Бабочки на запястьях, самоповреждения, соулмейт!ау, ментрио одностороннее
20 июля 2023 г., 20:06
Эти ебучие бабочки на запястьях его раздражают. И только Федя, оставляющий поцелуи на тех местах, бесит его чуть меньше, чем всё остальное.
Юра спокоен. То есть, Юра делает вид, что он абсолютно, полностью и безоговорочно спокоен. Его мир — это безбрежное море. Все корабли, что тонут внутри, не оставляют на этой глади следов.
Федя говорит: эти бабочки красивые. Одну из них он нарисовал на нём лично и подписал снизу своим именем, забраковав целое место на руке, которое теперь никак нельзя поранить. И сколько бы он не говорил, что его тело — это его дело. Когда пальцы касаются лезвий — его тело принадлежит уже другим людям. Всем тем, кто готов сжимать в руках ручки и рисовать на коже.
Одна бабочка. Вторая. Они не умирают на нём, они стираются, и только в этот момент, на какие-то секунды Юра чувствует, что всё держит в своих руках.
Он не режет себя час. Он не режет себя два. Он не режет себя уже месяц, потому что Федя выбирает не ручки, а перманентные маркеры. Потому что Федя целует его запястья и говорит: твои руки такие красивые.
Федя бы не хотел на этих руках видеть новые раны.
А У Юры кожа чешется от желания её вспороть. Убить парочку бабочек на руках и втоптать в грязь те, которые расцветают у Феди внутри. Он делится с ним самым лучшим, всеми нежными чувствами, а Юра чувствует только вину. Тоскливую медь в венах, утяжеляющую его жизнь.
Он носит лезвие в кармане, как знак того, что всё это можно прекратить. В любой момент, когда он только захочет.
(Эта видимость контроля ни о чём.)
Эта видимость того, что он всё ещё может разменять шило на мыло — красные полосы на чёрные. Раны на спиртовые чернила.
Или наоборот.
Юра носит рубашки с длинным рукавом и всё застёгивает до последней пуговицы.
Поначалу Федя говорил: купи картон, собирай из них целую бумажную цепь своих достижений. Каждый день, когда ты себе не навредил.
А Юра помнит свою улыбку и то, как эта любимая всеми жизнь втаптывала подошвой своих ботинок в землю, заставляла плеваться кровью и благодарить за то, что она есть.
Юра никогда не благодарил, никогда не любил по-настоящему. Ему кажется, он и сейчас с трудом это умеет. Просто Федя знает, как подойти и не ждёт от него чего-то большего, чем несколько разговоров о работе.
И о Косте, который оставляет послевкусие чего-то горького и уставшего. Послевкусие пропавшей еды, которая, наверное, и была когда-то вкусной, но теперь этого уже не распробовать.
У Феди очень интересный вкус на людей.
Федя даже не говорит о том, что Костя тоже прячет свои запястья. Юра замечает сам. Ему становится интересно, что Гром скрывает? Выцветшие имена тех, кто мог его полюбить? Всех тех, кого он уже потерял?
Юра не видит на своей коже имён или каких-то других знаков. На его коже искусственные декорации, защищающие от навязчивых мыслей.
Раньше Юра представлял, как вспарывает себе запястья, теперь он представляет, как отрезает крылья ненастоящим бабочкам. И как сильно они его раздражают, что если бы не суеверия и имена — Юра бы перерезал каждую.
Юру бесят эти ебучие бабочки. И Юра застегивает рубашку, чтобы скрыть старые шрамы и рисунки.
Федя держит в кармане фломастеры. Они похожи на повзрослевших детей, с теми же взглядами и желаниями, только в старых телах, на которых все имена посеревшие.
Юра не понимает, почему Федя не женат.
Юра не понимает, почему Костя мало говорит.
Юра не понимает, как они все оказываются в одном месте. Такие похожие и не похожие друг на друга.
— Что у тебя там? — Юра указывает на торчащие манжеты рубашки из-под старенькой куртки.
Костя даже забывает о сигарете в своей руке.
— Где?
— На руках, — Юра говорит о том, о чём знает сам. Как человек, что скрывает всю свою кожу.
Как человек, которого не любили и который не любил сам.
Как человек, который может сжать в кармане пальто между пальцев лезвие.
Они думают, что он может справляться только с огнестрельным оружием, но с холодным он знаком вдвое больше.
— А, там, — Костя хмыкает. — Сложно объяснить.
— А ты уж по-постарайся, — Юра улыбается.
Юра всегда улыбается.
— Есть теория такая, что не все имена, которые есть на коже, они именно про любовь. Они могут быть про дружбу. Про платоническое.
Юра издаёт "мгм", будто улавливает мысль.
— И, видимо, это ребёнок, или, я не знаю, — Костя будто бы смущён, потому что больше нет ясных мыслей, нет больше оправданий, и он просто задирает рукав куртки, расстегивает рубашку и показывает запястье. — Вот.
На коже ровно выведена бабочка. Та самая, которую Федя выводил на нём. Та самая, которая подбешивает Юру, но останавливает от действий.
Юра смотрит на копию своей руки, пока всё вокруг не заполоняется дымом.
Они с Костей об этом не говорят. У Юры нет никаких оснований. У Юры есть только Федя, который целует его запястья.
Федя, который не говорит "я люблю", но Федя, который говорит "будь в порядке".
И Юра учится быть. Учится считать эти звенья дней, в которых не происходит ничего ужасного. Он достаточно ран получает на работе, чтобы не срываться вне. И он достаточно видит в Феде значимость, чтобы ни за что не тронуть то, что подписано его именем.
Бабочка с именем Феди на руке Кости не выцветает, например так, как стирается с его кожи. И Юре не хочется думать, что это знак про них.
Это знак просто один из прочих, которые он сможет проигнорировать.
Костя с Федей и без него, наверняка, знают, что как-то связаны между собой.
А Юра так... он как рисунок на запястье — со временем сотрётся. Забудется. Исчезнет. И Федя будет целовать рисунок на запястье Кости, потому что в этом нет никакой разницы.
Юра думает, что разницы нет.
И Юра вовсе не хочет видеть в этом какие-то знаки.
— А что у тебя? — Костя слишком неожиданно кивает на его руки. Юра растерянно смотрит на пальто. За всеми этими вещами легко скрыться.
Юра с улыбкой говорит, что там тоже детский сад.
— Грёбанные бабочки, — усмехается Костя.
— Они самые, — усмехается невесело в ответ.
Они сходятся на этой нелюбви. И Костя показывает новые рисунки, которые стираются со временем. Всё, кроме имени.
Федя.
И Юра улыбается, скрывая искусственно выведенное это же имя на своей коже.
Федя.
В этом огромная разница.
Федя целует его запястья, не зная, что настоящее имя на другой, чистой и не исцарапанной руке. И Юра не понимает, чем Феде интересно рисовать этих ебучих бабочек, но подставляет кожу, чтобы не сжимать лезвие в пальцах.
И смотрит на копии рисунков на костиных руках, чтобы ни в коем случае их не испортить чем-то холодным и острым. Чем-то, что так и лежит в кармане его пальто.
