Защищая Игоря, громокопенко
20 марта 2023 г., 09:00
Они верят в то, что в этом есть ещё какая-то справедливость. Отпечатки пальцев, слова его друзей: да, порой он был слишком агрессивен и опасен. То есть, казался опасен. Да и друг у него ещё был не самый надёжный.
И все знают — рос он не в полной семье. Один отец, что на работе пропадает.
Люди ещё верят, что если быть гиперзаботливым и контролировать каждый шаг, то ребёнок вырастет нормальным. Костя говорит, что понятия не имеет. Но вот факт: это именно его сын. Его воспитание.
И никто из этих инфантильных детей не сидит в допросной.
Там именно его сын. Там именно он.
— Отпечатки, — говорит Хмурова. — На теле жертвы его отпечатки.
Он уже знает, что она будет повторять об этом каждый раз. Знает, что Федя первым делом отведёт взгляд, если Костя посмотрит.
Ну как же так, друг? Ты же мне всё ещё друг? Ты в это веришь? Это же Игорёк, Федь, Игорёк бы не мог.
Федя выбирает быть хорошим человеком, но он не отец, и это Костя стоит перед выбором, кем же ему теперь быть. Кем ему выходить из этого здания, с какой стороны ждать первого удара.
Как там обычно говорят — отпускают, пока ведётся следствие? Без выезда, под осуждающие взгляды. У Кости из головы пропадают все правила. Он же проделывал это столько раз. Почему теперь это проделывают с ним?
Ощути себя в их шкуре. Побудь с другой стороны, Кость. Говорят, что это развивает. Знание ведь сила. Но Костя повторяет — он не имеет никакого понятия.
А друзья? Знаешь о его друзьях? О всех тех, кто давал свои показания? Федь, а ты знаешь? Хоть кто-то знает?
Они говорят ему, что не имеют никакого понятия. Что тут только факты, они фильтруют эту речь, и свои знания им тут ни к чему.
Так откуда тогда осуждение? Почему Костя должен знать имена всех этих лиц?
— Потому что ты теперь с другой стороны, — напоминает Хмурова. — Поговори с сыном.
Не в допросной, а дома. И Костя говорит. Он смотрит на часы и говорит:
— Ты не голоден?
Игорёк молчалив. Он качается головой. Нет, пап. Повтори это снова и на вопрос о том, правда ли всё то, что происходит сейчас. Был ли ты в том парке. Был ли у тебя нож. Был ли там твой одноклассник.
Теперь всё серьёзно.
Костя готовит ужин, и они не говорят. Теперь внутри у него не хватает нужных деталей. Так просто, когда перед тобой чужие дети и так сложно, когда перед тобой собственный сын. Как он должен это обезличить? Как теперь ему смотреть на время.
Костя должен взглянуть на циферблат и подумать: мой сын уже как два часа убийца. Потом это перейдёт в дни и недели. И когда-нибудь ему придётся сесть за руль и сказать Игорьку не пристёгиваться. Когда-нибудь ему придётся столкнуться лицом к лицу с правдой, с изрисованной дверью и с железобетонной стеной.
Лобовое стекло в крошки, а лицо в кровь.
Федя приходит к ужину без предупреждения. Федя говорит, что верит Игорьку. Он не отец, но выбирает быть хорошим человеком, а не хорошим полицейским, потому что в его обветшалом мирке дети не убивают детей.
А ты видел то тело, Федь? Считал количество ножевых?
Есть реальный мир там, и есть здесь — среди мебели и разговоров ни о чём. Игорь впервые за эти сутки улыбается, потому что Федя рассказывает ему истории из своего детства.
Всё было тогда не так. Но кого волнуют эти детали. Костя смотрит на улыбку сына. Это ведь не улыбка убийцы. Это две пары мышц — большая скуловая и малая скуловая. Они оттягивают уголки рта его сына. Сына, который всадил в спину своего одноклассника нож.
Костя сверлит взглядом эту улыбку, пока Игорь не замечает и не перестаёт улыбаться.
— Кость, — Федя поднимается из-за стола. Он убирает грязную посуду. — Давай перекурим, пока Игорёк найдёт что-нибудь нам посмотреть?
— Да сейчас на каналах сплошная ерунда.
— Кость, идём, — Федя не слушает его и не смотрит. Грязная посуда отправляет в раковину, и Игорь говорит, что всё помоет сам, а они могут выйти на лестничную площадку.
«Я найду, что нам посмотреть».
И первым делом, выйдя из квартиры, Костя слышит весомое «прекрати». Прекрати думать. Прекрати мыслить. Прекрати смотреть.
— Хватит уже, ему и так тяжело, — Федя пальцем тычет в его грудь, совсем как в маленького ребёнка. Но это не он смотрит на часы и думает: мой сын убийца. И считает время. — Ты головой подумай, как часто следствие может ошибаться. Что не все улики ведут напрямую к убийце.
Ну да, Федь. Среди детей это же обычное дело — подставлять друг друга. Что они там, жвачку не поделили?
Федь, открой глаза.
— Давай мы не будем спешить? Этим делом сейчас занимаются. Игорьку нужен сейчас отец, а не надсмотрщик.
— Не кипятись так, — Костя прикуривает. Костя спокоен. — Ты сам-то чего думаешь? Что не виноват?
— Не виноват, — отрезает Федя.
Всё самое лучшее в Игорьке — это федино воспитание. Всё остальное — от Кости. Поэтому пропорция неверна. Поэтому его сердце намного тяжелее пёрышка. На страшном суде он так и скажет: я был херовым, пожалуйста, примите это во внимание, когда будете выносить приговор.
У хороших родителей дети не оказываются в тюрьме. У хороших детей родители не смотрят так, что больше не хочется улыбаться.
