К звёздам.

Жизнь шла своим чередом. Я уже и не представляла каток без иностранной речи на каждом углу, без улыбок новых знакомых и постоянной работы с самыми лучшими тренерами планеты. Каждый день был как праздник. И каждое утро я останавливалась напротив входной двери, чтобы удостовериться, что моё имя всё ещё наверху таблицы с баллами. Эти баллы якобы были созданы, чтобы нас замотивировать: сдавать нормативы, тесты по скольжению, отличаться на прыжковых тренировках и хореографии. Вот только все забили на эту таблицу с самого начала. И ученики, и, кажется, сами тренеры. Но я всё равно исправно напоминала наставникам добавлять мои баллы в общий зачёт после каждой тренировки. Я держалась в лидерах ещё с самого первого дня, того, когда мы бежали кросс 10 километров. И оставалась первой даже несмотря на то, что время от времени другие ребята предпринимали попытки по штурму таблицы. Оставалась первой. До сегодняшнего дня. — Он что, совсем уже… Кулаки сами собой сжимаются, пока я разглядываю белый лист. Некий «Малинин, Илья» теперь занимает лидирующую позицию, опередив меня на три балла. Как и когда он успел их заработать — непонятно. В голове уже рождается план действий. Просто так я это не оставлю. Резко разворачиваюсь и бодрым шагом устремляюсь в раздевалку. Сегодня среда, значит будет офп, скольжение, где можно набрать баллы, а ещё на индивидуальных тренировках можно попросить дополнительные задания… с кем я там сегодня? — Мария! Знакомый голос тренера заставляет обернуться. Алексей Николаевич спешит ко мне, чуть запыхавшись. — Ты на тренировку? Киваю. — Да. Доброе утро. — Над чем будешь работать? — Как обычно. Моё «как обычно» ему известно. Раскататься, оттачивать флип, убедиться, что тулуп и сальхов не забыты, собрать все каскады, прокатать макеты программ, вращения, а потом — аксель. Звучит странно, но под каждый конец тренировки я с новыми и новыми силами заходила на эти четыре с половиной оборота. Уже научилась падать мягко, не сотрясая весь организм до самых костей. Но всё-таки падать и падать. Раз за разом, с ужасным недокрутом и без какой-либо надежды на выезд. Но было в этом что-то терапевтическое. Что-то, что безумно меня затягивало, заставляя пытаться снова и снова. То чувство полёта, которое я испытала, когда первый раз приземлила его на удочке с помощью Ильи, меня не покидало. Тренер медленно обводит меня взглядом, а потом вкрадчиво начинает: — У нас сегодня международный открытый урок для младшего возраста, а тренер заболел. А у нас как раз сейчас конференция… Проведёшь? Мои глаза округляются. — Я? Урок? Международный? Он кивает. — Понимаю, что неожиданно, но… За такую услугу можно будет тебе выдать баллов тридцать дополнительных, — Алексей Николаевич кивает в сторону таблицы на двери и едва заметно улыбается, — Вижу, что тебе они не помешают. Я только тяжело выдыхаю. Даже если и никакие открытые уроки не входили в мои планы… 30 баллов. Предложение заманчивое. Медленно киваю. — Ладно, я согласна. Сколько там детей? Вместо ответа Мишин только судорожно смотрит на наручные часы. — Если надо, найдёшь себе помощников. Дерзай, Маша, а мне пора! Он сжимает моё плечо и быстрым шагом удаляется в сторону лестницы на второй этаж. Я только с улыбкой трясу головой. Вдруг вспоминаю, как злилась на Алексея Николаевича, когда узнала, что Лиза уходит. Как обвиняла его во всех грехах. И как же хорошо, что в тот момент я была одна, и не успела ему ничего высказать. Твой тренер хочет для тебя побед. Готовит тебя на все сто, помогая реализовать свой потенциал. Какой кошмар. Настоящее преступление. Теперь, спустя несколько дней, даже самой смешно. *** Завязав коньки, я выхожу на арену. На льду уже копошится небольшая стайка малышей, и видно, что они из самых разных стран. Вот это международные сборы. Они, наверное, надеялись на внимание