Сборник драбблов по баббл (не слишком ли много "б")

С неба падает пепел, и тяжело становится дышать. Игорь берёт в руки старенький полароид, и кричит: — Пап, смотри! Костя смотрит на небо, Игорь смотрит на него. Камера подмигивает фотовспышкой, и пустой снимок падает на землю, куда Игорь тянется и никак, кажется, не может дотянуться. Ещё чуть-чуть. Только бы часы на костиной руке снова дали свой ход. Косте же большего и не надо. Он способен довольствоваться наличию времени и ощущению пространства вокруг. А тут... Тут целый мир кажется другим... фальшивым что ли? Ненастоящим? Буквально другим. И люди прячутся по церквям, как только видят их вдали. Федя у машины стоит с картой и говорит, что, кажется, Юра давал им совсем другие координаты. — Перепроверь, — просит Костя. Он не уверен, что уже понимает карты. Понимает слова. Понимает цифры. Где широта? Где долгота? Где Игорь? Федя смотрит на карту и бормочет: какой, к чёрту, Игорь? Ты в своём уме? Они тут за другим человеком пришли. — Каким? Костя спрашивает про себя или вслух. И пытается вспомнить: зачем они здесь? Детский голос зовёт его вглубь, и Костя вспоминает на время, что Игорь! Он должен его найти, пока пепел вихрем кружится в небе. Когда Костя поднимает взгляд, ему кажется, что кто-то слепит ему глаза вспышкой. Секунда. Просвет. Ничего вокруг, кроме полуразрушенных зданий. Костя шагает вглубь, смотрит на детские площадки, и никак не признаётся даже себе — ему страшно оставаться здесь и дальше одному. До первого стационарного телефона он добирается до наступления темноты. Снимает трубку и не может вспомнить ни один номер. Как же там у Феди было? Два... Четыре... Ноль... Длинные гудки. Небо сереет. Почему-то прихожане из церкви боятся темноты и его. Они не слова ему не говорят, а медсёстры на улицах в грязных халатах не внушают ему доверия. Они стоят. Они молчат. А что сказать Косте? «Вы не видели тут людей?» Тех, что похожи на «нормальных», а не этих, с диким ужасом в глазах. С нестерпимым голодом. С жаждой. Кого он ищет? Костя хочет найти ответ, но задаёт всё больше и больше вопросов. Ему кажется, что день не сменяется ночью, просто небо становится темнее. Тут не бывает солнца. Но в церкви всё равно закрывают ставни. Они что-то скрывают. От всего мира или от него самого. Или от этих неживых медсестёр, что, кажется, приходят время от времени в движение. Или только кажется? Костя присматривается к ним. Костя спрашивает себя, сошёл ли он с ума уже или только планирует. Внутрь церкви пускать его не хотят. До другого стационарного телефона он сам дойти не в состоянии. И только пустые снимки на лестнице перед массивной дверью заставляют его думать о том, что он именно там, где должен быть. Он пришёл не за прощением или молитвой. И даже не за разговором по душам. Он пришёл... зачем? Люди внутри разбегаются, как только он делает шаг. На второй шаг они перешёптываются и поглядывают на него со стороны. Косте неуютно, но он пытается дойти хоть до одной кучки людей. Но все они шепчут: «его нужно к главному, его нужно к главному». «Не пускать к выходу, не пускать». И они медленно пробираются вглубь. Шаг за шагом. Сначала он — потом они. Сначала они — потом он. Его не то направляют, не то пытаются заманить. Костя такой, что он не верит людям, пытающимся скрыть свои лица. Если эти лица, конечно, на них есть. На ком точно есть, так это на Юре, который смягчается при виде него. Его лицо распрямляется, будто кто-то разравнивает смятый лист бумаги. Костя смотрит — это Юра. Костя видит — это Юра. И его лицо отражает если не всю боль мира, то хотя бы весомую её часть. — Кость, — говорит Юра, голосом неживым, с трудом узнаваемым. Но сколько он здесь провёл? Сколько он ждал их помощи? Федя, наверное, всё ещё пытается прочитать карту. Сверить координаты. А Игорь? Точно, Игорь. — Юр, ты видел здесь Игоря? — Какого Игоря? А потом, заглядывая Косте вглубь, он говорит: «а, Игоря... он в порядке, Кость. В полном порядке». Его даже не съели. — Пойдём со мной? А я покажу тебе, где Игорь. Где-то там, спрятанный по ту сторону своих снимков. «Пап, смотри!» Пепел уже не падает с тёмного неба. Юра берёт его руку и тянет к выходу из церкви. Юра — это боль. Боль — это Юра. На небе нет ни единой тучи. На небе нет даже крохотной луны. Всё становится чистым и чёрным. Костя ждёт, когда Юра ему поможет. Ему кажется, когда он не смотрит на Юру, тот теряет свои черты. Но вот он смотрит — и всё в порядке. Юра просто до боли сжимает его руку и ведёт его прочь. От церкви. От вроде бы живых, но странных людей. Юра — это боль. Юра больше не Юра в том смысле, в котором Костя о нём помнит. Он и сам уже... сам не свой. Под ногами ощущается запах смерти. Кажется, ещё чуть-чуть, и всё станет ясно. Костю слепят время от времени фотовспышки. То тут, то там. И детский голос зовёт назад. Вдалеке Костя видит машину и силуэт. Игорь кричит ему «пап, смотри». И небо обратно сереет, будто кто-то в чёрную краску добавляет белые капли, и перемешивает, перемешивает, перемешивает. И хлопья, которые не смешались, с неба падают пеплом. Смотри. Костя смотрит со стороны, как Игорь фотографирует. И как пустой снимок падает на землю. Как всё рассасывается, и он остаётся один. Он шагает под звуки собственной боли. Под звуки ещё бьющегося сердца. И смотрит на границу городка, в который совсем не хочет возвращаться. Федя говорит: «ну, наконец-то, ты нашёл?» Кого, Федь? Кого нашёл? Ты о ком говоришь? — О нас. Ты нашёл нас? Хоть кого-нибудь. Хоть какую-то часть. Ты нашёл ответ? Нашёл выход? Ну хоть что-нибудь. Костя смотрит на небо — с него падает пепел, и тяжело становится дышать. «Пап, смотри!» Еле различимый голос зовёт его обратно вглубь, и он делает шаг, делает второй, ступая по снимкам-воспоминаниям, в поисках хоть одного ответа... ...пока Игорь сжимает его руку в больничной палате и говорит: — Уже снег пошёл. Выглядит, как пепел. Пап, смотри! Федя сжимает игорево плечо и обещает: — Он вернётся к нам, не переживай. И он сам всё увидит. Это всего лишь пулевое. Всего лишь кома. Костя сможет из этого выбраться. Он их не оставит здесь.