Я еле сдерживаюсь, чтобы не захохотать, но Илья с полной серьёзностью смотрит в собачьи глаза. Но Саша, даже с противоположного края катка, всё видит и слышит. Молниеносно подлетает к нам, отвешивая Илье удар по затылку. — Так, Малинин! У неё сегодня выходной. И коньки на ремонте. Илья смеётся, а Саша с любовью поднимает своего питомца с холодного льда и снова передаёт мне. — Ну ты же сказала — всё можно! Саша лишь закатывает глаза, пристраивая собаку на моих руках. — Всё, Маш, до конца тренировки охраняй. Мне чуть-чуть осталось. Бросив последний суровый взгляд на Малинина, Саша отъезжает, а Илья тяжело вздыхает. Так хотел пятерную подкрутку… Он поднимается легко и быстро, но я вдруг замечаю, как на мгновение он хмурится и сжимает поясницу. Я мгновенно меняюсь в лице. — Что такое? Болит? — Да нет… Просто. — Что просто? Он ничего не отвечает, и моё выражение сменяется с тревоги на лёгкое негодование: — Может быть, спал неудобно? Илья набирает полные лёгкие воздуха и выдыхает, поджимая губы. Оборачивается, чтобы удостовериться, что рядом никого, и говорит тихо: — Нет, Мария, спал я прекрасно. Лучше всего на свете. Не верю ни единому слову. — А я тебе говорила. Илья щурит свои ярко-голубые глаза и склоняет голову на бок. — Переживаешь за меня? — Ни в коем случае. Просто злорадствую. Надменно улыбаюсь. А Илья всё смотрит, не отводя взгляд. Вдруг собака у меня на руках радостно тявкает и тянется к нему. — Элла! Смотри! А ты так умеешь? В последний раз потрепав собаку за ушком, Илья загадочно улыбается и набирает скорость. Фигуристы на льду замирают, тоже наблюдая за ним. Разворачивается. Дуга. Отталкивается… И взлетает. Четверной аксель. И, сразу следом… Тройной. А потом и ещё один. Вот это секвенция. Элла сдавленно урчит, и я вдруг понимаю, что сжимаю её слишком сильно. Ладно. Может, с ним и правда всё в порядке. Очень надеюсь. Ведь это главное. Здоровье. Чтобы никаких травм. А всё остальное — медали, титулы, соревнования — это уже мелочи. Я правда думала, что будет сложнее. Будет сложнее смотреть в глаза сборной, друзьям, тренерам. Будет сложнее жить, дышать, выходить на лёд. Но время от времени я замечаю, что улыбаюсь. Тепло и искренне. И когда Элла, посапывая, утыкается носом в мою ладонь, и когда Алексей Николаевич, держа за плечи, рассказывает, как гордится моим сальховым, и когда я смотрю на Илью, раз за разом приземляющим на лёд что-то невероятное, и когда Женя подмигивает мне, проносясь мимо, и когда Лиза приносит кофе перед тренировкой, как я люблю, с молоком и без сахара — я ощущаю радость. Простую светлую радость. То, что, как казалось мне вчера, я уже не смогу испытать никогда. Я думала, что будет сложнее. Конечно, на языке иногда ещё чувствуется горький вкус поражения. Пятое место, когда ты ехала в числе фавориток — мягко скажем, неприятно. Но я как будто бы оставила всю свою боль в ушедшем дне. А сегодня, с каждым разом, когда кто-то говорил, что всё ещё будет, что Чемпионат Мира бывает каждый год — я позволяла себе поверить в это. Каждый раз — чуть больше и больше. Я думала, с Ильёй всё будет сложнее. Будет какая-то неловкость, объяснения, необходимые извинения. Но сейчас он как будто бы и забыл о прошлой ночи, не давая мне ни единого повода для волнения. Хотя… Пробуждение было интересным.