Мишина, Ламбьеля, Костнер, Арутюняна или Фернандеса, а вместо этого к ним послали… меня. Так себе замена. Ну, что же, будем работать. Медленно обвожу группу взглядом, и тут же замечаю два знакомых личика. — Вика! Настя! И вы здесь? Две малышки, с которыми я уже занималась летом, радостно подпрыгивают, услышав мой голос. — Смотрите, Мария Андреевна! Прежде, чем я успеваю опомниться, они параллельно разгоняются и заходят на аксель. — Эй! Вы куда без разминки? Но их уже не остановить. Параллельно оттолкнувшись, они вкручивают два с половиной оборота. Видно, что высоты ещё не хватает… но выезд есть, и это настолько лучше, чем в прошлый раз, что я даже хлопаю в ладоши. — Молодцы! Ну-ка расскажите, чем вы занимаетесь со своей группой. Девочка с рыжими кудряшками шмыгает носом. — Так это не наша группа! Наша группа вон там. И она указывает куда-то в сторону бортика. Я следую за её жестом, и… У меня падает сердце. Я вдруг вижу, как из раздевалки вываливается целая толпа малышей. Человек пятьдесят, не меньше. Они галдят, на самых разных языках, но одинаково громко. А я-то думала, что это все. И как справиться с такой толпой? Непонятно. Без помощи точно не обойтись. — Ээээ… девочки, вы пока раскатываетесь, а я… я сейчас приду. Оставлять детей одних — рискованно, но ещё более рискованно — отвечать за жизнь и здоровье пятидесяти учеников начальной школы одновременно. Я пулей вылетаю со льда и бегу в подтрибунное помещение. Лишь бы там оказался кто-нибудь из наших… да даже не из наших. Мне просто нужен хотя бы один человек, который сможет контролировать эту анархию. И каково же было моё облегчение, когда на скамейке под ареной я вижу Лизу, Марка и Илью, которые весело о чём-то болтают и, кажется, тоже готовятся к выходу на лёд. Лиза и Марк уже достали коньки, а Илья сосредоточенно смотрит какое-то видео в телефоне. Все трое дружно вздрагивают, когда я вваливаюсь к ним. Возможно, я слишком резко открыла дверь, а, возможно, нескрываемый ужас в моих глазах говорит сам за себя. — Как хорошо, вы здесь… ребята, срочно нужна помощь. Лиза тут же подскакивает на ноги. — Что такое? Кто умер? — Пока никто, но, кажется, скоро… там армия детей на льду без тренеров, и меня отправили проводить с ними какой-то мастер-класс… Пожалуйста, помогите! В моём голосе столько мольбы о помощи, что отказать точно невозможно. Про баллы ничего говорить не буду… Всё-таки Мишин ничего не говорил про бонусы для помощников. Да и Лизе с Марком, скорее всего, всё равно на эту таблицу. А Илье, как я решила, эти баллы не только не нужны, но и противопоказаны. — Сейчас всё будет, — Лиза уверенно натягивает коньки, — Сейчас всё проведём. Вот видите, и от пенсионеров польза бывает. — Пенсионеры — каркас нации! — я благодарно улыбаюсь, глядя на подругу, — Быстро одевайтесь и на лёд. Вы все втроём мне очень нужны. — Есть, капитан! Марк прикладывает руку к воображаемому козырьку, а Илья едва заметно кивает, так и не отрывая взгляд от экрана телефона. Я снова выбегаю на арену. Уже замечаю, как вся масса детей выползла на лёд, толкаясь и смеясь. — Так! Все сюда! — я пару раз хлопаю в ладоши, чтобы привлечь внимание малышей, которые уже успели расползтись по всей арене, — Сейчас мы разделяемся на четыре группы и делаем змейку по кругу… Но тут я понимаю, что есть ещё одна проблема. Половина детей абсолютно меня не понимает. — Okay… Four groups… In circles… do this… И я хватаю одного мальчика за плечи, заставляя согнуть колени, и рисую им незамысловатый узор. Он, вместе с остальными, заливается громким хохотом. Ясно. Настроение явно не рабочее. Сейчас бы Илью… пусть он с ними коммуницирует на английском. В дальнем углу катка раздаётся громкое «ай», и я вижу, как девочка растягивается на льду, потирая бок, уже готовясь разрыдаться в голос. Пока я несусь её поднимать, кто-то кого-то толкает, и на другом