— Это не он, ясно? — повторяет Федя.
Может быть, всё имеет куда большее значение. Это в общей картине, когда умирают люди, ничего не меняется, но если картину разделить на отдельные мазки. Может быть, каждый новый штрих приводит к следствию. К тому, что нужно было предотвратить, чтобы картина была приятной.
Смешивать верные цвета, не давить на кисть.
Костя выдыхает дым из легких и на Федю смотрит, как тот нервно прикуривает сигарету.
— Ты сам-то в это веришь?
— Верю.
— А показания? То он не помнит, сё он не помнит. Был на месте, но ничего не делал. Тело нашёл, но сбежал, никого не позвал. Испугался, значит. А как в драку лезть — не боялся.
Живые не пугают так, как мёртвые.
— Всё, хватит!
Федя повышает голос. Костя замолкает в своих рассуждениях. Наверное, ему стоило жить по-библейски, а не так, как придётся. Только что теперь ему делать, не ответит даже бог.
Раньше нужно было веровать, Кость. Затянись ещё раз и прекрати быть мудаком. Это же так просто.
Игорь открывает дверь и выглядывает к ним:
— Я всё сделал. И фильм нашёл.
Дверь за ним закрывается и Костя ещё некоторое время просто стоит, удерживая в руках сигарету.
— Ты знаешь что, Кость, — Федя не смотрит. Потому что если смотрит Федя — людям хочется улыбаться. Федя не Костя. Если Игорь был бы его сыном, они бы не стояли здесь. — Он ведь твой сын, и что бы не было дальше, просто не отворачивайся от него.
А если бы они поменялись местами? Если бы Косте пришлось быть тем, кто смотрит, как его сына запаковывают в мусорный мешок? Он же бы не стоял просто на месте. Он бы не оплакивал свою трагедию. Он бы просто пошёл и пришил того, кто это сделал.
Так какая тогда между ними разница? Что отец, что сын, да? Такая должна быть Ирония Господни.
Федя заходит в квартиру, а за ним заходит и Костя. От них пахнет сигаретами и напряжением. Игорь говорит только «фу», и Федя моет свои руки, прежде чем сесть на диван.
А Косте не отмыться, сколько не повторяй эти движения. В детских книжках показывали, что нужно тщательно мыть между пальцев, но там не говорилось, как мыть руки, если они по локоть в чужой крови. И не у него.
Игорьку бы теперь тоже помыться. Может, ему повезёт побольше и этот трупный смрад Костя перестанет ощущать рядом с ним.
— Это у нас боевик? — Федя улыбается. — Терпеть их не могу.
— А мне нравится, — пожимает плечами Игорь.
По телевизору показывают, как люди стреляют друг в друга. Каждая мелочь. Костя говорит себе: каждую мелочь, что он игнорировал. Теперь она выливается в это. Игорь смотрит, как на экране двое людей пытаются друг друга прикончить. Как они уезжают из города и остаются безнаказанными.
Но жизнь другая. Обстоятельства другие.
Что ещё любит его сын?
Знания бесконечная сила, а Гром говорит — я не имею никакого понятия, какими дорогами Игорь любил возвращаться домой. С кем он гулял, с кем дружил, а с кем конфликтовал.
Кто ненавидел его, а кого ненавидел он сам.
Игорю нравится, как по телевизору двое людей убивают других людей. И в контексте это никого не напрягает. Игорь засыпает под перестрелку. Его голова наклоняется ниже и ниже, пока не касается костиного плеча.
Костя напрягается в эту же секунду, как чувствует это касание. Это же твой сын, расслабься. Никто не должен увидеть, в каком ужасе и отвращении застывает твоё лицо. И как медленно сердце сбивается с ритма.
Федя поворачивается и говорит шёпотом: «его бы на кровать».
— Да, — Костя соглашается заторможенно. И как в замедленной съемке его рука поднимается и очень медленно опускается на плечо сына. Пальцы касаются его. Потом касается вся ладонь. И вот рука прижимает Игоря вплотную к своей груди.
Это осознание даётся особенно тяжело. Это его сын. И в общей картине, как и всегда, не меняется ничего. Эти мелкие детали его квартиры, и сами они — как часть этих декораций. И Костя живёт в полнейшей неразберихе, потому что деталей постоянно не хватает. А те, что есть, не устраивают его.
— Тебе помочь? — Федя без всякого отвращения приглаживает непослушные волосы Игорька.
— Нет, я сам.
Костя вспоминает, как раньше Игоря переносил с дивана на кровать. Игорь всегда засыпал под шум с телевизора. Ненавидел эту тишину. Он и в темноте, наверное, ни разу не засыпал.
Приходится и сейчас его поднимать. Руку просовывать под коленями, а второй перехватывать поперёк спины. Игорь спит слишком крепко, чтобы проснуться от шагов. Костя опускает его на кровать и сверху укрывает одеялом почти под самый подбородок, чтобы теплее было. Форточка же, вон, открыта у них всегда.
Костя на пол опускается. Ему нужно взглянуть на часы, чтобы убедиться, что время без четверти убийца. Пора бы и спать.
Тяжёлая рука ложится ему на плечо. Тяжёлая рука говорит, что они со всем справятся.
С чем, Федь? Сам же сказал, что он не виноват.
Костя глаза закрывает и медленно дышит. Если делать вдох через раз, то не слышно всхлипов. Костя целует сына в макушку и медленно встаёт.
Без четверти двенадцать.
Все, кто могли позволить себе осуждение, уже смотрели ему в спину сегодня. Он бы ударил, честно слово, ударил бы, если бы кто-то выразил сожаление. Федя говорит, что всё будет в порядке, когда дело сдвинется с мёртвой точки.
Это не Игорёк, Кость. Не он.
Знания сила, а они — они ничего не знают.