конце арены начинается бой без правил. Уровень стресса с каждой секундой поднимается. Кое-как успокоив толпу, я снова оставляю свой пост и несусь в подтрибунное помещение. Просовываю голову сквозь дверь. — Ребята, вы где?! Они сейчас и меня, и друг друга поубивают! — Всё, всё, бежим! — Лиза и Марк, уже готовые, поднимаются со скамейки, — Чип и Дейл спешат на помощь! — Ага… Секунду… А Малинин так и сидит с телефоном, только разве что достал коньки из сумки. Параллельно он пытается надеть толстовку, но получается крайне плохо, ведь всё его внимание сфокусировано на экране. — Илья, черт возьми! Оторвись ты от своего телефона! Марк, застёгивая кофту, подходит ко мне. — У него там конгресс ISU в прямом эфире. Мои глаза удивлённо округляются. Я перевожу взгляд с Марка на Илью, а затем обратно. — Он там выступает? — Нет, просто смотрю в трансляции. Наконец-то Илья удостоил нас одним предложением. Я только выдыхаю, скрещивая руки на груди, и закатываю глаза. — О боже… Что там смотреть? Каждый год одно и то же. Ну решат они что снова пора занизить стоимость секвенций, продлят произвольные программы на три секунды, а танцорам запретят скользить на левой пятке больше пяти оборотов в твиззлах. Дальше-то что? — А может он очень хочет, чтобы танцоры скользили на левой пятке как можно дольше, — Лиза улыбается, — Пойдем, Маш, без него справимся. — Я приду. Тут чуть-чуть осталось… наверное. Я вскидываю руки. — Да знаю я эти конгрессы! Они минимум по пять часов. — Ма-шааа… — Лиза хватает меня за локоть и утягивает из раздевалки, — Там дети гибнут на льду, помнишь? Мы и без Ильи управимся. Я, бросив последний недовольный взгляд на него, всё-таки следую за Лизой. Она быстрым шагом направляется к катку. — Кхм-кхм… Уж не знаю, что это: магия, опыт или сила характера. Но едва подруга ступает на лёд, как все дети, будто бы по команде, замирают и оборачиваются к ней. — Три круга. Перетяжки. На левой, потом на правой. Кто будет хорошо заниматься сегодня — тому в конце покажу тройной аксель. По всей толпе тут же проносится громкое «оооооо», и малыши бодро отправляются нарезать круги. И даже те, кто ничего не понял, послушно следуют за остальными, повторяя движения. Довольная Лиза оборачивается к нам. — Марк, ты бери себе постарше, вы идёте прыгать. Маш, ты бери маленьких, и повращайтесь с ними в волчке и либеле. А я займусь самыми противными… Дела и правда сразу пошли в гору. Младшего возраста было не так много, поэтому мы с ними отлично провели время, по очереди пробуя разные заходы во вращения, меняя ноги и выбирая самые красивые позиции. Самый большой удар пришёлся на Марка с Лизой. Они гоняли основную массу детей по кругу, снова и снова заставляя их заходить на прыжки, и поправляя ошибки. Мы же просто мирно крутились в центре. Но весь час тренировки я то и дело огладывалась в сторону раздевалок. Ждала, когда уже выйдет Илья. Когда уже можно будет и его приставить к делу. Он так и не вышел. Когда мы уже собрали детей на прощальный поклон, и Лиза всё-таки зарядила свой обещанный триксель к всеобщему ликованию, в моей душе затаилось какое-то тяжёлое чувство. Если бы кто-то бы попросил меня его описать, точно бы не смогла. Какая-то стагнация вперемешку с тоской. Не то чтобы Илья был нам очень нужен. И не то, чтобы я по нему скучала. Виделись же только что. Просто… Он же сказал, что придёт. Почему-то хотелось, чтобы он был рядом. Прямо сейчас. И когда всё успело стать настолько плохо? Едва смеющаяся толпа малышей направляется к бортику, как я оборачиваюсь к Лизе и Марку. — Проводите их со льда. А я ещё потренируюсь. Лиза удивлённо вскидывает бровь. — Ты с ума сошла? У тебя ноги не отвалятся? Плюс после этой армии детей весь лёд изрезанный. — Ничего страшного. У меня план не выполнен. Подруга только тяжело выдыхает. — Только не переусердствуй, ладно? Без акселя этого проклятого. Я уже видела, как ты с него нападалась. Я слабо улыбаюсь. — План по падениям тоже ещё не выполнен. — Маш! Я серьёзно. — Ладно, хорошо. Я только флип отработаю — и всё. Это пока Лиза не уйдёт с катка. А потом… Посмотрим. Окинув меня последним взглядом, друзья всё-таки направляются к выходу вслед за детьми. Отлично. Пустой лёд. Холодный воздух знакомой с детства арены. Лучший способ очистить голову от всяких… мыслей. Пару кругов набираю скорость и чувствую дуги. Распрыгиваюсь. Нахожу свою ось и центр вращения. Пару раз захожу на двойной флип, потом тройной. И, наконец, набираю достаточно скорости, толкаюсь из-за всех сил, и… Лиза была права. Ноги действительно держат слабо. Докрученный, но вот приземляюсь на руки. Ничего страшного. Он будет у меня в сезоне. Четверной флип — открывать произвольную программу. Давно на международной арене такого не видели, со времён предолимпийских Саши и Ани. А потом глади и вкатаю программу. Четыре четверных? Вполне возможно. Флип, сальхов, два тулупа… Каскад можно и во вторую половину. И между ними два трикселя. В голове уже рождается картины. Эскизы моей будущей произвольной, макеты движений, каркас прыжков. Мы же ещё даже музыку не подобрали. Но я уже погружаюсь в воображение, представляя, как взлетаю над ледовой поверхностью, а потом скольжу в долгом выезде через всю арену. Взлёт — и ещё один флип. Уже чище и ровнее. Всё равно тяжеловатое приземление, но уже без рук. Не может не радовать. В азарте тренировки я не сразу замечаю, что кто-то зовёт меня по имени. Я останавливаюсь и обвожу взглядом пустую арену. Илья. Он с улыбкой наблюдает за мной, облокотившись на бортик. Ударяя зубцами об лёд, я медленно подъезжаю к нему, сложив руки на груди. — Что? Коньки только сейчас зашнуровал? Но он мой тон вообще не улавливает. Весь светится радостью, и улыбается ещё шире, когда я приближаюсь к нему. — Ага. — А всё. Открытый урок закончился. Уже поздно. — Ничего не поздно, Маша. Всё только начинается. — Ты о чём? Вместо ответа он протягивает мне свой телефон, где на экране открыт какой-то файл с мелким текстом и таблицами. — Это что? Вот что-что, а за последние несколько дней документов я перечитала на несколько жизней вперёд. И я не понимаю, как какой-то файл может вызывать у Ильи столько счастья, когда я ощущаю только тревогу и усталость, глядя в экран. — Итоговый протокол конгресса. Они только выложили, на всех языках. Я устало смотрю на него. — И? — В этом году они приняли изменения немного важнее, чем обычно. Я заинтригованно поднимаю брови. На моей памяти каждый конгресс ISU — это как толочь воду в ступе. Поэтому радость Ильи вызывает у меня недоверие. — Например? — Ну, для начала поменяются коэффициенты компонентов. Они станут одинаковые для всех дисциплин, высшие, 1,67 в короткой, 3,33 в произвольной. — Да ну?! — я резко перевожу взгляд с него на телефон. Судорожно вспоминаю правила. Да, оценка компонентов умножается на коэффициент, и делается это для того чтобы соблюсти баланс с технической оценкой. Раньше для девушек было 1,33 в короткой и 2,67 в произвольной. Но теперь, кажется, что-то изменится. Компоненты будут равны… У всех? — Тогда это, получается… — Да, — Илья активно кивает, — Новые рекорды с нового сезона. Ну, для тебя точно. И для танцев и пар. А у одиночников — у нас такие коэффициенты и были, поэтому всё остаётся. Это очень странно. Я всегда думала, что таким способом судьи приближают вторую оценку к первой. Кажется, сейчас приоритетом стало… Равноправие между дисциплинами? Это хорошо? Или плохо? — Ого. Это, честно сказать, неожиданно… Но тут Илья вдруг смеётся звенящем, немного нервным смехом. И я почему-то понимаю, что сейчас узнаю что-то ещё. — Если ты думаешь, что это самая неожиданная новость, то просто читай дальше. Слышу, как сердце в груди гулко отбивает удар за ударом, и я подношу телефон ближе. — Где? В параграфе про проведение соревнований? — Нет, ниже. Илья чуть ли не прыгает на месте, ожидая моей реакции. Я быстро сканирую текст. — Вот тут? Что-то про… — Они подняли стоимость четверных прыжков. Он выпаливает это и тут же подносит ладонь к лицу. Проговорился. Я поднимаю на Илью огромные глаза. Слышу свой голос, тихий и слабый. — Сколько? Илья медленно опускает руку. Его губы сжимаются в попытках сдержать улыбку. Получается плохо. Он медленно прочищает горло. — Тулуп — на балл больше, сальхов… Я перебиваю его. — Аксель. Сколько? Илья молчит. Отводит глаза, неторопливо скрещивая руки, и хитро улыбается. — Быстро ты разгадала причину моего ликования. — Илья. Сколько? Он молчит. Как мне кажется, целую вечность. Внезапно вспоминается любимая фраза Алексея Николаевича. «Без паузы нет фигурного катания.» И Илья, кажется, этим искусством овладел совершенно. — Семнадцать с половиной. Сердце останавливается. Я прижимаю руки к лицу. Слышу, как мой возглас, переходящий в смех, отражается от сводов пустой арены. — Правда?! Да это же… Сколько?! Было же двенадцать с половиной. Он тоже смеётся, перегибается через бортик и перехватывает мой локоть, чтобы притянуть ближе. — Подожди. Там ещё кое-что есть. Вернее, может быть будет. Читай дальше. Он указывает на параграф в телефоне, и я вместе с ним наклоняюсь ближе, читая уже вслух. — «Несмотря на туманность ближайших перспектив данного решения, совет ISU признаёт важность долгосрочного устойчивого развития фигурного катания как вида спорта, и привнесения новых атлетических качеств…» — Это вступление, можешь пропустить. Вот отсюда. Он увеличивает кусочек текста на экране. Я вчитываюсь в конец параграфа. - «…через месяц, в августе 2024 года, назначить съезд конгресса с повесткой утверждения плана введения и классификации…» Я замираю на полуслове, всматриваясь в текст раз за разом. Чувствую, как Илья улыбается где-то рядом с моей макушкой. А я не верю своим глазам. — «…классификации пятерных прыжков…» Моя ладонь с телефоном медленно опускается на бортик. А я замираю, смотря в пустоту. — Это ещё никакое не решение. Они только договорились встретиться и обсуждать. Поэтому радоваться рано. Но с четверными уже всё утверждено. Я уже его не слышу. Голова идёт кругом. Я не понимаю, как на это реагировать. Как осмыслить столь большие изменения. Мы всегда просто катались по правилам, особо и не задумываясь, как эту систему можно улучшить. Неужели теперь правила меняются? И неужели они начинают играть в нашу пользу? И если новость о четверных не могло вызывать во мне ничего, кроме искреннего восторга, то новость о, прости господи, пятерных… Тут палитра эмоций намного шире и сложнее. Илья, как ни в чём не бывало, бодро ударяет по бортику и направляется к раздевалкам. — Я за водой. — Подожди! Опомнившись, я вылетаю со льда. На всех парах несусь за ним, и, уже в глубине коридора, перехватываю его руку, заставляя развернуться. — Ты же что-то знал? Он щурится и склоняет голову на бок. В тусклом свете подтрибунного помещения черты его лица вдруг кажутся особенно… нежными. — Что я знал? Я крепче сжимаю его предплечье. — Не умничай! Ты знал, что на этом конгрессе будет что-то про твой аксель? — Ну, во-первых, не мой. Во-вторых… До конца не знал. Но догадывался. Я вдруг понимаю, насколько это было важно для него. Как он ждал этого решения. — Мы, вся моя команда, вся сборная, да и вся федерация США пыталась добиться повышения базы уже очень и очень давно. Я только слушаю его, смотря куда-то в пустоту. Пазл в голове начинает потихоньку складываться. — Но ответ ISU был один — пока ещё кто-нибудь не прыгнет аксель — и речи быть не может. И правда, когда только один человек на всём свете умеет этот элемент — повышение будет восприниматься как подыгрывание ему. Мне надо было показать, что и другие тоже могут, или хотя бы смогут в будущем. Илья на секунду смотрит в потолок, собираясь с мыслями. — Я им показал. Показал международные сборы. Показал Марка, Женю, Стивена. Алексея Николаевича с его планами тренировок и расчётами. А главное — тебя. Я удивлённо вскидываю брови. А Илья довольно кивает. — Парням ещё есть куда стремиться. Но ты… Ты настолько близка, что даже этого не представляешь. Я вдруг с размаху толкаю Илью в плечо. От неожиданности он отступает на пару шагов назад, а потом и вовсе продолжает путь по коридору. — То есть ты использовал нас… меня… в своих корыстных целях?! Я бегу за ним и изо всех сил стараюсь не улыбаться, но, едва я снова вижу его довольный взгляд, который он бросает через плечо… — Немножко. Ну согласись, это же во благо спорта! — Во благо спорта?! Илья вдруг резко останавливается и оборачивается ко мне, и я с разбегу врезаюсь в него. Последнее, что я помню — это его ярко-голубые глаза, и искреннее удивление, застывшее в них. Всё произошло слишком быстро. Так быстро, что я не успела понять, как это случилось. Но уже в следующую секунду я почувствовала, как я поднимаюсь на зубцы коньков, опираясь о его грудь, и касаюсь губами его губ. Легко-легко. Будто бы в щёку. Вот только… не в щёку. Тепло его губ мгновенно обжигает, заставляя глаза широко раскрыться и вернуться в реальность. Я мгновенно отпрянула, делая пару шагов назад. — Ооой… прости. Я не… Э… Прости. Пожалуйста. Чёрт. Что. Это. Было. Щёки заливаются краской. Я физически не могу поднять на Илью взгляд. А тишина висит. Тяжёлая, звенящая. В которой виновата я сама. — Простить? За что? Как медленно он это произносит. Хочется провалиться сквозь землю. Я сжимаю виски и закрываю лицо руками, отворачиваясь к стене. — Это совсем плохо. Это даже не так должно быть. Это же первый… Замолчи. Замолчи, замолчи, замолчи. Прямо сейчас. — Это должно быть не так. То есть… Это вообще не должно… И вообще, я не должна… Всё. Я… Почему я не могу просто не могу перестать говорить?! Ну всё. Это конец. Самый настоящий конец. Хочется выть, и я упираюсь лбом в стенку. Вот так и кончается прекрасная дружба. Вот так и уходят из твоей жизни лучшие люди. — Маша? Слышу его голос прямо за самой моей спиной. Его тон, почему-то немного дрожащий. Или мне только кажется? — Мы можем всё переделать. Переделать. Переделать? Сердце бешено колотится. Я медленно разворачиваюсь. Опускаю руки от лица. А потом медленно, с огромным усилием поднимаю взгляд наверх. — Что ты имеешь ввиду? И я вижу его. Вижу будто бы в первый раз. Его большие глаза, которые даже в тёмном свете коридора излучают мягкое свечение. Его светлые волосы, так очаровательно спадающие на лоб. — Маша. Я вдруг осознаю, что я медленно подношу руку к его лицу. Краем глаза замечаю, как сильно моя ладонь трясётся. И я нежно подбираю одну из выбившихся прядей, и убираю её назад, за его ухо. И вдруг понимаю, как же давно я хотела это сделать. — Мне кажется, я влюбился. Голос глубокий и хриплый. Мы уже настолько близко, что я уже не могу его видеть. Только чувствую. Каждой клеточкой. Насколько же. Он. Близко. Я закрываю глаза. — Да?.. — шепчу я, — Как же ты так… Я не успеваю договорить. Последним, решающим и до безумия точным движением Илья сокращает расстояние между нами. То самое чувство огня, исходящего от его губ, теперь уже обжигает в полной мере. И я поддаюсь. Я приоткрываю губы, позволяя себе насладиться этими секундами в полной мере. Сердце колотится где-то в животе, и я чувствую, как мир медленно плывёт из-под ног. Последнее, за что я могу ухватиться — это Илья. И я хватаюсь. Судорожно тянусь к нему, стараясь прижаться ближе, ещё ближе. И когда его рука поднимается от талии по позвоночнику к моим лопаткам, наклоняя моё тело и прижимая меня ещё крепче, я вдруг отчётливо осознаю, что и я влюбилась. Влюбилась давно и окончательно. Сама не помню, как моя рука оказалась на его шее, как медленно поднялась наверх и зарылась в самые корни его мягких волос, как оттянула голову назад, оголив чувствительную шею, и заставив его порывисто выдохнуть в мои губы. До мурашек. Я судорожно делаю вдох, и тут же с новой силой ощущаю его близость, такую мучительную и… правильную. Так всё и должно было быть. Уже очень давно. Я чувствую, как он медленно отстраняется, тяжело дыша. Оставляя на моих губах это перманентное чувство нехватки его. Всё также держит меня в объятиях, медленно проводит большим пальцем по щеке, и спускается к линии скул. Будто стараясь запечатать каждую линию в памяти. Навсегда. Что-то рождается в глубине моей души. Что-то мягкое и плюшевое, как котёнок. Илья притягивает меня ближе, и аккуратно, ещё как-то нерешительно проводит по волосам, и гладит мою макушку, опуская мою голову к себе на плечо. Я только следую каждому его движению, не открывая глаз. Мне страшно. Страшно открыть глаза. Страшно, что всё исчезнет. Это просто сон. И совсем скоро я проснусь. Я чувствую, что Илья улыбается. Он сжимает мои плечи и вдруг слегка встряхивает меня. — Пойдём. — Куда? Даже если у меня и было какое-то неотложное дело пять минут назад… То сейчас мне уже никуда не надо. И не надо будет целую вечность. — Как куда? Прыгать аксель! У нас ещё есть десять минут до заливки, правильно? Я недовольно ворчу, поднимая голову. — Ты совсем с ума… — Пойдём! Семнадцать с половиной, помнишь? И он уже тянет меня по коридору назад, ко льду, а мне ничего не остаётся, как, глупо смеясь, бежать за ним. Я буквально вылетаю на арену, а он находит где-то крепление для удочки и кидает мне. — Надевай. Будем пробовать. Я сердито хмурюсь, но всё же надеваю приспособление. — Сам прыгай свой аксель. — Ты мне такое уже говорила. На чемпионате мира. — И буду говорить. Очень и очень долго. Я чувствую его совсем по-другому. Мы как будто бы разблокировали новый уровень. Ну, ещё бы. И слова больше и не нужны. Но это пока. Остаётся много вопросов. Но о них пока что можно не думать. Оттолкнуться и взлететь. Он держит меня. Держит из рук вон плохо. Да и мне самой между приступами смеха прыгать крайне тяжело. Даже три с половиной не выходит нормально вкрутить. Илья вообще не помогает, только сгибается от смеха пополам каждый раз, когда я корчу недовольную гримасу на приземлении. — Держи меня хотя бы нормально! — Я держу! — Вообще не держишь! — А ты прыгай ровнее! — Сейчас как прыгну! Разгоняюсь, отталкиваюсь и взлетаю. Получается вообще что-то максимально неадекватное. Я приземляюсь на две ноги и две руки, и, не в силах перестать хохотать, тут же теряю баланс и вытягиваюсь на льду. Илья, не отпуская удочку, тут же валится рядом. Чуть не задавил меня. Я тут же сгребаю крупицы ледовой крошки и кидаю ему в лицо. Тут же ловко уворачиваюсь от ответного удара. Воздуха решительно не хватает. Как и слов. Как и мыслей. У меня в голове лишь звонкое эхо нашего смеха, отражающегося от стен арены. И на душе так хорошо, как не было ещё никогда. *** Алексей Николаевич, поправляя шарф, подходит к бортику главной ледовой арены. Его брови удивлённо поднимаются, когда он видит два силуэта, валяющихся посреди катка. И удивляется ещё больше, когда узнаёт, кто эти двое молодых людей. Сотрудник катка, нетерпеливо поглядывая на часы, подходит к Мишину. — Шеф, у нас сейчас заливка по расписанию… Но тренер только поднимает ладонь, не отрывая взгляд от Маши и Ильи. — Не надо. Дай им ещё пару минут. Сотрудник катка явно недоволен, но всё-таки отходит, что-то бурча себе под нос про тайминг и хоккеистов. Алексей Николаевич ещё пару минут сосредоточенно наблюдает. А потом, покачивая головой, разворачивается. Он выходит с арены, скрестив руки за спиной, и шепчет сам себе, пряча улыбку в шарфе: — Вот она, молодость. Вот оно, счастье. ***